Тлеющий Ад 7: Выгорающий Рай II. 99 Имён Всевышнего.

Это не тот этаж, нет, это не тот этаж,

Мимо клавиш мажу.

Кто тебе важнее?

Кто тебе важнее?

Кто тебе важен?

Это не тот этаж, нет, это не тот этаж,

Мажу мимо клавиш.

Сегодня день распродаж.

Иуда, меня тошнит. © Аффинаж — Кто тебе важнее

Долго бродила по городским улочкам компания из архангелов троих да Макса единственного, прежде чем в иные местности устремиться засим, — наблюдали Гавриил, Уриил да Рафаил переулки да подворотни местные, не разумея напрочь, как же разведать им о преступнике искомом надобно, не волнуя притом рогатых; запрет ведь на это явственный, дабы не всполошить Клипот да бед не наделать сим. — Осведомителей из народа людского уже спрашивали, — поведал Рафаил серьёзный, покамест шатались они вчетвером по проулкам ближним. — Отвечали они, что ничего не ведают да ничего не слыхивали, хоть даже и пытались напасть на след искомых. — Из народа... людского? — не удержал Макс удивления искренного, поглядывая на архангелов да семеня подле Гавриила мрачного, что вёл товарищей вперёд уверенно. — То есть, среди людей есть те, кто тоже знает про вас? Про то, что вы есть на самом деле! — А то, — ответил Гавриил с усмешкою. — Чё, мыслил, один ты такой тут избранный? — глянул он во сторону Макса насмешливо. — Да издревле средь вас те ходят, кто ведает о нас да в тайне хранит эти знания. Соглядатаи мира, из людского племени. Язык за зубами исправно держат, а коль даже и скажут — не поверит никто им: зашорено человечество шибко. — Предлагаю в иные земли сгонять, — молвил Уриил бодро, взглянув на товарища. — Полетать по миру, поглядеть, что да как. — А я!.. А я-то летать... не того! — растерялся Макс тотчас, взволновался искренно. — Не умею! Остановилась компания посередь проулка глухого, и поглядел Гавриил на парня хмуро да совместно с архангелами, вздохнул засим глубоко да тягостно, за спину себе указал небрежно. — Цепляйся, чё. — Произнёс он сухо. — Как?! — опешил Максим не на шутку, глаза вытаращив. — Чего?! Повезёшь, что ли?! Я же грохнусь, чел!.. — Девчонка мелкая удержалась, так ты и подавно удержишься, — хмыкнул Гавриил, глядя на сию панику хмуро. — А? — не уразумел Макс, заморгав растерянно, засим руки на груди скрестил, взгляд потупив, молвил: — Да боюсь я... Я и на самолётах-то не летал никогда! Да самолёт-то чего, сел вовнутрь, пристегнулся, едешь! А тут?!.. — Без тебя летим, значит, — решил архистратиг беспечно, воздев брови да отвернувшись деланно. — Нет! — тотчас возразил парень, подскочил резво, обогнув архангела, сзади встал, обхватил его руками поперёк плеч да шеи, чуть привстав на носочки, покамест стоял Гавриил, взгляд скосив на сие да ухмыляясь насмешливо. — Я готов! — возвестил Макс решительно, брови сдвинув. — Ваще не страшно! Я это... я пошутил! — Ну держись тогда крепче, шутник, — усмехнулся Гавриил, руки из карманов толстовки вынув да капюшон с головы стянув; примеру его и Уриил с Рафаилом последовали, наблюдая с интересом за Максом, что лишь пуще архистратига стиснул, прижавшись к нему в панике сдержанной, разумеющий, что на высоте ему ныне быть на немыслимой, с коей ежели сорвёшься, — то и поминай как звали. — Ну здравствуй, смерть, — изрёк Максим, едва ли живой от страха да взирающий пред собой отчаянно. — Смари, чтоб кепарь не слетел твой, — напутствовал Гавриил ехидно, обернувшись чуть; а после и разверзли архангелы разом крыла обширные, доселе незримыми спрятанные, в надпространство вернулись сим, взмахнули крылами мощно; да и вскрикнул Макс от неожиданности да с испугу резкого, ибо ощутил да узрел, как взмыл Гавриил ввысь стремительно, подпрыгнув вослед за товарищами, тяжко воздел крыла внушительные, ибо неудобно было с месту взлетать да вверх, — свысока да вниз проще стократ, с высоты какой-нибудь; и вцепился в архистратига Максим отчаянно, дико, ощущая под собою подвижность стана плотного да взмахи крыльев белоснежных резкие, кепку красную разом на голову надвинул пуще, дабы крепче сидела да не сорвалась и впрямь, ибо загудел в ушах ветер неистово; зажмурил глаза парень бедный, сжавшись испуганно, лицом уткнулся Гавриилу в шею, да услыхал спустя минуту-иную ехидное, гласом грубым смолвленное: — Не трясись, на мир погляди хоть. Когда ещё возможность такая представится. Совладав кое-как со страхом подлым, объявшим мышцу сердечную до ломоты в груди, приподнял Макс голову малость, открыл глаза; да и узрел тотчас, затаив дыхание, что летят ныне архангелы в высоте небесной немыслимой, а внизу — простор городской необъятный; мурашки тотчас пробежали по спине парня взволнованного, и поднял Максим голову пуще, из-за Гавриила выглядывая, воззрился на сеть дорог городских восхищённо да очами круглыми, на квадраты многоэтажек несметных, на муравейник автомобилей снующих, с вышины сей — немыслимо крошечных, будто и впрямь жуки какие бегают, хрупкие собою, ничтожные пред взглядом с высот. — Охренеть... — выдохнул парень сражённо, вжимающийся в Гавриила тесно. — Я точно сплю... — А сон тебе выдумка, что ль? — осведомился Гавриил с ухмылкою, летящий за друзьями вослед, что впереди маячили, вздымая крыла оперенные, трепещущие опахалами по ветру. — В смысле? — не уразумел Макс, вне себя от чувствований. — Во снах иных миров мы касаемся, — ответил архистратиг спокойно. — Да во реальности соседние порою ходим. Когда сновиденья — не работа мозга, в порядок приводящего мысли, тогда они — пространства иные, несметные измерения Йециры. А то и выше. Пёс знает, где всё это рассовано. — Однажды мне снилось, что я батон, — поведал Макс рассеянно, таращась