Глава 9
9 марта 2022 г., 02:18
Улитка на Фудзи пирует, Мы с тобой — трубадуры: В стране восходов мы ждём закаты, Ведь нам так п*здато. Наточим катаны, чтоб срезать флагшток.
Ведь Восток — Иуда, Его поцелуи Мне не нужны — нужны твои.
© Раздор! — Восток(Иуда)
Пробудился Паймон внезапно, да против воли собственной, впрочем, — разбудил его дромадер Боня участливый, на ухо гаркнув заботливо. — Что за?!.. — немедля рванулся мэр перепуганный, сел резко, раскрыв глаза дикие, пред собою уставился. Да оказалось, что во постели он сидит ныне, в номере отельном роскошном, в одёже своей по-прежнему, да без пиджака лишь, что на стуле рядом покоится, аккуратно сложенный. — Гр-ру! — молвил Боня радостно, отойдя на шаг от кровати да глядя на хозяина очами багряными. — Ого... — произнёс Паймон мутно, нахмурился, приложив ладонь ко лбу; да хоть и не бывало похмелья у народа рогатого опосля потребленья известного, — всё одно, ломило чуток голову у мэра ныне, невесть по какой и причине-то. — Как это я здесь... оказался... — пробормотал Паймон, глядя пред собою задумчиво. — Р-ры-р! — встряхнул головою рогатой Боня. — Калифа... — прошептал мэр растерянно, отняв длань от влас растрёпанных; а из памяти раз за разом воскрешалось платье блескучее красное, облегающее стан стройный, танцующий грациозно да чувственно, да очи тёмные, выразительные, всё бросали взгляды томные из-под длинных ресниц, улыбались лукавым прищуром. Опомнившись спустя минуту-иную, повернулся Паймон к дромадеру чёрному, взглянул на него рассеянно. — Который час-то?.. — вопросил он, смятённый да разбитый ныне, ибо никак из головы не желал сгинуть вечер минувший, сокровенный да важный немыслимо, объявший сердце тягостью едкою. Воздел Боня руку когтистую, на часы указал, что на стене покоились, круглые. — Почти полдень!! — опешил Паймон тотчас, взглянув на указанное; всполошился, с кровати соскочил нескладно, в одеяле тяжёлом путаясь, до креслица ближнего поспешил, спотыкаясь, к чемодану своему устремился взволнованно. — Ты чё не разбудил меня пораньше?! — ругнулся мэр на дромадера, чемодан раскрыв. — У меня вся рубашка мятая! Ладно, ща сменим... Да собраться бы с мыслями пуще... Чёрт бы побрал койота пустынного!.. — он задумался снова о чём-то, рубашку поспешно расстёгивая, дабы на иную, такую же, её сменить. — Не о том ныне мысли все... — пробормотал Паймон отстранённо, пред собою глядя потерянно, мрачно. — Не осрамиться б пред Они. А встреча тем временем предполагалась в ресторане некоем, — обширный, великий, да тёмный тонами мрачными, чёрными, за иным он прятался, незримый для глаза людского, высился над простором Киото крышею многоярусной, с краями загнутыми, будто у пагоды какой китайской; да вывеска длинная, каменная, что фигурою дракона вьющегося была обвита, гласила над входом: «レッドドラゴン» - Реддо Дора́гон, то бишь; да впрочем, чаще место сие звали прозвищем «Чёрная Пагода», — трепет некий вызывало оно своим видом, неуютно становилось на сердце, да чудилось, будто смотрит на тебя сия пагода, возвышаясь над всем окрест, да угроза сидит в том взгляде, безмолвие убийцы таящегося. Сюда-то и привели вскорости Паймона взволнованного с дромадером Боней двое демонов с клыками престранными, облачённые в костюмы классические; воздел мэр взгляд на высоту Чёрной Пагоды, вдохнул глубоко, успокоить силясь сердце взволнованное да оробев пред величием этаким, — а засим и прошёл чрез двери обширные, придержанные персоналом местным. Очутился Паймон в холле обширном, цветами мрачном; вправо да влево сразу зал зачинался ресторанный да клубный этакий, столики окрест стояли опрятные круглые, посетители почтенные за ними сидели ныне, галдели, вкушая яства всяческие, что приносили им японочки-официантки рогатые в кимоно цветастых, улыбаясь приветливо; музыка некая играла шумно, разнообразная да ритмом тяжёлая, но не разобрать её было особливо, эхом шибким гудела она во сводах потолков высоких, тонула будто бы во себе самой; а впереди холла, напротив входа, ступени лестницы обширной вели наверх, на этаж второй, за коим далее располагались этажи иные; да туда-то и повели Паймона ныне охранники его демонические да, видать, администратор местный, прелестница в кимоно роскошном, поклонившаяся мэру приветливо да пригласившая на лестницу следовать. Волнующийся весьма изрядно, изобразил Паймон тотчас вид важный, вздёрнув нос гордо да сжав подмышкой кейс чёрный тоненький, что дипломатом ещё зовётся, невеликий чемоданчик с бумагами; да, оказав видом таковым, что персона он важная, почёта требующая да отношения должного, по ступеням устремился мэр маленький за японкой рогатою, постукивая копытами ног козлиных по камню обширной лестницы, мрачной тоже, под стать убранству прочему, серой цветом, холодной, тёмной. Так, повела дева Паймона на этаж самый вышний, да невесть на какой по счёту, конечный али же попросту один из последних — не уразумел мэр того, спустя этак тройку пролётов лестничных проклинающий мысленно весь свет белый, всё здание сие, высотою своей чудовищное, да и вовсе всю «контору» треклятую местную, понастроившую таковых высоток: отдуваясь сдержанно да пошатываясь изнурённо, измученно, глаза Паймон пучил, кое-как продвигаясь по ступеням далее, да поминутно воздевал взгляд с удивлением на японку спокойную, что без устали всяческой восходила по каменной лестнице, сложив руки пред собою на поясе. — Да чёрт бы побрал эту башню!.. Вот понастроили!.. — прохрипел мэр тихо, кое-как передвигая ногами, отмахнулся тотчас сердито от руки Бони участливого, сим предложившего помощь. — Сам!.. — огрызнулся на дромадера Паймон, прижав к себе крепче дипломат чёрный. — Могли бы и лифт присобачить... — пробурчал он угрюмо, дыша тяжко да стремясь не отставать от японочки. — Вот нравится, видать, хренью маяться... Но вскорости осталась позади проклятая лестница, миновал путь тягостный, и вывела дева рогатая гостя сердитого в помещение некое, просторное, сумрачное, хладное; зал очередной, не шибко великий, предстал взору Паймона уставшего, и полумрак царил в нём тяжёлый, приглушён был свет основательно, пропадали в черноте углы; столиков несколько с диванами угловыми покоились во стороне левой, к стене ближе, справа также продолжались столики, да подалее сцена была невеликая, область округлая, из стены выдающаяся; и частною была сия комната, не столь просторная, сколь залы для гостей на этажах нижних, да никого из посетителей и вовсе не пускали сюда, ибо то был зал для хозяев сего заведения. Остановился Паймон измученно, едва лишь очутился вне лестницы, ступень миновав последнюю, выдохнул тяжко, согнувшись малость, засим выпрямился; и узрел он немедленно, что на диванах слева, за столикам, сидят господа некие, да пятеро их во количестве; четверо — вкруг пятого, да будто в тени его, в кимоно облачены, клыкастые, на вид жуткие, с уборами головными престранными, — не уразумел Паймон, что за конструкция это да как зовётся и вовсе, ибо не был знатоком во порядках страны сей, не интересовался никогда культурой этою; юнец был средь господ сидящих, юноша, с кожею цвета блекло-бордового, худощавый, с власами короткими светлыми; наклонился вперёд он, опираясь о диван руками обеими, воздел голову с интересом, завидев гостя, ухмыльнулся ехидно, оказав лишь пуще клыки престранные эти, что у демонов японских повелись издавна; трое следующих господ на лик были зрелыми, один — с голубою кожей, да, что называется, в теле; взглянул растерянно, изогнув с