из-за плеча архангела. — Скажи спасибо, что не чё-нить похуже. Так, кружили архангелы над городами несметными да над странами время некое, высматривая с высоты нечто да исследуя твердь земную сим образом, покамест не скомандовал Гавриил снижать высоту до деревеньки некоей. Низойдя до тверди земной да Макса от себя отлепив, что до сих пор под впечатлением был, пришибленный какой-то, притихший, устремился Гавриил неспешно по дороге просёлочной далее, увлекая за собою товарищей. Да поначалу бродили друзья по деревеньке сей бесцельно, переговариваясь порою о чём-нибудь, окрестности глядели задумчиво, пиная дорожные камушки, — покамест не затормозил Гавриил внезапно подле одного из домишек старых, замерев на месте да махнув рукою на товарищей; остановились и прочие, взглянув на архистратига растерянно, но да тотчас и кивнул тот на кого-то впереди, шикнув тихо: — Гляньте! Этот-то здесь каким боком?.. А невдалеке, тем временем, из-за угла дома ближнего, мужчина вышел высокий, статный, кейс чёрный во руке несущий, чемодан, стало быть, увесистый; да отец Энрико то был внезапный, во сутане он был да с накидкою на плечах обширных, шёл куда-то уверенно, по улочке меж домов деревенских, до угла пред площадью. А на площади той, на окраине посёлка, что называется, «городского типа», жизнь кипела вовсю да празднество шумело некое: «День города», видать, царил здесь ныне, палатки с яствами яркими да ерундой сувенирной окрест стояли рядами нестройными, люд ходил, галдел да праздновал, сцена деревянная наблюдалась даже, подле здания одного, у стены, красовалась она возвышением, гремела музыка с неё да исполнялись песнопения яростные. А средь галдежа да ажиотажа всеобщего высился неподалёку шатёр пёстрый некий, округлый да с крышею-конусом, — к нему-то и шёл ныне отец Энрико, полами сутаны на ходу покачивая, уверенный, прямой осанкою, с улыбкой лёгкою на устах привычно. Озираясь незаметно взглядом внимательным, будто высматривая кого-то во толпах гулящих местных, миновал преподобный толщею людскую, обращающий на себя взгляды отовсель любопытные, да воскорости и остановился подле входа во шатёр пёстрый, огляделся вновь, сосредоточенный на задаче собственной, тайной, по долгу службы вверенной; а после приоткрыл занавесь шатра обширного, заглянул внутрь, нагнувшись малость, дабы видеть лучше, но особливо присутствия своего никак не оказывая. А во шатре, тем временем, будто гримёрка оказалась какая, али словно бы покои циркачьей труппы, мебель здесь наблюдалась вычурная, трюмо всяческие, шкафы, коврики; за трюмо да во креслицах сидели барышни юные, наружностью своею кореянки, видать, да окромя того и вовсе — сёстры; десять их было, прихорашивались девицы подле зеркал округлых, марафет наводили, к «конкурсу красоты» готовились, что был во программе празднества нынешнего опосля песнопений да игр иных вослед; носики барышни пудрили, оправляли платьица, две бранились друг с дружкой о чём-то да где-то справа, но о чём — лишь сами ведали; а подалее, во кресле одном, не слушая галдёж девичий да газету спокойно почитывая, сидел мужчина солидный, в летах, во костюме сером классическом, чей пиджак топорщился на животе округлом, внушительном, да лоснился тканью гладкою во свету тёплом, — отец то был девиц щебечущих, но не шибко азиатский наружностью, не настоль отчётливо; аккуратен он был, причёсан, богат явственно да степенен статью, и воззрился на него отец Энрико из-за полога шатра пёстрого, разумея, что товарищ сей — аккурат тот, кто и нужен ныне. Да и мигом ринулся преподобный вперёд, во шатёр прямиком, ни секунды не медля более; перевернул уверенно трюмо ближнее, креслице, услыхав визги девиц немедленные, погром откровенно устроил, то бишь, не жалея убранства местного; а засим схватил вдруг одну из снующих барышень, пред собой развернул, обхватив рукою левой поперёк плеч хрупких, да нож вострый, серебряный, приставил лезвием к личику нежному, в испуге искажённому жалобно, — да и воздел взгляд на мужчину во кресле. Тот спокойно сидел, опустив газету, следил за картиною молча, издали, и ни страху не наблюдалось в глазах его тёмных, ни удивления, ни испугу за дочерь. — День добрый, Ноппэрапон, — молвил отец Энрико ровно, с ухмылкою, прожигая мужчину взором пристальным да без труда сопротивление девицы сдерживая, что вырывалась скорбно, косясь на клинок у лика. — Добрый, добрый, — кивнул преподобному названный. — Мы знакомы? — Отнюдь. — Тогда чем обязан?.. — развёл Ноппэрапон руками, надменный ухмылкою сдержанной. — Убирайся отсюда, друг мой, — ответил отец Энрико мирно, безумный очами внимательными. — Задумку твою я ведаю. Да не выйдет у тебя ни черта, ибо я здесь. Не тронь люд местный, не тронь и иной, ибо я найду тебя непременно да изгоню в Пекло адово. — Экзорцист... — протянул Ноппэрапон, прищурившись да уразумев отныне. — Убирайся, — повторил преподобный да лишь пуще вдавил острие клинка в щёчку барышни жалобной под захватом крепким. — Иначе лицо ей изрежу. Изукрашу столь, что и родства опосля не признаешь. Чудесное будет зрелище, — и коснулся отец Энрико лезвием ножа вострого до подбородка девицы испуганной, не сводя взгляду с мужчины спокойного, да провёл острием аккуратно, до крови отчётливой, едва ли себя удержавший от продолжения действа, — завидела кореянка горестно, как дрогнула рука его кратко, изнывающая от жажды вонзить нож яростно, сходу, терзая да иссекая плоть. Но рассмеялся Ноппэрапон гулко, хрипло, зажмурившись да запрокинув голову; а когда отсмеялся — молвил, поглядев на экзорциста насмешливо: — Режь! Плевать мне! Я столь богат да