удивлением бровь кустистую; второй — статный, цвету зелёного, сдержанный да ликом серьёзный, благороден на вид, суров; третий — белый и вовсе, тощий, хищный, с очами кровавыми, обратившимися на гостя дико, будто и вовсе вот-вот кинется, вопьётся клыками в горло. Но прежде прочих воззрился Паймон на пятого, застывший подле ступеней лестницы, вниз устремляющих путь; взяв со столика бокал вина багряного рукою когтистой, перстнями златыми унизанной, откинулся барон на спинку дивана неспешно, опираясь о трость злато-чёрную, с набалдашником в виде лапы дракона, схватившей стеклянный шар, алеющий цветом насыщенным; солиден был демон, облачённый в кимоно чёрное, шёлковое, объявшее чрево внушительное, жуткий на лик, как и иные, впрочем, — да только по-иному как-то, пуще, недоброе что-то таилось во чертах тяжёлых, хитрых, в лукавом изгибе уст да в очах крупных, очерченных кругами, исчерна-лиловыми цветом; рога внушительные выдавались изо лба его, белые, вострые ввысь, да меж них во челе сидел глаз третий, вертел зрачком от двух других в отдельности; уши вострые украшены были серьгами-кольцами златыми да тяжкими, власы чёрные волною нисходили на плечи, прядями неопрятными да отдельными ниспадали на лоб, на главе же шляпа сидела некая, что издали принял Паймон за высоченный цилиндр, но приглядевшись, узрел, что нет у сей шляпы полей, — «мяньгуянь» она зовётся, да разнообразной бывает на вид; да во жестах был сей архидемон неспешен, нетороплив, основателен с этакой статусностью, да будто горбился как-то, к тому же, вперёд наклоняя стан, словно бы груз веков прожитых сидел на плечах его крепких. «Горо...» — пронеслось имя в голове Паймона невольно, робко, да и сам мэр застыл нерешительно, наблюдая за бароном солидным, за главою мафии японо-китайской, демонической, тайной, под названием «Они». А в иерархии Тьмы Нечистой тем временем обстояло так: известно, да и не раз было смолвлено, впрочем, что в низах самых шлялась нечисть без чина да титула, — то множество несметное, что именовалось нередко во глазах надстоящих «сбродом», бродягами без крова да чести, наводняющими подворотни да подвалы городов людских, да, вдобавок, массивы природные; над силой нечистой, могучестью не располагающей особливо, надстояли демоны, — то нечисть, заимевшая силы некие, но ещё не влиятельная, во круга «элиты» не вхожая; архидемоны же — то все, кто надстоял над демонами, располагающие народом да землями; однако две ниши было средь архидемонов всех: бароны да лорды. Лорды — то ангелы бывшие, падшие с Люцифером вместе; и приближённые самые, али попросту обладающие наибольшим могуществом, входили в орден Клипот, возглавляемый Дьяволом, аки элита над всеми прочими; дослужиться до лорда адова, видать, возможным представлялось, всё-таки, и тут не важно было уж, падший ты али в мире наземном рождённый; для того, дабы лордом тебя Сатана заверил, непременным условием стояла задача одолеть кого-либо из лордов адовых да все владения его себе присвоить засим. Впрочем, то на словах лишь столь просто, — знали все, сколь могущественны лорды великие, да посему порой и помышлять-то страшились свергнуть, не то, что всерьёз за то взяться. Бароны же — то архидемоны ниже лордов, наместники их да чиновники под их началом бдительным, выходцы из сброда нечистого до высот таковых; силами собственными добившиеся могущества шибкого, грызутся друг с другом за власть они, отнимая друг у друга земли, да грезят подчас о власти большей, на лордов поглядывая; лорды, впрочем, и сами не святы, делят мир наземный меж собой да порою поделить всё не могут, друг с другом бранясь да воюя безжалостно; и в том вся структура да система управленчества этакого с человеческой схожа немыслимо. Но до сих пор оставалось неясным сполна, отчего же Горо, один из пяти братьев-управленцев синдикатом сим, что прозван был ими «мафией», до сих пор бароном значится, — ибо всю Японию с Китаем совместно, что называется, «держал» архидемон, именующий себя сёгу́ном, весьма влиятельный для статуса этакого да резиденцию свою основавший в Киото, пагоду великую да жуткую, в коей ныне и происходила встреча. — Горо, глянь, — пихнул барона в колено юнец, справа сидящий, кивнул на Паймона растерянно, что стоял подле лестницы с дипломатом подмышкой да глядел на Они очами круглыми, робкими; поклонилась гостю тем временем японка рогатая, сложив длани пред грудью, объявила: «Паймон-сама прибыл, Горо-сама!» да с охраною вместе устремилась удалиться прочь. — А-а-а! — оборотился Горо к гостю напряжённому неторопливо, взглянув очами златыми да жуткими из-под тяжёлых надбровных дуг, — а бровей и вовсе не наблюдалось напрочь; ухмыльнулся Они лукаво, рукой разведя пригласительно да на столик указав сим жестом: — Проходиче, проходиче!.. — да шепеляво звучал глас его хриплый, низкий, ибо не шибко удобным было молвить с клыками торчащими; таковая особливость наблюдалась у всех Они, впрочем. — Мой дом — ваш дом! Шадичесь ш нами... — да осклабился Горо хитро, оказав клыки лишь пуще да глядя на мэра чрез прищур очей тяжёлых. — ...Паймон-чан, — добавил архидемон с усмешкою странной; остальные братья переглянулись молча, смешки вразнобой издали. Нахмурился чуть Паймон, не разумея напрочь в обращеньях местных, откашлялся тихо, с духом собираясь пуще, да устремился ко столику с видом хмурым, придерживая дипломат подмышкою; Боня подле лестницы сидеть остался, наблюдая за мэром взволнованно. — О, надеюшь, ваш не утомила лештница? — осведомился Горо тем временем, сложив руки на животе вальяжно да наблюдая за тем, как забирается на высокий табурет Паймон, возложив кейс на стол. — А?.. — воздел взгляд мэр растерянно, опёршись руками о столик да усаживаясь на табурете вычурном. — Лештница! — молвил Горо лукаво, указав вальяжно вправо, во сторону ступеней каменных, уходящих вниз. — Долог путь от низу до верху, не утомил ли он ваш? — О, ну что вы! — поднял брови Паймон, рукою взмахнул небрежно, заверил поспешно: — Чудная, чудная лестница! Столь необычно придумано! О столь многом... успеваешь задуматься, покамест по ней поднимаешься! То ваша идея? — Да, — ответил Горо, улыбаясь широко ртом клыкастым да наблюдая за мэром внимательно. — Шия лештница жнаменует вошхождение на гору Фуджи! Жнаете о такой? Паймон закивал поспешно, засим смутился, тотчас головой замотал отрицательно, — да вновь закивал, затем и вовсе запутался, не решаясь признаться, что в душе о такой горе не ведает, не искушённый в географии местной да в истории Азиатских стран. — Гора Фуджишан... — произнёс Горо снисходительно, потянувшись за бокалом, что доселе отставил на столик, — ...Швященна во Штране Жаходящего Шолнца. — О, ну разумеется, я о ней наслышан! — закивал Памон снова, руками разведя виновато. — Знаменитая гора, знаменитая! — То шратовулкан дейштвующий, — добавил Горо, вновь откинувшись на спинку дивана неспешно да не сводя с гостя взора очей пристальных, жутких. — Родилашь в огне, да и погибнет во пламени. Вошхождение на гору эту — удел шильных духом да телом. Ведь молвят, будто Фуйо-хо — мошт, швяжующий Небо да Жемлю. И коль вжойдёшь на гору шию великую — к Шождателю шумеешь приближитьшя. А по коему мошту вошходят к Шождателю? — По... коему? — вопросил Паймон растерянно, склонив голову на бок да глядя на барона в ответ. — По мошту рошта духовного да ушилия над шобою шамим. — Молвил Горо с ухмылкою. — А-а!.. — протянул мэр, опустив взгляд, засим закивал уверенно: — Умно! Умно, Горо-сама! Символично да мудро! — Ражумеетшя, — хмыкнул Они, попивая вино из бокала. Да тем временем официантки-японочки подоспели почтительно, блюда на стол поставили роскошные, вычурные, отошли на шаг, кланяясь. — Ах, да! Угощайчесь, Паймон-чан. — Махнул рукой Они на яства цветастые. — Да непременно отведайче тонкацу. А ну! — указал он требовательно да не шибко учтиво официанткам вежливым; да тотчас исполнять приказ те кинулись, возложили пред Паймоном на блюде белом отбивную с зеленью. — Да я... — протянул Паймон смятённо, глядя на угощение, — ...Не планировал... — Отведайче, отведайче с нами! Не ошкорбляйче откажом, — донеслось в ответ непреклонное, грубоватое тоном хрипящим. Вздохнув едва заметно, взялся Паймон за палочки, что пред ним возложили на пару с блюдом, кое-как устроил их в пальцах, не разумея толком, как управляться сим прибором чудным, — да подцепить кусок отбивной устремился хмуро, ковыряя кушанье с усердием на озадаченном лике. А Они тем временем тоже за банкет принялись, блюда взяли в руки, вкушать начали. — А что это?.. — осведомился спустя миг мэр, подняв брови да отковыряв нескладно кусочек отбивной поджаристой. — Ну, из чего? Из говядины, вроде? — добавил он, в обе руки взяв по палочке да образом таковым поддев кое-как кусочек махонький, вложил себе в рот засим. Да и заслышал вдруг ответ насмешливый: — Иж человечины. Воздел Паймон взгляд резко, замерев на месте да воззрившись на Горо, что вкушал отбивную такую же, глядя на гостя хитро; икнул мэр странно как-то, застывший с кусочком мяса во рту, — но засим пересилил себя, собравшись с духом пуще, прожевал кое-как, проглотил, ощутив привкус крови сырой внезапной да содрогнувшись от мурашек немедленных, спину ознобом обдавших. — О, всерьёз?.. — вопросил он с невозмутимостью деланной, стремясь, что называется, в грязь лицом не ударить. — Ну ничего себе!.. Превосходное блюдо, да-да, превосходное!.. Хмыкнул Горо с насмешкою в очах жутких, глядя на лжеца внимательно, поднёс палочками к устам клыкастым кусок мяса жареного, что на срезе, тем временем, недоготовленным оказалось напрочь, кровавым да сырым на вид, — да и вложил себе в рот под взором Паймона растерянного, оробевшего, казалось, лишь пуще; а четверо прочих Они как один глядели на мэра внимательно, уплетая вовсю мясо сие кровавое с белоснежных блюд, да подал голос засим юнец недовольно, ехидно, сощурив очи да держа палочки в пальцах стройных над тарелкой, к лицу поднесённой ближе: — Ему не нравичшя, Горо-а́ники! — Вждор, Аки́хико- о́тото, — ответил Горо беспечно, услаждаясь кушаньем, хотя, впрочем, и сам про гостя то ведал прекрасно. — Он ошкорбляет культуру нашу... — прошипел белый Они, на вид дикий, вращая на Паймона робкого очами красными да вгрызаясь в отбивную сырую. — Тебе чудитша, Рюу-отото, — молвил и ему Горо с ухмылкой, рассматривая очередной кусок, взятый палочками. — Уважения нет от него должного. — Произнёс сдержанно Они цвету зелёного, попивая из бокала чинно. — Да напротив, с уважением молвит, Изаму-отото, — скосил на него барон взгляд лукавый. — Мы от шердца да от души, а он плюёт нам в душу! — буркнул сердито демон хмурый, с голубою кожей, насупив брови чёрные да звякнув по тарелке палочками от гнева сдержанного. — О, какой же ты выдумщик, Джиро-отото! — усмехнулся Горо, жуя отбивную, на Паймона взор перевёл. Мэр сглотнул нервно, глядя в очи жуткие, златом поблёскивающие из-под тяжёлых надбровных дуг, да спохватился тотчас, уразумев всё, поддел кушанье палочками, улыбнулся нескладно, ковыряя отбивную поспешно, залепетал гласом севшим: — О, ну что вы, что вы!.. Я... не распробовал попросту!.. О, чудное яство, чудное!.. Никогда подобного доселе не пробовал!.. — да опосля слов сих, подняв брови горестно, поедать отбивную треклятую принялся мэр торопливо, кусок за куском в рот запихивая да глотая, прожевав едва. Переглянулись меж собою Они, ухмыльнувшись коварно, смешки поиздавали вновь, покивав одобрительно, продолжили спокойно трапезу. Воздел на них кратко Паймон взгляд жалобный, опустил тотчас, звук издав вдруг некий, натужный да тихий, ибо едва ли на изнанку его не вывернуло; да немедля за бокал с вином схватился, опрокинул в себя залпом, перебить стремясь вкус страшный сладковатой сырой человечины. — Что ж, Паймон-чан, — молвил Горо спустя минуту-иную, отставив блюдо на столик; мановением руки когтистой да грубой явил он трубку курительную, старинную, длиннющую, тонкую, испускающую дымок струйкой вьющейся, да затянулся неспешно, на спинку дивана вальяжно откинувшись да глядя на Паймона лукаво. — А ведаече ли вы ишторию горы Фуджишан? «Опять он со своей горой!..» — пронеслось в голове Паймона, отбивною давящегося; отодвинув от себя блюдо да отирая уста салфеткою, помотал мэр головою честно, не взглянув на Они, ибо усиленно позывы рвотные сдерживал, уткнувшись взглядом пред собою в столешницу. — Некогда... — затеял самозабвенно рассказ Горо, будто на посиделки дружеские собрались они ныне, а вовсе не для деловых разговоров; неторопливо заговорил, размеренно, гласом своим хриплым, шипящим, грубым, выдыхая чрез рот клыкастый дым табачный да сизый. — Во времена нежапамятные... шобирачель бамбука, муж жрелый по имени Такэтори но Окина, в бамбукову рощу отправилшя. И видит вдруг: невдалеке, шредь иных штеблей, штебль бамбука один... шветитшя! Ражрубил его Такэтори — да видит: лежит внутри ребёнок махонький, девчушка, во длани умештилась и вовше, таковою была она крохотной. Принёшь Такэтори домой ребёнка, да с женою раштить девчушку они решили; и имя ей дали Кагуя-Химе, «шияющая ночью принчешша». Да вырошла девочка женою рошту обычного, да, напрочив, крашоты немышлимой. Далеко-о ражошлишь шлухи о крашоте её, и вшкорошти пять принцев... — осклабился Горо хитро, рукою поводя во рассказе да источая из пасти дым табачный призрачный, струями извилистыми пространяющий себя окрест, — ...решилишь прошить руки её. Тогда дала она каждому иж них поручение: принешти ей предмет ошобливый. Да обещала, что замуж жа того лишь выйдет, кто ишполнит её поручение. Шлукавить жадумали трое иж принцев, подделки ей принешли. Но рашкрыла обман их дева, отвергла тотчаш. Четвёртый принц шдалшя, во шторм угодив шлучайно. А пятый погиб и вовше, во поишке сокровища нужного. — Оу, — изрёк Паймон сочувственно, воздев взгляд на Горо сказывающего да придерживая подле уст платочек. — Прискорбно!.. — Чёртов шторм... — пробурчал Джиро вдруг, держа пред собою тарелку всё ещё, отвернулся досадливо. — Вше планы тогда мне шбил. Округлил Паймон глаза, поглядев на юнца растерянно, да ничего не сказал, ибо продолжил Горо с ухмылкою, дымя трубкою: — Жатем, прошлышал про трагедии эти шам император Японии, да приехал вшкорошти вжглянуть на деву прекрашную. Шо взгляду первого влюбилшя в неё он, тотчаш шделал предложение руки да шердца. Но откажала ему Кагуя, шмолвила, што не иж штраны его да во дворец ш ним не может отправитшя. Общение они продолжили, но шогласия от неё на брак так и не было. — Замолчал Горо на миг некий, вдохнув дым табачный шумно да выдохнув, и взвился дым сей призрачный вкруг клыков его, вперёд выдающихся, заклубился извилисто. — Шлегли больными вшкоре её родичели, — продолжил рассказ архидемон. — А император, пишьмо получив от принчешши, повелел отнешти ответ на гору, к небешам ближайшую, да там и шжечь, дабы дым от огня донёш Кагуе шие пошлание. Молвят, будто дым шей до ших пор над горою кружитшя. Да шо временем поняла вдруг Кагуя, што чужд для неё этот мир да на Луну