влиятелен, что любую оплачу операцию! Хоть всю искромсай на части — соберут, лишь монетой звякну! Аль врачевателей найду таких, коим и вовсе бабло не надобно! Смекаешь, верно? Угроза твоя — что пшик! Уразумел отец Энрико, наблюдая за мужчиной насмешливым: немедля отшвырнул он прочь от себя девицу, ринулся на вражину сходу, вскинув руку с клинком разящим; вскочил Ноппэрапон с кресла тотчас, опрокинув его назад сей стремительностью, да и сцепились противники во схватке отчаянной, громя собою убранство местное, шкафы роняя да девиц распугивая, что до сих пор не убежали прочь отчего-то, подле стен шатра они жались робко, вопя испуганно да наблюдая за бранью. Да в итоге и повалил отец Энрико Ноппэрапона на стол ближайший, схватив за лацканы пиджака измятого, спиной на столешницу завалил с размаху — да и всадил клинок вострый в лик мужчины безжалостно, в глаз левый, по рукоятку самую. Но да не завопил несчастный от такового действа, не захрипел, не забился от боли; замер Ноппэрапон под священником, глядя на него растерянно, — да и сгинул вдруг его лик окровавленный, пропали черты постепенно, будто вглубь провалились куда-то и глаз оставшийся, и брови, и нос, и уста, — лишь пятна некие, будто язвы, в глубину проникшие, остались опосля чернотою болезненной, жуткой. Выпустил отец Энрико рукоять ножа из захвата прочного, отошёл на шагов пару прочь, не сводя взору с демона; тот приподнялся, о столешницу опершись тяжко, встал на ноги, пошатнувшись кратко, взялся за нож, во лице оставшийся, прочь выдернул разом, во сторону небрежно бросил. Да воспылал окрест тем временем пламень неистовый, ибо канделябры стояли средь убранства прежде, ныне — поваленные с иною мебелью, обрушенные на ковры пёстрые, одарив ворс их огнём свечей раскиданных, окропивших пол топлёным воском. Хмыкнул отец Энрико, отошедший подалее, окинул пожар взглядом задумчивым, нисколь не страшась пламени жаркого, удушье дарующего; взглянул засим преподобный на Ноппэрапона жуткого, что стоял всё подле стола надломленного, взирая на экзорциста очами незримыми, — страшен был овал лица без лица непосредственного, обтянутый кожею плотно, испещрённой провалами чёрными, крупными, язвенными, что будто червоточины опосля паразита немалого гнили во плоти воспалённой, болезненной. — Не подумай, что я хочу тебя поджечь... — произнёс отец Энрико с усмешкою, глядя на чудище без страху всяческого. — Но по нраву ли тебе пламень местный? — Он вреда мне не учинит никоего, — ответил Ноппэрапон ровно, без уст молвящий. — Безболезненно его касание. — О, жаль, — улыбнулся преподобный мягко. Хмыкнул Ноппэрапон, в упор глядя на силуэт его статный посередь пламени яркого, всё далее простирающего пути извилистые; да засим молвил спокойно, мрачно: — Ты всё испортил. Ты доволен, католик? — Вполне, — ответил отец Энрико с нежностью, склонив чуть голову на бок. — Да пуще б доволен был, когда б подох ты под моим клинком. И заприметил вдруг седой священник движение некое, робкое, кроткое, слева да подалее где-то; перевёл он взгляд во сторону да и узрел, что лежит средь пламени да на мебели опрокинутой некоей девица та, что бросил он от себя недавно; подобрав кое-как с полу клинок, отцом откинутый, да ножик иной, махонький, взятый из груды оружия, что из чемодана чёрного высыпалась, протягивала барышня их ныне отцу Энрико молча, жалобно, привставшая слабо, да в очах её мольба читалась отчётливою, просьба, дабы уходил экзорцист восвояси да сжалился. Хмыкнув с интересом явственным, приблизился отец Энрико к девушке, нагнулся чинно, оружие из рук её принял, клинок серебряный да нож с деревянною ручкой, на коем, на лезвии, пепел остался некий, налипший, видать, с ковра. — Благодарю, — склонил священник голову, выпрямившись, да на ножик поглядел задумчиво. — Особенно за это. — Добавил он ровно, разглядывая предмет, сердцу важный, ибо то, как оказалось, подарок был, Теофилом не столь давно врученный. Развернулся засим отец Энрико, клинок серебряный за пояс сунув, до выхода устремился неспешно, обернулся на ходу на демона жуткого, одарив лик его, во человечий обратившийся вновь из завихрения жуткого, взглядом лукавым, — да и поднёс к устам ножик махонький, коснулся языком его лезвия, пепла налипшего, провёл мягко, растревожив пепел. Обомлел Ноппэрапон, едва узрел жест престранный сей, округлил очи, смутившись малость, — да засим воздел голову пуще, ухмыльнувшись с интересом пристальным, сощурил очи, ничего не сказал, провожая священника взором внимательным, хитрым. ...Вырвался отец Энрико из шатра циркового обширного, чемодан не забыв прихватить да подмышкою стиснув; а шатёр полыхал уж изрядно, объятый пламенем от низу до верху, да посему вопил окрест люд испуганный, паниковали толпы пёстрые, сновали нескладно в ужасе, не разумея, что делать надобно. Отбежав прочь от шатра рокового да пробившись сквозь панику, замер вдруг отец Энрико разом, остановился, выпрямившись; ибо узрел он, что смотрит на него Гавриил внезапный, во все глаза таращится, уразумев, что замечен отныне: подле одной из палаток таились архангелы да Макс притихший, стояли неприкаянно, молча, глядя на шатёр полыхающий поверх люда мечущегося, и незримыми были архангелы, крылатые нынче, да Максим к Гавриилу жался, за рукав толстовки его держал, ибо так за компанию был невидим для глаза стороннего. Замер отец Энрико посередь люда безумствующего, взглядом жадным в архистратига вперившись, постоял с минуту, размышляя, видать, с огоньком дребезжащим во глазах светлых, покамест сновали мимо священника местные в панике, задевая порою нечаянно, но с места столкнуть