она должна вернучшя. — Хе-хе, вот накрыло девку!.. — усмехнулся Паймон невольно, да осёкся тут же, сжавшись как-то на табурете высоком, ибо воззрились на него недовольно четверо братьев вкруг Горо, прожигая враждебными взорами. — Не ижвештно толком, почему она на Жемле окажалась, — продолжал тем временем Горо. — То ли война шла на Луне продолжичельная, то ли иные там были причины. Но в итоге пришли за принчешшой шородичи её ш Луны, нажад жабрать пожелали. Жаль было деве покинучь тех, кто штал ей дорог, но оштавила она родителям пред отлётом подарок... а императору пишьмо отправила... да даровала эликшир бешшмертия. — Бессмертия?.. — раскрыл рот Паймон удивлённо. — Вечной... жизни?.. — да тотчас вспомнились ему слухи давнишние, кои, впрочем, оказались правдою, — о том были слухи, что Ватикану, да то бишь Папе Римскому с его приспешниками, удалось раздобыть таковое средство, чтоб заполучить себе жизнь вечную, и эликсир тот оказался не иначе как кровью ангельской, серафимовой, пусть и взятой от падшего. — Именно, — кивнул Горо с ухмылкою. — О, Фуджишан... — молвил он с придыханием, испуская из пасти дым сизый да запрокинув голову медленно. — «У твоих шклонов мы жабываем о шмерти»... — молвил он с печалью тайною, помолчал немного, глядя в потолок тёмный очами пронзительными, жуткими, да трубку держа во когтистых пальцах, засим вновь поглядел на Паймона растерянного, продолжил рассказ: — Минуло тогда время некое. Императора Китая увлекла молва о горе великой. Шообщили ему, будто гора шия жа одну лишь ночь вождвиглась шама шобою, и помышлил тогда император, што, быть может, шама гора Фуджи и рождает напиток бешшмертия. И штр-рашно вожжелал император напиток шей, ибо жутко он бешшмертия жаждал. На кораблях уштремился он вшкорости во Штрану Вошходящего Шолнца. Буря нагрянула на них во дороге, и шражалшя ш ней император отчаянно, да победил, выштоял. Миновал шторм жуткий, и ужрел тогда импратор шо швоею командой величешственную гору Фуджишан, белошнежную, неижмеримо прекрашную, вждымающую вершину в небо пошередь проштора природного. Приштали лодки корабельные ко брегу, и уштремился император шо шлугами ко горе прямиком. По шнегу белому штупала процешшия в жолотых одеждах, долог путь их был немышлимо, да вырвался вперёд император, подгоняемый жаждой жгучею получичь желанное, оштавил пожади процешшию, утопая во шнегу да брошаяшь вперёд вшё пуще. Обнаружил он вшкорошти шей напиток бешшмертия, решил, что во ишточнике водном он, што впереди жвенел водой прозрачною, да не обратил император внимания на тела крылатые, што, поверженные, окрешт лежали, кровью алою жалив ишточник. Так и пожнал он первым жизнь беж штарошти. Но когда догнала швита швоего императора, ужрела тотчаш, что лежит на шпине он ш улыбкою на шчаштливом лике, не живой отнюдь, мёртвый. Пожнал он жижнь вечную, но чрез Шмерть. Закончил рассказ свой Горо, замолчал, так сидел с минуту, дымя трубкою под взором Паймона растерянного; затем вопросил с ухмылкою, рукой поведя: — Жнаече, Паймон-чан, кто был император тот? Нахмурился мэр чуть, глядя на барона в ответ, помотал головой отрицательно. — Я. — Ответил Горо, ухмыляясь гордо да хитро. Да вновь округлил Паймон глаза с удивлением, таращась на архидемона жуткого. — Вы... людьми были?.. — вопросил он в итоге сбивчиво. — Ражумеечшя, — кивнул неторопливо Горо. — И когда я покинул тело, тогда душа моя обрела иной облик. А брат, што погиб во поишках шокровища для принчешши с Небеш... ждал меня подле. — Это я был. — Пояснил Акихико хмуро, скрестив руки на груди да мотнув чуть головою рогатой. — Удалошь мне удержаться в мире нажемном подольше, ибо жаждал я, дабы шмогли кёдай добрачьша до эликшира этого. — А там уж и мы подошпели, — молвил Джиро хитро, прищурив очи да блюдо отставив на стол. — И вшех наш обратил Горо-аники. — По нраву ли вам пришлашь лештница? — осведомился Горо засим, будто забыл напрочь, что уже вопрошал подобное. — Д-да!.. — ответил Паймон с недоумением, сбивчиво, кивнув утвердительно, с толку сбитый рассказом минувшим да во все глаза глядящий на демонов страшных, на людей бывших, поедавших ныне человечину мирно с белоснежных блюд. — Я ж сказал!.. — Жнаменует она путь до Бога, — добавил Горо, глядя на него внимательно, с насмешкою в очах жутких. — От нижу до верху шамого, — да жестом в воздухе вычертил линию наискось снизу вверх. — Вы покорили путь этот, Паймон-чан, пождравляю, — обнажились пуще в улыбке клыки вострые, да и закончил Горо жуткий, вальяжно сидящий на угловом диванчике да опирающийся о трость золочёную, молвил, глядя в упор очами страшными из-под тяжёлых надбровных дуг, в улыбке расплывшись коварной да источая из пасти дым сизый, вьющийся вкруг клыков, вперёд выступающих шибко: — Я тот Бог. Не по себе люто стало в одночасье Паймону от слов таковых да под взором очей, белками блеклых, но пронзительных златом зрачков; глядел мэр на Горо в ответ, сжав невольно во руках сиденье табурета высокого, напряжённый под взглядами пятерых братьев-Они, что ухмылялись недобро, жутко; засим откашлялся нескладно, оправив узел галстука, да молвил, улыбку изобразив беспечную: — О, так и чудесно это!.. Знать, могущественны вы да сильны, великий Горо-сама, так за тем и пришёл я! — Што ж, и правда! К делу перейчи уже надобно, — кивнул неторопливо Горо, повёл рукою во сторону невеликой сцены, что невдалеке от сего столика была подле стены самой. — Пожалуйче, Паймон-чан. — Э-э... — Паймон обернулся поспешно, вновь на барона взглянул растерянно, указав на сцену чрез плечо да напрочь не уразумев, на кой и вовсе ему туда надобно; но согласился быстро, не стал перечить, с табурета слез кое-как, взял дипломат со стола да устремился ко сцене маленькой под взорами Они насмешливых. А на сцене той тем временем находилась стойка высокая, трибуна, то бишь, али кафедра для оратора молвящего; за неё-то и пригласили Паймона, да прошёлся мэр за сию кафедру, взобравшись на бортик сцены, но узрел тотчас, что шибко велика сия стойка для росту его малого. Поджав губы недовольно, скептично, взглянул Паймон на Они засим. — О, прошу проштичь меня! — усмехнулся Горо в ответ на взор недовольный этот, трубку курительную убрал во всполох, в ладоши единожды хлопнул; да тотчас ступени из тверди сцены воздвиглись подле кафедры самой, от малой до вышней очередью. — Благодарствую, — бросил Паймон хмуро, вновь смешки заприметив известные, взошёл на ступени эти, возложил на трибуну кейс пластиковый, раскрыл, бумаги из нутра его выудил, документы, видать, али иные записи. — Итак, господа, — молвил он официозно, ровно, глас повысив да разбирая листы в руках. — В чём же ныне состоит предложение моё вам. Ведаю я превосходно, сколь влиятелен да могуществен синдикат ваш, Горо-сама да глубокоуважаемые... — мэр поднял голову, воздев взгляд равнодушный на Они, — ...родственники. — Закончил он фразу скептично, вновь на бумаги обратил свой взор. — Мне нужны таковые умельцы. Мастера управленчества. Я намерен расширять владенья собственные, но у меня не хватает кадров. Посему, сотрудничество я вам предлагаю, покровительство моё вам да защиту надёжную, ибо лорд я адов да властью располагаю обширной. От вас же жажду я исполнения регламента, заверенного Господином Наипервым, да субординацию во взаимоотношениях наших. Вам — «крыша» прочная, статусность, мне — ваша верность да послушание распоряжениям от моего лица. Детали этого также обсудим далее. Но ныне расскажу вам сначала, какие плюсы ожидают вас от сотрудничества со мною. Итак... Засим, во рассказы пространные пустился Паймон серьёзный, вещая с кафедры точно какой депутат, во бумаги пред собою поглядывая да брови сдвинув для важности пущей; и слушали его Они молча, внимательно, с ухмылками на устах звериных, переглядывались порою друг с другом, но, казалось, всерьёз обдумывали предложение этакое. Да вдруг заслышал Паймон в одночасье, осёкшись тут же да воздев взгляд с бумаг растерянно: — О, Паймон-чан, минутку!.. Да и узрел удивлённо мэр, что Горо, смолвивший сие внезапно, оборотился во сторону, разведя руками с улыбкой довольною, да и остальные братья оживились пуще; ибо прошли в зал полумрачный гейши некие, напудренные, рогатые, нежданные Паймоном напрочь, этак девять их было в количестве, облачённых в кимоно цветастые, с веерочками в руках изящных да с причёсками «шимада» обширными. — Долгожданные! Проходиче, проходиче, крашавицы! — поприветствовал девушек Горо, руками поводя пригласительно, покамест рассредотачивались гейши вкруг диванчика, обступая баронов молча, изящные, прелестные, стройные. Да и поперхнулся вдруг Паймон невесть чем от неожиданности лютой, закашлялся, таращась на толпу эту дико: ибо там, с краю правого, махали ему радостно руками под шумок Хасим да Рудракша напудренные, облачённые в одёжи женские, под стать гейшам прочим; ростом не шибко великие, стояли они вдвоём, веерочками прикрываясь опасливо, да и замаскированы-то были недурно, с причёсками японскими этими да без бород ныне; Хасиму, к тому же, очки солнечные нацепили на нос, дабы очи незрячие скрыть так пуще; а Джамала с собой не взяли, — видать, не шибко сошёл бы за девицу комплекцией крепкой; но средь охраны он оказался, впрочем, средь той, что привела за собою гейш: засунув в рот клыки бутафорские, дабы сойти за местных, стоял он подле лестницы с двумя Они, во костюме, под стать им, да в очках со стёклами чёрными, следил за ситуацией молча, суровый ликом да с кожей багряною, нарочно хною окрашенной. Но то ещё полбеды было, впрочем; прекратив махать руками неистово, указывать хадимы от себя вправо принялись, на деву, что стояла подле; перевёл Паймон опешивший взор свой на гейшу стройную, высокую пуще прочих, — да и напрочь дар речи утратил, тараща глаза округлившиеся; ибо взглянули из-за веерочка вычурного очи знакомые, тёмные, очерченные на манер египетский, — Азазель, то бишь, подмигнул товарищу из-за взмахов веером, без бороды своей был он ныне, лишь пуще под девицу раскрашенный, да к тому же, округлости две поддельные сидели на гуди его под тканью кимоно шелкового. — Што шлучилошь, Паймон-чан? — вопросил Горо участливо, с ухмылкою наблюдая за мэром, что застыл на месте, за кафедрой, не в силах поверить в увиденное. — Я... Э... — попытался Паймон хоть слово молвить, закашлялся снова, тягая галстук за узел тугой подле ворота, вопросил хрипло, кивнув на прелестниц разбито: — А зачем тут эти гейши, Горо-сама? — О, это не гейши, Паймон-чан, — ответил барон лукаво, склонив голову на бок да глядя на гостя хитро. — Это юдзё, — добавил он засим, покуривая трубку дымящуюся, вновь во руке возникшую. Будто хладом каким окатило Паймона тотчас; глянул мельком он во сторону Калифы лукавого, что нисколь не изменился в лице опосля слова смолвленного, спокойный стоял средь прочих, — да очи тёмные из-за веера внимательно глядели тем временем, следили серьёзно за Они жуткими, не беспечные отнюдь, не весёлые, вопреки улыбке на устах алых. — Ох, вот как?.. — молвил Паймон в ответ гласом севшим. — Крашавицы, не так ли? — оборотился назад Горо неспешно, обвёл прелестниц рогатых жестом вальяжным. — А их у меня штоль много, што и не ведаю даже по именам да лицам! — он засмеялся хрипло, сотрясая чёрную бороду. — Вшякий раж будто впервые! Нежнакомки и вовше!.. О, милаш-шка! — заприметил вдруг Горо Хасима невысокого, взглядом выцепил, заинтересовался невесть отчего. — Маленькая!.. Пойди шюда, пойди к швоему императору! — поманил барон рукою ласково, вперившись взглядом в «прелестницу». Уразумел Хасим спустя миг, что это к нему обращаются ныне, обмер тотчас, застыв на месте да икнув тихо со страху лютого; да после и повиновался отчаянно, прошёл робко, прикрываясь веером, да позволил рукам мужеским, вежливым ныне, учтивым, усадить себя на диван угловой, меж Акихико да Горо, вплотную к последнему. Сел так Хасим оробевший, сжавшись шибко да коленки нагие сдвинув, взглянул невольно из-за очков солнечных на Они обширного, великого, жуткого, возвышающегося над ним опасно. — Как жовут чебя, маленькая?.. — осклабился Горо жадно, пожирая несчастного взором очей жутких, да рука его тяжёлая скользнула неспешно по бедру «прелестницы», легла на колено тощее, жаром одарив немедленно. Пискнул странно как-то Хасим опосля такового касания, сжался лишь пуще, втянув голову в плечи, пробормотал не своим гласом, по-женски тоненьким: — Х... Х... Харука, Горо-сама... — Чуде-ешно... — протянул Горо бархатно, да воздел взгляд на Паймона растерянного, молвил мирно: — Продолжайче, Паймон-чан! Продолжайче! — Пищалка!.. — шикнул Джамал невольно, тихо, встревоженный картиною этой, но виду не подал особливо, огляделся опасливо, продолжил стоять, сложив руки пред собою на поясе, напряжённый да мрачный. — Л... ладно... — произнёс Паймон тем временем, смятённый люто, постарался собраться с мыслями, хоть и выбило его из колеи явление внезапное этакое; помыслив мельком, что, видать, план есть у Калифы некий, иначе б так просто сюда не сунулся, вдохнул Паймон глубоко, выдохнул, воззрившись на документы в руках, откашлялся снова, помедлив чуть, да засим и продолжил речь прерванную, безуспешно пытаясь не запинаться да не сбиваться с мысли, что отныне получалось плохо. Да оттого ещё терял мэр поминутно мысль, что всё бросал ненароком взгляды быстрые на Азазеля треклятого; избрали к тому времени Они себе девиц, по нескольку усадили рядом, краем уха лишь оратора слушая, ибо отвлекались на ласки рук женских, что оглаживали их по плечам любовно; а Калифа же, расхаживая прежде с девами, по итогу присел на спинку дивана кожаного, прямиком позади Горо, элегантно держа спину стройную да прикрываясь веерочком вычурным; барон же страшный к Хасиму робкому всё обращался, оглаживая его по коленкам, да поминутно в беседе той вопрошал имя снова, забывающий его раз от разу. ...Закончил Паймон речь свою вскорости, сложил пред собой документы, опёршись руками о стойку, воззрился на главу синдиката преступного выжидательно да с серьёзным ликом. Тот завидел сие, отвлёкся от Хасима бедного, прежде шептавший ему на ухо непристойности некие, от коих алел хадим люто румянцем на щеках напудренных, закрываясь веерочком безуспешно, ибо всякий раз отвращал опахало сие от его лика палец указательный когтистый руки грубой мужеской. — О, превошходная речь, Паймон-чан! — осклабился Горо немедленно, в ладоши захлопал размеренно; да вторили ему Они прочие, поглядывая на мэра насмешливо. — Предложение ваше любопытно вешьма! Да вижу, што нужда ваша во шоюжниках вешьма внушительна. Неужто не хочет никто? — Ну-у... — протянул Паймон недовольно, пожав плечами да руками разведя досадливо, ибо не хотелось в том признаваться. — Вшё, што шмолвили вы, то, ражумеечшя, ладное, — продолжил Горо вальяжно, облокотившийся о спинку диванчика, прямиком подле Азазеля, что сидел позади, наблюдая за бароном внимательно. — Но коль хотите вы, штоб шоглашился я непременно... — Что за условие? — немедля вопросил Паймон, глядя