сим не в силах, лишь пошатывая собою кратко; а после и направился неспешно прямиком до компании, засунув руку свободную в карман накидки дорожной длинной да дружелюбие источая видом, столь, насколь лишь способен был. Посторонился Гавриил малость, взгляду не сводящий со священника статного, на шаг отошёл, с тревогою сдержанной в очах тёмных, ибо тотчас всплыл из памяти момент роковой да страшный: как ловит его, Гавриила, преподобный во спальне чертога жуткого, да с известным, вдобавок, помыслом, с жестокостью зверя дикого. Рафаил да Уриил не разумели тревоги товарища, не поведал он терзаний собственных, ни прежде, ни нынче, о приключившемся никак не обмолвился, посему стояли архангелы от архистратига справа, глядели на экзорциста молча, да Макс, взор воздев на подошедшего с робостью в очах удивлённых, выдал тихо, нерешительно: — Здрасьте... Взглянул отец Энрико на парня с высоты роста своего внушительного, ухмыльнулся приветливо, голову склонил чуть почтительно, остановившись напротив компании, в близи непосредственной: — Русский? О, разумею. День добрый. — А вы... откуда?.. — вопросил Макс, таращась на священника с интересом сдержанным да голову запрокинув чуть. — Я экзорцист при Папе Римском, известно. — Молвил отец Энрико спокойно да на Гавриила взгляд перевёл, интерес к Максу утратив напрочь. Архистратиг ответил на то взором настороженным, серьёзным, воздевший голову робко да исподлобья взирающий молча. — Приветствую тебя, Пречистый, — улыбнулся ему отец Энрико мирно. — И вас, разумеется, — добавил он, взглянув на архангелов. — Моё имя Энрико, — продолжил преподобный, вновь поглядев на Гавриила угрюмого. — Не познакомились мы толком прежде. — Рады знакомству с тобой, богослов, — молвил Рафаил чинно, склонив голову, да Уриил кивнул, притихший как-то, с опаской на священника глядя. — Мы наблюдали тебя пред Вседержителем в день тот, — добавил Рафаил, разглядывающий экзорциста внимательно из-за очков квадратных. — Супротив нефилимов ты бился да Господу не захотел клониться. — Осуждаешь меня за это? — осведомился отец Энрико беспечно, изогнув бровь чёрную да не взглянув на архангела, ибо на Гавриила глядел до сих пор; архистратиг же смешался тем временем, взора того не выдержал дольше, на шатёр полыхающий посмотрел задумчиво, засунув руки в карманы толстовки. — Лишь Господь — судия душе живой, — ответил Рафаил туманно, наблюдая священника очами мудрыми, светлыми. — А мне неведомы твои разумения да терзанья сердечные. — О, как бы было легко, воистину... — улыбнулся отец Энрико мирно, — ...когда бы всем всё было ведомо, тайное. Впрочем, тайное на то и тайно: явным став, бед принесёт иных. — Ты, католик... — подал голос Гавриил, откашлялся, ибо сел чуть глас его грубый, ослаб малость. — ...На кой хрен шатёр спалил? — А там демон безликий таился, — поведал экзорцист беззаботно, едва ль не вплотную к нему стоящий, хоть и отстранялся прежде архистратиг подалее, отворотившись да полубоком оставшись этаким. — Мыслил дурное соделать, — улыбнулся преподобный мирно, наблюдая напряжённость архангела мрачного да то, как покачиваются его власы короткие белые на ветерку лёгком совместно с крылами, что, великие, за спиною сложены да трепещут оперением пышным. — Энергией напитаться людскою, истощить несчастных. — Благое дело соделал, значит... — изрёк Гавриил, не глядя на собеседника статного. — А иных и не делаем, — сощурился отец Энрико ласково; да отвлёкся, наконец, от архистратига мрачного, на товарищей его поглядел спокойно. — Известно моё ремесло: по миру езжу я да истребляю опасность рогатую, что всерьёз угрозой для люда выходит. Но отчего же ныне здесь архангелы Божии? Что-то стряслось весомое? — А. Соглядатай. — Кивнул Рафаил, глядя на него серьёзно. — Что ж, и Церковь должна знать, коль охраняет покой Асии тоже. Виновников мы ищем, ангелов тех, что расплодили нефилимов недавних. Пресечь угрозу возможную, новую, надобно, ибо вряд ли отступятся злоумышленники от задумки мятежной, коль зачинали серьёзно столь. — Вот как, — хмыкнул отец Энрико, воздев голову да призадумавшись шибко. — Не видал ли ты ничего престранного, по миру ездящий? Что бы могло натолкнуть на след. — Покамест нет... но предлагаю вот что. — И вновь устремил взор внимательный отец Энрико на Гавриила бедного, продолжил ровно: — По миру я поезжу, осведомителей своих вдобавок поспрашиваю. Слежка уверенная — то работа моя непосредственная с изначалу самого. Успешен я в этом, того не скрою. Служить благу — моя задача. Видит Бог, что-то да разыщу в итоге. Дайте мне этак дней восемь. — Не маловато ли будет? — высказал Гавриил неприветливо, поглядывая во сторону священника мрачно. — Пути короткие ведаю, — улыбнулся ему преподобный. — Ведь не напрасно постигаю словесные методы. — Коль и впрямь помочь нам сможешь, от Господа будет тебе благодарность безмерная, — молвил Рафаил, кивнув. — Да Церкви твоей вослед. Благодеяние воздаётся сторицей. — На восьмой день в Ватикане встретимся, подле Обелиска да площади Святого Петра, ввечеру. — Что ж, будь по-твоему. Благослови же тебя Господь. Хмыкнул отец Энрико, кивнул, склонившись чуть, засим молвил Гавриилу лукаво, оборотившись во сторону, дабы прочь направиться: — До встречи, архистратиже. Буду ждать с нетерпением, когда минует срок. — Угу, — буркнул Гавриил угрюмо, не повернувшись да не взглянув ни разу, так и остался стоять отвернувшимся, слушая, как удаляются постепенно шаги размеренные, едва ли слышные сквозь ажиотаж повсеместный, громкий. — Отлично, Гавр! — подал голос Уриил, оживившись пошибче, тронул друга за локоть