на архидемона хмуро. — О, шущий пуштяк! — махнул рукою Горо, покачивая золочёной тростью, упирающейся в тёмный пол. — Я не попрошил бы о том, чего вы не в щилах дать! — И что же вы хотите за свою преданность? — осведомился Паймон ровно. — Птички напели мне, — осклабился Горо хитро. — Да молва уж идёт вовшю... Што ш Калифой вы общение водите ш не штоль давних пор. — Н-ну?.. — нахмурился мэр, не ожидавший напрочь, что об Азазеле речь зайдёт ныне. — Коль вшерьёж нужна вам помощь от наш надёжная... — улыбались уста клыкастые, лукавые, хищные. — Отдайче мне Калифу, Паймон-чан. Опешил Паймон тотчас, услыхав таковую просьбу, застыл на месте, да глянул быстро на Азазеля прямиком за Горо; сидел Калифа на спинке дивана плотного, обмахиваясь веерочком пёстрым, да глядел на мэра серьёзно очами тёмными, гордый прямою осанкой, бесстрашный, пристальный. — В смысле... В смысле «отдайте»?.. — вопросил Паймон растерянно, переведя взгляд на Горо. — Того... того самого?.. — Он один у наш! — развёл руками барон снисходительно. — Так и што же неяшно вам во прошьбе ожвученной? — З-зачем он вам?.. — проговорил мэр с трудом гласом севшим, вцепившись пальцами во крышку кафедры, по краям обоим. — И почему вообще вы у меня это просите?.. — Видиче ли... — опустил чуть голову Горо, глядя на гостя из-под тяжести дуг надбровных да напрочь не замечая и вовсе, что заприметил Хасим тем временем камень драгоценный внушительный, чароитовый, во перстне златом сидел он на руке той, локтем коей опирался барон о диванную спинку, вблизи от хадима маленького; отошедший понемногу от страха да робости, оживился Хасим, в чароит взглядом вперился, на Горо жуткого взор воздел, на перстень поглядел по-новой, — да и потянулся затем осторожно, озираясь взглядом, дабы не завидел никто преступления, протянул руку тоненькую, когтем подцепил за край драгоценности чуточку, ковырять с усердием принялся, да с мастерством вора истинного, коим, впрочем, и являлся по сути; не ощущал Горо стараний сих, на Паймона смотрел он, вещая далее. — Видиче ли... Неуловим Неприштупный Калифа... Не ведаече вы, по вшему шудя, да рашшкажу тогда. Я не единштвенный, — развёл рукою Горо, сжимая набалдашник трости. — Не единштвеннный, кто жаждет иждревле ижловить этот Ветер Пуштынный. Множество наш таковых, кто пыталишь вжять его дворец, што в Аль-Кахире. Но неприштупна шия крепошть напрочь, не подштупитьшя к ней, не выцепичь вжглядом ш ижнанки. Шпециальная она, эта крепошть. Ш умом вождвигнут Калифат великий. «К тебе не пробьёшься тут» — прозвучал из памяти Паймона вдруг глас собственный. «Верно! — ответил гулко вослед глас Азазеля весёлого. — Ведь дворец мой — то крепость моя!» «Крепость... Крепость возводят обычно, дабы от внешнего себя охранить, от угрозы какой-то»... — Гонялишь жа Калифой в пуштынях... — продолжал Горо тем временем, глядя на мэра внимательно под взором Азазеля напудренного, позади сидящего. — Но это точно как ловичь ветер. Бежушпешно. Юркий, быштрый, точно жмия пешчаная!.. — Да зачем вам... ловить-то его?.. — растерялся Паймон напрочь, не разумея речей сих, не ведавший и впрямь доселе, что, оказывается, охоту ведут за Азазелем многие из архидемонов сильных, — но зачем?.. Зачем?.. — О, видали мы... — переглянулся с братьями Горо хитро, — ...как шкладно танцует он, жнойный, жаража этакая!.. Хочу я... — и раскинул руками он вальяжно, указал себе на чресла небрежно, прихлопнул по ним, осклабившись похотливо, гадко, — ...штоб подо мной штанцевал он теперь! — молвил Горо под одобрительные смешки братьев, засмеялся и сам хрипло, грубо, глядя на Паймона опешившего. Будто водою хладной окатило Паймона немедленно, в жар бросило тотчас, во ногах слабость поселилась некая; но да ничего не успел мэр ответить на речь сию страшную, ибо выпал вдруг камень чароитовый из перстня златого да крупного; осёкся Горо, прекратил хохот гадкий, воззрился с недоумением на Хасима внезапного, что вперёд подался, перехватив на лету сей камень, да и ринулся прочь с дивана, вскочив резво да хвостом вильнув. — Это што ещё жа новошти?! — загрохотал Горо, вытаращив глаза вослед да повернувшись вправо; но замолк, опешив, ибо заслышал на ухо вкрадчивое, полушёпотом бархатным смолвленное: — Много хочешь — мало получишь!.. Да и тотчас узнал Горо глас знакомый, лукавый, хитрый; ёкнуло сердце жестокое во груди болезненно, да обернулся резко барон на Калифу улыбчивого, что прежде нагнулся к нему бесстрашно, а ныне выпрямился, на спинку дивана вскочил; да под взорами Они, поражёнными напрочь, прыгнул чрез них Азазель, кувырок исполнив, да во вспышке дыма чёрного призрачного предстал пред всеми во наряде ином, остановившийся подле кафедры да обернувшийся к демонам, — в костюме был он закрытом, в сюртуке известном, вернул себе бороду, да власы его во хвост были убраны, перетянуты кольцом златым. — Калифа-а!.. — выдавил Горо хрипло, таращась на явление дико; да и Паймон обомлел не менее, округливший глаза из-за трибуны на товарища храброго. — Цел, тупица?! — рявкнул Джамал тем временем, схватив бегущего Хасима за руки; завизжали вразнобой юдзё, убегать кинулись, побросав веерочки да взметая полы кимоно цветастых; подоспел и Рудракша, глядя на товарищей с интересом искренным. — Смотри! — воздел Хасим на бегу руки, показал чароит Джамалу. — Машалла-а-а, какое богатство!.. — На кой чёрт тебе этот камень, когда деньги у нас не в ходу?! — воскликнул хадим суровый, остановив товарища, встряхнул грубо за плечи. — На тот же чёрт, что и тебе было нужным то злато во палатке Хозяина! — проканючил Хасим, прижав чароит ко груди крепко-накрепко. — Хозяин! — указал Рудракша во сторону Азазеля тотчас. — Сам разберётся, у нас своё тут! — буркнул Джамал, кинжал из кармана выудив, ибо воззрились на тоицу сию охранники жуткие, прежде растерявшиеся средь толпы девиц, бегущих мимо до лестницы. — О, надим мой... — молвил Калифа гордый Паймону, улыбнувшись чуть да не взглянув на него покамест, ибо на Они смотрел внимательно, без страху всякого. — Не ведаешь ты, видать!.. — да сощурились очи тёмные насмешливо, наблюдая лик Горо растерянный. — «Солдаты наёмные стреляют не слишком усердно»! — А ты вшё шо швоими пришкажками... — подал голос Горо, совладав с удивлением да стиснув крепче набалдашник трости в когтистых пальцах. — Нашлышан, нашлышан... — он ухмыльнулся косо, наблюдая Калифу стройного, взглядом твёрдого, с улыбкой бесстрашною. — Да нелештно ты што-то обо мне отжываешша... Пушьть и чином ты выше... Да однако же и я — чин. Я шёгун да император китайшкий, и почёта к шебе я требую. Видишь? — указал барон на шляпу свою высокую, «мяньгуань» зовущуюся. — То жнак управителя. Да ведаешь, што ожначает? «Шын Неба». То-то. — Да вырядись хоть в белый шёлк... — ответил Азазель на это, глядя на архидемона внимательно да взглядом хладным, — ...