бодро. — Шанс появился опередить солдафона с прочими! И отчего не обратились мы ранее? Ну Церковь и Церковь, так не враги же! Напротив! Вздохнул Гавриил глубоко, размышляя о своём о чём-то, не ответил на восторг товарища, не разделил сей радости; но да и супротив ничего не смолвил, покивал лишь неопределённо в ответ. — Тебя беспокоит что-то? — вопросил Рафаил, глядя на него внимательно. — Нет, — бросил Гавриил недовольно. — Коль нароет нам пользы — так и добро. Передохнуть ныне можем, заманался я по городам шататься. — Ой! — спохватился внезапно Макс, затряс архистратига за рукав толстовки: — У меня ж репа сёдня! Я забыл! Хотите со мной? — Репа? — не уразумел Уриил, взглянув удивлённо на парня. — Да репетиция! В группе играю! — Ого! Интересно! — оценил архангел маленький, поглядел на Гавриила мрачного, ухмыльнувшись многозначительно, хитро, с Рафаилом переглянулся тотчас, ибо ведали оба, да не озвучили ничего вослух. — Ну так пойдёмте же! — всплеснул Уриил руками, покамест глядел Гавриил пред собою угрюмо, погружённый в думы тяжкие, мрачные. — Музыка — дело святое!.. Засим, и впрямь отправились архангелы вслед за Максом на репетицию обещанную, уговорив Гавриила усилием, ибо артачился архистратиг отчего-то, ворчал нелестное, — то ли настроение у него внезапно сгинуло, то ли разумения объявились какие-то, по причине коих неохотно Гавриил отвечал товарищам, отгородившись стеною незримою, мысленной; но по итогу согласился, всё же, да и воротилась компания во град нужный воскорости, не теряя времени даром. Во квартирке у Макса посидели чуток, где рассказал парень охотно о том, как разучивал игру на струнных, — гитару электронную показал Уриилу, заинтересовался всерьёз, когда поведал архангел маленький, что покровительствует искусствам творческим да сам умеет на инструментах разных; а опосля, когда настал час нужный, добралась компания до подвальчика колледжного, где собрались уж сотоварищи Макса, размещая окрест оборудование. Да едва объявился Максим на пороге подвальчика, как тотчас и возвестил ему Тоха бодро, обернувшись да микрофон устанавливая: — До тя не дозвониться, ты чё? А, работал? Ну, лады! Теперь же слушай! Концерт у нас через неделю, сечёшь?! — Какой... концерт?!.. — опешил Макс, на месте застыв разом, да и Гавриил остановился вослед, обошедший парня прежде да увлёкший за собою товарищей, замер, руки держащий во карманах спортивок да ликом мрачный изрядно, взглянул на Тоху, воздев взгляд странный, оживившийся тотчас, растерянный. — Играть будем! На сцене! Перед залом! Круто? — осклабился Геха, за барабаны усаживаясь. — Где?! — не разумел Макс, прижимая ко груди гитару в футляре мятом да таращась на друзей удивлённо. — Тут рядом, в зале местном, ну где концерты у нас все дают, — поведал Тоха, о подставку для микрофона опершись да глядя на парня насмешливо. — Там типа конкурс, что ли, приглашают всех ноунеймов, группы начинающие, чтоб раскрутились, о себе заявили. Удачно! Я нас сразу туда пихнул. А ведь звучит, да? Группа «Пантократор» даёт свой первый концерт!.. — Пантократор... — прошептал Гавриил задумчиво, опустив взгляд странный; Макс глянул на архистратига тотчас, да отвёл взгляд мгновенно на Тоху; тот нахмурился чуть, поглядел туда же, куда Максим взглянул, да ничего не сказал, посмотрев на товарища вновь, ни о чём не задумался. — От каждой группы — по одной песне, — добавил Тоха засим. — Поэтому наша крутецкой должна быть, самой адовой! Ща репать её будем, я текст набросал, минусовка давно уж имеется. Расчехляй, гитарист, инструмент!.. Засим, началась репетиция в подвальчике маленьком, зазвучали барабаны гулкие, синтезатор с гитарою вторил; и слушал Гавриил внимательно песнь новую, подле стены да на полу усевшийся, хмурил брови чёрные, наблюдая за игрою пристально, будто запоминал накрепко ноту всякую, мотив каждый композиции новой; Рафаил да Уриил присели рядом, не нашедшие мест иных, да посматривали на Гавриила внимательно, друг с другом переглядывались тотчас, уразумевшие всё без слов да разъяснений словесных, об алканьях друга лучшего издавна ведающие. А когда завершилась репетиция бойкая ввечеру этак, воротились архангелы с Максом во квартирку его, разговаривая попутно о разном, но осеклись разговоры те во прихожей, когда услыхали все, обернувшись, пиликанье тихое, краткое. Воздел взгляд Гавриил, последним вошедший ныне, посмотрел на товарищей рассеянно, да после и уразумел, нахмурившись, из кармана пейджер махонький выудил, поглядел на экранчик. На экранчике том значилось буквами печатными следующее: «Вседержитель тебя к себе призывает. На аудиенцию явись воскорости». А то Михаил прислал ныне печально: поглядев ещё время некое на пейджер схожий во руке своей, убрал архангел его во всполох световой да яркий, глядя пред собой задумчиво, да так и остался стоять во покоях собственных, посередь комнаты, прежде места не находивший себе да размышляющий тягостно, да так и не нашедший в себе сил сердечных да смелости вослух оповестить возлюбленного, лицом к лицу ему сие повеление высказать. Нахмурился Гавриил, узрев сообщение, поразмышлял малость, засим взглянул на притихших товарищей, молвил ровно: — Сторожите этого, ночь с ним будьте, коль не вернусь до утра. Господь взывает. — Сам Бог?.. — удивился Макс, из проёма дверного выглядывая, что во комнату вёл. — А что он хочет?.. Ну... Что происходит, когда к себе Благодетель наивысший требует? Хмыкнул Гавриил, усмешку косую выдал, ответил саркастично, не шибко всерьёз, но отчасти: — Ничего благого. Сказал так — да и вышел неспешно вон, хлопнув вослед дверью входною гулко.

***

А Вседержителя, Яхве Молвящего, нашёл Гавриил воскорости в зале одном, во просторном; взошедший на корабль Небесный, главный средь корабельных твердей, прошёл архистратиг по коридорам многим, во доспехе статном ныне, суровый, мрачный, покачивающий на ходу серо-синею мантией да руку держа на рукояти меча внушительного, покоящегося в ножнах на поясе. Миновав лабиринт коридоров местных, предстал Гавриил в итоге пред дверями зальными, воздел руку, постучал размеренно, гулко. — Входи, архистратиг мой верный, — донеслось из-за дверей немедленно гласом знакомым, дребезжащим да глубоким единовременно, от коего всякий раз мурашки по спине пробегали. Отверз Гавриил двери зальные неспешно, уверенно, прошёл вперёд, остановился тотчас, взгляд воздев на силуэт высокий, сияющий: стоял Молвящий посередь зала знакомого, серовато-белого, под куполом потолка высоты несметной, заложив руки за спину был он, спиною да полубоком к вошедшему, глядел в потолок задумчиво, во глубину недр космических, проплывающих в вышине размеренно. Тотчас вдохнул Гавриил глубоко, едва узрел Господа, нахмурил чуть брови строгие, — ибо привычно обдало волною незримой от силуэта сияющего, силой да мощью оглушило немедля, свело нутро; да отвлёкся тем временем от созерцания одинокого Молвящий, оборотился к гостю неспешно, поглядел очами невидимыми. — Вот ты и пришёл, наконец, — молвил Господь мирно, приветливо, и улыбка несдержанная зазвучала во гласе его отчётливо, торжествующая, довольная, странная. — Проходи же, ближе подойди, Мой воин верный. Во дверях не стой. Склонил голову Гавриил почтительно, поклонившись малость да руку ко груди прижав, выпрямился засим, ликом мрачный, безрадостный, устремился к Создателю, стуча по полу каблуками сандалий кованых да звякая доспехом тяжким. Ощущая на себе взор Вседержителя пристальный, остановился Гавриил вскорости напротив Господа, подле, ростом малый пред высоким Создателем — едва ли до груди макушкой, али и того ниже, впрочем. — Отчего воззвал ты ко мне, Великий? — вопросил Гавриил ровно, взглянув на Молвящего да отведя взгляд засим. — Молви, да внемлю. Усмехнулся Господь, наблюдая архистратига с высоты роста внушительного, воздел засим голову, вновь в потолок посмотрел стеклянный, на россыпь звёзд да разноцвет туманностей. — Красив космос, сотворённый Мною? — вопросил он спокойно вдруг. Сощурил очи Гавриил малость, взгляд отведя уклончиво в который раз, ответил: — Красив, о Великий. — Всякий атом Мною взращён бережно, — продолжил Молвящий, любуясь на красоты вселенские. — В системы несметные выстроен. С нуля сочинял Я материю, дух, энергию. Прописывал с нуля всё то, что кажется люду привычным да обыкновенным ныне. Люд аки данность принимает жизнь, не замечая того, насколь сложный она механизм. Взять хотя бы телесность, — да и взмахнул вдруг рукою Господь небрежно, взглянув на Гавриила мрачного; тотчас возникли вокруг, в воздухе, схемы да картины некие, люд человечий современный по улицам града ходил, во парках бегуны сновали, детвора змеев запускала воздушных под лай собак на поводках цветных. — Человек пользует тело собственное, — поведал Молвящий, покамест глядел на сцены сии Гавриил задумчивый, наблюдал за сюжетом всяким, пестрящим движением люда, — ...мысля его обыденным. Но тело то — система слаженная, совокупность механизмов несметных. Движение конечности каждой, работа органов внутренних, обрабатывающих пищу извне, что отдаёт необходимое из себя телесности, дабы жила она исправною в мире. Защита организма от вреда внешнего, истребление бактерий да вирусов, — жизнь отдельная, клеточная, неподвластная взгляду людскому, но составляющая единство его сосуда физического, дабы дух живой мог управиться им безбедно. Центр системы нервной, — указал Молвящий на картину иную, где предстал взору мозг человеческий, плотью извилистый. — Что правит организмом сполна. Чрез него всякий импульс проходит, чрез него дух способен своим телом управиться, ибо мысль — энергия, сила великая, что объемлет всё Сущее, коль скоро дай ей свободу в том. Дух эмоцию рождает, чувство, что на телесности непременно скажется, да и тело породить способно эмоцию, но иного она будет толка. Живёт человек, не помышляет даже, что, дабы в жизнь его отпустить полноценным, денно да нощно работал Я над системою его организма, над системою духа живого прежде, дабы дух живой соединить с телесностью. Сколь дев дурнушками себя помышляют? Сколь сетуют мужи на наружность свою, коль что-то в ней их не устроит вдруг? Но никто не разумеет из них, что красив априори, что руками сотворён Моими с любовью да обожанием искренным. Совершенство красоты Творения... — воздел Молвящий руку неспешно, провёл по одному из образов, будто по экрану какому, где толпы людские шли по городскому проспекту, люд разный, столь отличный друг от друга наружно, но столь единый наружностью той же, по одному лекалу соделанной. — Всякий изгиб телесный изъявил Я с любовью художника, — продолжил Господь вдохновенно под взором Гавриила мрачного. — Всякую черту духовную изваял с обожанием скульптора. Всякий разум прописал со вдумчивостью писателя истинного, со тщательностью учёного знающего. Геном, — поглядел Вседержитель на ахистратига серьёзно. — Компонент-программа. На нём строится сущее. Им программируется организм живой, ведь во программе той прописан материал информационный нужный, что сотворит из себя систему. Неужто люд мыслит, что программа могла сама собою соделаться?.. — обратил Господь взор тоскливый на картины жития людского, заложив руки за спину, так стоял время некое, и смотрел на него Гавриил недоверчиво, размышляя над разговором престранным. — Столь переменилось всё со времён тех... — продолжил Молвящий с печалью во гласе тягостном. — Ведь сколь ни бился Я над человеком, взывая к разумности, не слушал меня он, во грех устремлял свой путь. Раз стёр Я сотворённое Мною, будто художник рисунок свой неудавшийся, два стёр... Да повторялась картина прежняя. По итогу, порешил Я и вовсе оставить человека в покое. Отошли Небеса от тверди наземной подалее, в надпространства иные, дабы жил человек как знает, столь противящийся управленцам свыше. Но... — вздохнул Вседержитель тоскливо, опустил голову. — Разве это привело ко благу? Куда стремится мир, Мною соделанный? О, куда?.. Под надзором моим сотни планетарных твердей, человек из всех рас, Мною созданных, — мятежный самый. Повторится