Тень будет чёрной. — О, — нахмурился Горо под взорами братьев растерянных, что не ведали напрочь, на месте сидеть али ловить неугодных надобно. — Жначит, ты ведачь должен... — хмыкнул барон с угрозою, молвил, разведя вальяжно руки: — Коль хожяин любит на барабанах играчь... гоштям танцевачь приходитшя. А ты во моём ныне доме. — Да и рявкнул Горо вдруг страшно, оскалившись будто зверь дикий: — Так танцуй же для меня, Калифа!! И со словами этими ринулся он вперёд стремительно, ощетинив когти вострые да устремившись схватить наглеца; но да тотчас сорвался с места Азазель внимательный, увернулся, к Паймону подскочив за трибуну, схватил его быстро, подмышкой у себя устроив будто мешок с чечевицей, прочь кинулся далее, умело ускользнув от Они прочих, что поспешили в подмогу брату. — Ты чё!!.. — возопил Паймон тут же, руками замахал сердито, задрыгал ногами козлиными. — Отпусти!! — Некогда, некогда, друг мой!.. — ответил на бегу Калифа, поравнявшись подле лестницы с шайтанчиками да с Боней взволнованным, что там же ждал, переживая за хозяина искренно; одолели уж охрану слуги, шибко юркие для высоких Они, да и кинулась сия компания вниз по лестнице, перепрыгивая чрез ступени ловко. — Шхватичь!! Шхватичь немедленно!!.. — завопил громогласно Горо, остановившись посередь невеликого зала да потрясая золочёною тростью; а братья прочие разом за беглецами бросились, на ходу катаны выхватывая из всполохов дымовых да призрачных. Отдышался Горо спустя минуту-иную, тяжко плечи вздымая дыханием, жуткий ликом, стоящий сгорбившись, — да засим по коридору устремился открытому, что из зала шёл справа от лестницы; подоспев к одному из окон, воззрился Они наружу, коснувшись стены руками, да и узрел с досадою, что выскочили Калифа с товарищами из Чёрной Пагоды, из дверей парадных, устремились куда-то прочь. Помрачнел тогда лик Горо жуткого, лишь пуще страшным соделался, чернеющий кругами окрест очей звериных, — да и задрожали вдруг стены пагоды, заходили ходуном, задвигались. ...Высыпала тем временем компания беглецов на улицу, да и узрел Паймон, болтающийся под рукой Азазеля да вопящий ругательства, что стоит у тротуара знакомая рикша, ожидает хозяев. — Шеддим красноокий! — молвил на бегу вдруг Калифа, обернувшись к дромадеру чёрному, что подле бежал взволнованно. — Ныне ты поведёшь наш транспорт! — Гр-ру! — встряхнул Боня головою рогатой, согласившись уверенно. — Ракша! — окликнул засим Азазель Рудракшу. — На шеддима залазь! — Понял, о повелитель! — откликнулся хадим немедленно. — О Хозяин, верните нам наружность прежнюю! — воскликнул Хасим вослед, руками подол кимоно придерживая да кое-как поспешая за всеми. — Верно, — остановился Азазель подле рикши, ногою скорей притопнул; да тотчас прежними стали Хасим, Джамал да Рудракша, возрадовались сему немерено, да не стали медлить, впрочем: залез Боня в оглобли, руками за них взялся крепко, готовый срываться с места да присевший сперва, дабы Рудракша на него вскарабкался; Джамал уселся на сиденье красное, схватил Хасима за шкирку, на себя усадил сурово; вцепился в него слуга маленький со всей силы, прижавшись боязно, взглянул на товарища робко, да лик мрачный в ответ узрел; а Калифа сел рядом, усадив на колена себе Паймона, что опешил знатно, не ожидавший такого напрочь. — Ялла!! — приказал Азазель немедля, взмахнув рукой повелительно; да и сорвался дромадер Боня с места, вперёд ринулся, всхрапнув шумно, — да и вовремя, ибо выхлынули из дверей обширных Они оскаленные, с катанами наперевес наточенными, готовыми устремиться в дело. Шумно выскочила деревянная рикша на дорогу проезжую, понеслась неистово, огибая машины да люд; и обернулся Калифа вдруг, заслышав грохот страшучий, содрогнувший округу люто, примеру хозяина и хадимы засим последовали, да и Паймон встревожился, стиснувший товарища за ткань плотную на груди, за сюртук чёрный, исписанный вязью златою. И узрела компания беглецов в тот же миг, как накренилась во сторону Чёрная Пагода, зашевелилась, задвигалась, над твердью земною приподнялась пуще, выдирая из почвы лапы страшные, с паучьими схожие, но, видать, механические, цвету чёрного; пошатнувшись на месте да разминая сии конечности, оборотилась Пагода за рикшею махонькой, взирая вослед ей очами незримыми, да и устремилась за повозкою жутко, медленно, передвигая паучьими лапами над житием городским оживлённым. — Срань господня!!.. — выдал Паймон опешивший, тараща глаза на зрелище, на то, как высится над всем окрест крыша многоярусная да чёрная, качаясь из стороны во сторону. — Спокойно, — Калифа отвернулся обратно, вперёд устремил взор серьёзный. — Под контролем всё, друг мой. — Слушай, ты мне тут не приказывай!! — взбеленился вдруг мэр, перевёл взгляд гневный на товарища. — Я!.. — да и осёкся тотчас, замолчал разом, воззрившись на друга растерянно; вперёд смотрел Калифа гордый, нисколь не страшащийся угрозы лютой, что грохотала суставами вслед за рикшей; озарён был точёный лик его солнцем закатным, оранжевым, чей луч лишь пуще подчёркивал стройность худощавых черт, трепетали по ветру власы тёмные, собранные во хвост да открывшие сим лик сполна, оказавшие взору стороннему серьги-кольца златые, сверкучие; да тонули отсветы солнца закатного во черноте рогов матовых, восходящих из чела да ввысь, чуть хмурились брови строгие, борода на ветру подрагивала, вперёд выдающаяся, горд профиль был носом горбатым, столь характерным для типажа восточного, да очи выразительные, окрашенные на манер египетский, глубоки были цветом земли южной, тёмной, изнурённой палящим солнцем, смотрели внимательно, мудрые, печалью тайной исполненные, источали силу великую, закалённую веками прожитыми да несчастьями минувшими многими. Застыл так Паймон, вцепившись рукою во сюртук, златом шитый, да глядя на Азазеля молча, уразумел вдруг, что держат его, мэра, вкруг пояса руки стройные, грациозные да, одномоментно, сильные, смутился тому люто, заалев на щеках румянцем. А Калифа очнулся от мыслей тайных, опустил голову, поглядел на Паймона приветливо, улыбнувшись слегка да воздев брови чёрные, вопрошая без слов о том, что же хотел смолвить товарищ прежде. — Я... — выдавил Паймон робко, хрипло, прямиком во глаза ему глядя. Да засим опустил взгляд, отвёл во сторону, смешался да спросил вполголоса: — Под контролем?.. В смысле?.. — Гляди, друг мой, — кивнул с улыбкою Калифа куда-то прочь. Нахмурился Паймон, не уразумев напрочь, обернулся, приподнявшись малость, окрест поглядел, на тротуары местные, что проносились мимо стремительно; да и узрел мэр спустя миг-иной размышлений усердных, увидал растерянно, что песок некий внезапный барханами невеликими многими рассыпан ныне по улицам града, да не похож сей песок на местный, цветом охристо-бежевый, перебегает песчинками махонькими под ветерком несильным, доселе в местах сих не виданный. — Это... что?.. — оборотился Паймон к Калифе. — Я продумал заранее, — улыбнулся тот мирно, вперёд взирающий снова, покачиваясь чинно во дрожащей от поездки рикше. — Вряд ли хочется тебе, надим мой, долго маяться с погонею нашей. Да и взвились вдруг, опосля слов его тотчас, из песка пустынного, по тротуарам развеянного, смерчи чёрные, заклубились меж собою дымом неистовым, багровея очами множественными; шеддимы, духи пустынь наземных, из песка иссушённого вздыбились, пронеслись пеленою по улице, объяли громадной волною конечности Чёрной Пагоды, закрутились, сбивая с толку; замедлило ход здание жуткое, да повело его немедля во сторону, ибо вихрь шеддимы знатный затеяли, увлекая сим ветром по кругу; а иной ураган тем временем объял рикшу сполна, вкруг завился, алея огнями очей беспорядочных, жутких. — Калифа-а-а-а!!!... — заслышали сидящие в рикше, обернулись невольно; а то падала Чёрная Пагода, огласив окрестности воплем из уст Горо жуткого, да медленным было падение, неотвратимым, скорбным, ибо подкосились лапы паучьи, не удержали громаду тяжкую. С грохотом оглушительным, шумным, рухнула Пагода наземь, прямиком на дома жилые, — да не повредила притом нисколь, ибо пала в ином надпространстве, взметнув в воздух клубы пыли дорожной да распугав горожан сим вихрем. Но