всё, как встарь, рухнет мир, на обломках его встанет новый, с листа чистого зачиная рисунок, дабы повторить его, увы, точь-в-точь. Смотри, дитя моё, — повёл Молвящий рукою плавно, взглянув на Гавриила хмурого, на образ указал иной: в лабораториях неких господа учёные сотворяли андроида, робота, что от человека не будет отличным, лишь минует время. — Во всякого из вас заложил Я Себя Самого, — произнёс Господь. — Умением да жаждою Созидания наделил всех вас. Человека Себе подобным соделал. Обязан человек Созидать, от малого начиная тот путь: а разовьётся духовно да умственно, так и миры Созидать сумеет, жизни новые, живые, действительные. Да гляди же, мой воин. Смотри, что делают. Роботов, себе подобных. Аки я — человека. Но лишь с огромною, с немыслимой разницей... Не по духовному пути человек пошёл. По физическому. Совратили его с пути истинного, от благого отвратили греховностью, запутался человек, неразумный, юный, трудностей испугался жизненных, возжелал их себе облегчить, — не покорить, не преодолеть, а облегчить, уразумей ту разницу. Благами себя окружил человек, технологиями, что за него будут жизнь его строить. Тогда как сам человек, совершенство творения, всемогущий да на всё способный, должен жизнь свою строить усилием собственным, развиваясь духовно да умственно. Трудность всякую сам преодолевать он обязан, ибо так взойдёт он к высотам, постигающий новое, возвышающийся духом да разумом... а не отправлять заместо себя технологии. Это путь к погибели, о, мой несмышлёный, бедный человек... Сидит в нём потребность Созидать, жизнь Создавать аки Я, миры новые, и сумел бы человек в том Мне уподобиться, когда бы духовность взращивал да способности развивал мыслительные. Мир созидал я мыслью, ибо мысль — энергия, сила, молекулы да атомы движущая. Развил бы человек свой разум, развил бы мысль, — и мыслью бы Созидал Живое. Но вместо этого... лишь машину бездушную человек делает. По образу своему да подобию. Но жизнь вдохнуть в неё не может, лишь оболочку сочиняя мёртвую. Страшно зрить Мне на это, — воздел Молвящий взор на знатоков учёных, в лаборатории собирающих андроида из механизмов отдельных. — Заполонит мир бездушность хладная. Изничтожит себя человек. Но Я не вмешаюсь, не окажу Себя. Что так, что эдак, не выйдет блага. Лишь наблюдать Нам осталось... как убивает себя человек, по образу да подобию Нашему с любовью искренной Созданный. Вздохнул Молвящий, опустил голову горестно, так стоял время некое, засим опомнился, к Гавриилу оборотился мирно: — Что ж, дитя Моё. Всё это тебе Я сказываю... но недоверие странное наблюдаю в очах твоих. То недоверие я вижу издревле. Не переменилось оно в твоём взгляде. Скажи же, что тебя беспокоит. Хмыкнул Гавриил, опустив взор хмурый, подумал малость, засим ответил: — В величии твоём я не сомневаюсь, Вседержитель. Ты покровитель наш да над чинами чин. Мятежных во мне нет настроений, так не оскорбись на слова мои следующие. — Молви, воин Мой, не утаи правды, сколь бы горькой она ни была. — Повествуешь ты складно, — поглядел на Господа Гавриил уверенно. — О системах, об атомах. Но известно... что Творец низошёл эманацией из вершины Древа Бытия Сефирот. Из Кетер он себя изъявил, из Ацилут прямиком. Ты же, Великий... — нахмурился архистратиг лишь пуще, наблюдая лик незримый сияющий, — ...В Брие с нами, порой — в Йецире. И в ДНК Человеческом... прописано имя некое. Коль ты Творец всея Сущего... назови своё имя, Великий. И вскинул вдруг Молвящий голову сердито, решительно, руки из-за спины разом выкинув да в кулаки сжав, возвышающийся над Гавриилом шибко, опасный мощью своей да могуществом; попятился Гавриил невольно, узрев силу гнева Божия страшного, воззрился с опаскою, встрепенув крыла белые, руку вскинул опасливо, будто защититься силясь. — Яхве... — прогрохотал глас Божий уверенно, когда шагнул Молвящий к архистратигу быстро, да и сжалась мышца сердечная во груди Гавриила, едва услышал он имя заветное, — ...это... — и рванулся вдруг Господь к архангелу, вперёд руку выбросив, — ...Я!! — да и схватил архистратига за запястье крепко. И тотчас вдохнул Гавриил судорожно, глаза вытаращив: промелькнули пред очами его образы несметные чередою быстрой, от Начала Начал незапамятного, — и чернота кромешная, и три облака цвету разного, воедино слившиеся, и планеты да дали космические; возникали из «ничего» галактики да планетарные тверди, миры целые житие зачинали, системы строились до велика от мала, рыбы в океане заплавали, ящеры по Земле завились; а три руки, белая, синяя да оранжево-красная, расставляли планеты в системы жестами, передвигали да собирали атомы, ДНК составляли уверенно, совещаясь да варианты испытывая, — да прописала рука белоснежная в ДНК том из мосточков да палочек имя Триединства великого на языке сочинённом, «YHWH» начертала росписью. Закрутились водоворотом пёстрым и иные события, крыла бесчисленные, города Небесные, глаза вдруг мудрые чьи-то проступили из сияния яркого, в коем не было видно лика, обдали тотчас престранным чувством, всколыхнули мышцу сердечную, жгучестью болезненной стиснули, моргнули, веки смежили, сгинули; да и очнулся Гавриил, вынырнул из калейдоскопа событий, отшатнувшись подалее да дыша тяжело, воззрился на Молвящего очами дикими. Господь же не разжал захвата, лишь вперёд подался чуть за архистратигом отпрянувшим, остановился, глядя на него внимательно да согнувшись в силу роста внушительного. Тяжко дышал Гавриил, часто, судорожно, будто бегом преодолел ныне те миллионы лет несметные, что узрел за секунды считанные; огляделся архистратиг зачем-то, словно ощутил на себе взгляды иные, да и узрел, что справа откуда-то, издали, выступил Яхве Зрящий, глядя на архангела внимательно, полупризрачный, строгий; слева Яхве Сидящий на кресле о колёсах выкатился, недвижимый аки камень мёртвый, — с печалью некоей глядели оба, с тоскою в очах невидимых. — Яхве Элохим... — повторил Молвящий, глядя на архистратига серьёзно, — это... Мы. В тебе Наше, дитя Моё, имя. Отдышался Гавриил кое-как, смирить дыхание силясь, дёрнул руку затем, дабы освободиться из захвата прочного, — но да и ощутил вдруг, что лишь сильнее рука Божеская запястье его тотчас стиснула. — Это Я тебя, Гавриил, соделал, — добавил Молвящий, вперившись в него взглядом странным, незримым, но отчётливым шибко. — Не иной кто-либо. С любовью Я тебя прописывал, тебя да всех, кто есть на свете