да сомкнулась в тот миг окончательно чернота смерча неистового вкруг рикши стремительной; вскружило окрест лишь пуще, и зажмурился Паймон невольно, уткнувшись ликом во грудь Калифы да прижавшись к нему с опаскою; а когда раскрыл глаза, отвернувшись да взглянув вокруг, — узрел с удивлением сдержанным, что стоит ныне рикша посередь песков пустыни некоей, далеко-далеко от Японии; да заката тут покамест нет, в зените солнце царит палящее. — Сахра. — Объявил Азазель беспечно, мирно, в тишине да покое местном, столь оглушительном опосля суеты городской шумливой. Рассредоточились окрест шеддимы чёрные, прекратив обращать свой смерч, фигурами зловещими разошлись вкруг рикши, глядя молча на хозяина очами багряными. — Всё, пусти! — вознегодовал Паймон снова, отпихнулся от Калифы поспешно, с повозки спрыгнул, шаркнув глухо копытами ног козлиных по песку горячему, коричневато-охристому. — Ты совсем сдурел?! — обернулся мэр сердито на Калифу, оправив пиджак досадливо да наблюдая, как нисходит Азазель с рикши чинно, становясь поблизости; Джамал спихнул с себя Хасима тем временем, спрыгнул следом, усмехнувшись грубо тому, как шлёпнулся слуга маленький во песок пустынный, ойкнув горестно да растянувшись вниз лицом беспомощно; отпустил дромадер Боня оглобли из рук когтистых, помог Рудракше слезть с горба своего, подошёл к Паймону участливо, взволнованный его гневом шибким. — Ты с хрена ли сорвал мне сделку?! — затряс Паймон рукою, указуя на Азазеля злобно, что глядел на него сверху вниз, улыбаясь приветливо. — Я говорил тебе!! Говорил!! «Не суйся к Горо»!! «Не ходи за мной»!! А ты!! Ты!!!.. — Маале́ш, — молвил Калифа мирно, склонив голову на бок да сложив ладони мягко, ко груди прижав чуть. — Не гневись на меня, надим мой. — Да какой «маалеш»!? — взбеленился Паймон лишь пуще, уразумев неведомым образом значенье сказанного. — Я всеми силами стремлюсь до высот добраться, карьеру построить складно!! У меня и так нихрена не выходит!! А тут ещё ты!! — он отвернулся гневно, отойдя на пару шагов, поставил руки на пояс, головой покачав разозлённо, сплюнул невежливо прямиком во песок. — О! Не нужно так, друг мой!.. — сдвинул брови Калифа взволнованно, с возмущением сдержанным, протянув к мэру руку да вперёд чуть подавшись ближе, на плевок указал сим жестом. — Оскорбил ты пески великие таковым деянием! Не... — Да к чёрту пески твои!!! — аж на месте Паймон подпрыгнул, истерично замахав руками да заставив Азазеля отшатнуться поспешно, прижавшего руку ко груди опасливо да с недоумением воздевшего брови. — А меня не оскорбил ты?! — обернулся к товарищу мэр злющий, снизу вверх на него взирая очами дикими. — А если б и вовсе поймал нас Горо?! — Иншаллах! — воздел руки Азазель к небесам беспечно, улыбнувшись мирно. — Я те дам «иншаллах»!! — погрозил мэр кулаком ему грубо, возмущённый люто таковым поведением. — Ты издеваешься?! Да я был на волосок от удачи!!.. — И что ж, всерьёз меня продал бы? — вопросил вдруг Калифа спокойно, опустив руки медленно да глядя на мэра беззлобно. — Я!.. — да и осёкся Паймон немедля, прекратив трясти руками да истерить во гневе, замер, на шаг попятившись да глядя на друга в ответ. — Нет... — произнёс он спустя миг-иной, совладав с растерянностью, молвил ровно, спокойно, мрачно: — Нет, конечно же нет, ты что. — Ну а зачем же тогда твой гнев? — улыбнулся Азазель печально, подняв брови чёрные. Нахмурился Паймон озадаченно, задумавшись над словами сими, уразумел, что прав Калифа в том, ведь не стал бы на его, мэра, сторону Горо хитрый без Азазеля во руках своих. «Хочу я... — раздалось эхом неприятным из памяти, — ...штоб подо мной штанцевал он теперь!» Ёкнуло во груди в одночасье сердце, забилось гулко, тревожно, болезненно; вздохнул Паймон глубоко, глядя на Калифу улыбчивого, отвернулся засим, скрестив руки на груди угрюмо, буркнул тихо: — Прости. Не хотел... обидеть. Накатило просто. — Не проси у меня прощения, надим мой, — улыбнулся ему Азазель, склонив голову на бок. — Ты ж не ведал, к тому же, что, когда б отказал ты ему, да когда бы притом меня подле не было... растерзали б тебя Они тотчас, порешившие заранее владенья твои отобрать вместе с силами. Вытаращился Паймон тут же, опешив люто, едва заслышал словеса таковые, воздел голову на Калифу резко; а тот выудил из дымового всполоха упаковку восточной сладости, квадратную, уже раскрытую, да осведомился у хадимов мирно, повернувшись во сторону: — Рахат-лукумчику? Возрадовались шайтанчики искренно, подбежали быстро, наперебой воздели руки к коробочке, хватая кубики яства затейливого. — Отобрать?.. Ты откуда... знаешь?.. — произнёс Паймон ошарашенно, наблюдая за действом рассеянно. Отошли подалее хадимы суматошные, рахат-лукум вкушая с усладою, и притопнул Азазель ногою, исчез во всполохе дымовом да чёрном, а вернулся в обыкновенной тоге, обнажившей нагие колена, да с власами под златым ободом, длиною свободными. — Я знаю многое, — улыбнулся Паймону Калифа. — Да вопрошай почаще. — О, Дьявол!.. — выдохнул мэр с досадою жгучею, запустив пальцы во власы растрёпанные, покачал головой сокрушённо. — На кой хрен я распинался пред ними!!.. Какой позор! Какой стыд!.. О-о-о!.. — Одно несчастье лучше тысячи наставлений, друг мой, — подбодрил его Азазель, подозвав к себе тем временем шеддимов мановением руки повелительным. — Верно молвят: берегись каждого, кому добро ты соделал. — Почему?.. — вопросил Паймон горестно, зажмуривший глаза доселе, опустил руки, взгляд воздев, — да и завидел удивлённо, что запрыгнул элегантно Калифа на дромадера чёрного, да не на Боню отнюдь, на иного похожего, сел на горбу его гордо, на голову свою надевший куфию цвета белого, — такую же, что у Хасима, да без узора в клеточку. — Потому как не всякий достоин добра этого... — ответил Азазель, за поводья взявшись, что украшали морду шеддима, взглянул на товарища мирно, — ...О выгоде лишь помышляющий да равнодушный к сторонним судьбам. — Договорил архидемон, покачиваясь на горбу верблюжием, ибо неспокойно стоял дромадер рогатый, переступал с ноги на ногу. — А ты куда?.. — растерялся Паймон. — Не я, — улыбнулся Калифа. — Мы. Исчезла тотчас прочь невеликая рикша, напрочь сгинула; подоспели к Азазелю ближе Хасим, Джамал и Рудракша, все трое облачённые в куфии; у Джамала — чёрно-белая, у Рудракши — оранжевая, в жёлтую клеточку. — Странствие! Странствие! — заголосили они вразнобой да радостно, забрались вместе на бактриана, на верблюда двугорбого, что вышел неспешно к ним из гущи шеддимов поблизости; уселись на горбах его слуги шумные, пихаясь друг с дружкой неистово, кое-как уместились засим: Джамал спереди сел, пред горбом, Рудракша меж горбами устроился, Хасиму же досталось место позади и вовсе, за горбом вторым, — кое-как уцепился хадим, стиснув во руках мех густой да плотный, да протянул горестно: — Когда свалюсь — подобрать не забудьте!.. — Так и... куда мы? — вопросил Паймон, наблюдая сию картину с недоумением сдержанным. — Вперёд, друг мой. — Улыбнулся ему Калифа, озаряемый палящим солнцем. — Это самый правильный путь. — Да и скомандовал засим, всколыхнув поводья резко: — Ялла! Взметнул песок клубами пыльными дромадер демонический из-под копыт раздвоенных, сорвался с места с бактрианом на пару; закашлялся Паймон немедля, коего пылью сей обдало неслабо, руками закрылся невольно, — да ощутил в тот же миг захват руки когтистой да сильной; а то Боня его подхватил поспешно, на горб себе усадив опосля да за товарищами вслед тотчас кинувшись.