этом. — Пусти, — молвил Гавриил нетвёрдо, взволновавшись не на шутку отныне да в лик сияющий с тревогою вглядываясь. — Я люблю свои Творенья безмерно, — будто не расслышал мольбы Господь. — И воспеть красоту их жажду. Вы столь враждебно на Меня глядите издревле... Но разве Я желаю зла?.. Лишь любовь, лишь она во главе всего Сущего... Да во главе и Моих... деяний... И рванулся вдруг Молвящий к Гавриилу пуще, да единовременно и исчезли они оба во вспышке света неистового; а очутились прямиком во покоях Божеских, во спальне, то бишь, где бесцветным да серым всё было, будто не бывает цвету иного и вовсе. Дёрнулся прочь Гавриил, перепуганный люто, ощутил, что без доспехов он ныне, в тоге лишь, подолом короткой, да с мантией серо-синею; не дал ему Господь опомниться, немедля повалил на ложе, на кровать, то бишь, вниз ликом да во подушки белые, — то ли были они тут и прежде, то ли нарочно очутились ныне, дабы привычней архистратигу было; вскинул Гавриил руки, во подушки вцепившись отчаянно, пред собою вытаращился, ощутив, как обвили его руки Господни тесно, всего огладив со страстью жаркою; вдавил архангела бедного Молвящий собою в ложе, великий собой да внушительный, прошептал горячо на ухо несчастному, покамест вырывался тот слабо, поскуливая от ужаса искренного: — Не бойся, дитя Моё... Отчего же вы все так боитесь... Вы возлюбленны Мною немыслимо... Я тепло вам дарить столь жажду... — Пусти!.. Прошу!.. — выдавил Гавриил горестно, ощущая поцелуи жаркие в шею, хоть и, казалось бы, нет у Господа уст телесных; махал вразнобой архистратиг крылами великими белыми, вцепляясь во подушки пышные да выбраться стремясь отчаянно из объятий страшных, но обвивали его умело руки Божии, ласкали, гладили, под тогу скользнули уверенно, задирая да срывая прочь. — Зачем противишься своему Господу, архистратиже?.. — продолжал Молвящий жарко, услаждаясь наготою приятною во руках своих да целуя жадно плечи дрожащие. — То изъявление чувств Моих... Любовь... Совокупность любовная... Первозданное единство сущего... Вы возлюбленны Мною искренно... Не отринь же... Мою любовь... И стиснул Молвящий Гавриила испуганного пуще прежнего, обвил руками, огладил шею, вжал его собою в ложе в тесноте немыслимой, прошептал заботливо, жарко: — Расслабься, дитя Моё... Сейчас будет больно... чуточку... Да и вытаращился Гавриил немедленно дико, бешено, вдохнув резко да застонав надрывно, — ибо воцарил с ним единство Вседержитель жестокий плавно, неспешно, бережно; захрипел Гавриил с рукою Господней на горле, ощущая с ужасом, как жар некий разливается по всему нутру да всё глубже идёт, распирая собой до боли да заполоняя собою напрочь; сжал архистратиг в пальцах дрожащих ткань подушек белых, дыша судорожно да обессиливший разом, покамест вдавливал себя Вседержитель всё пуще, выдыхая с усладою жадной да оглаживая Гавриила любовно. И ничего подобного доселе Гавриил не чувствовал, ни в одном из соитий тесных, что случались за жизнь его, — едва ли живой под Господом великим да статным, задыхался архистратиг от жара душного, что всё нутро объял собою вскорости, растревоженное объёмом внушительным энергии той, что началом мужеским в архангела вероломно вторглось, нечеловеческим, извившимся, будто и не орган то вовсе, а проистёкшая из сияния сила, сияющая в той же мере; мощью страшной оглушало Гавриила бедного, что стонал под движением всяким стана Божьего, с румянцем на щеках дрожащих от удушья таковой совокупности, да тошнота подступала поминутно к горлу, мутило жутко, жгло касание всякое рук Господних, ласкающих лик да чресла, оглаживающих стан изгибающийся, по органу детородному мужескому поводящих чутко. — О, дитя моё... — выдохнул Молвящий, услаждающийся действом немыслимо, нагнулся пуще, целуя шею архистратига заломленную. — Твои стоны — что музыка... Вы чудесны... красивы... Мои твари, Моё Творение... Ну чего же ты плачешь, родной?.. Прими Меня, прими Господа... Впусти в своё сердце пуще... Сердце живое... открытым должно быть для Бога... Дозволь ему... эти чувства... ...А спустя время некое ласк безжалостных сих, под коими изнывал Гавриил бедный, не помышляя противиться, ибо не было сил никоих под таковым могуществом, — обвил Молвящий руками стан архангела, объял крепко, лишь теснее прижав собою, впился поцелуем жадным в шею архстратига стонущего, да и закончил, выдохнув шумно; захрипел Гавриил судорожно в тот же миг, ощутив неладное нечто, задышал часто да тяжко, вытаращившись, забился слабо во руках Господних, шурша крылами обширными белыми, вне себя от страха да ужаса, — ибо лишь пуще раздалась внутри него энергия жаркая, всколыхнулась неистово, волной захлестнула безжалостно, уголок всякий тела измученного собою исполнила, — да и вырвалась, вытекла потоком сияния изо рта Гавриила бедного, истекла по подбородку ручьём, залила ложе; заменила собой и слёзы, что текли по щекам дрожащим, из носу хлынула, отовсюду, откель лишь было возможным хлынуть, да и пал на ложе архистратиг измученный опосля сего без сил, закатив глаза, без сознания рухнул, не совладав с болью страшною, что оглушила да словно бы наизнанку вывернула, нестерпимая да доселе неведомая. ...Очнулся Гавриил в положении том же, то бишь, на животе да на подушках ликом, распластавший окрест крыла обширные белые, нагой, раскинувший руки скорбно. Исчезла к тому времени энергия жуткая, на ложе сие излившаяся, да и Господа поблизости не было, будто ушёл куда. Но заслышал засим Гавриил, вздрогнув кратко, взглядом мутным пред собою взирающий: — А ты крепок оказался, дитя Моё. Иных разрывало попросту. Мурашки пробежали по спине архистратига тотчас, свело нутро от ужаса да боли сердечной страшной; хотел было пошевелиться Гавриил да встать, но да не хватило на это сил, лишь руки напряглись чуть — да и всё на этом, не послушалось тело измученное. А подле тем временем Молвящий опустился на ложе, сел с краю, близ архистратига истерзанного, поглядел на него снисходительно, мирно; ощутил на себе Гавриил взгляд сей, задышал чаще, ибо в голове помутилось от ужаса, что волною накатывал, раз от разу сильнее да пуще. — В том беда телесности, — добавил Господь тем временем, протянул руку чутко, огладил архангела по бедру нагому, дрожь вызвав касанием сим. — Хоть сугубо физической, хоть частично, как у вашего племени. Не выдерживает... Меня. Да совокупности истинной. Энергии безудержной, чистой, не скованной телесным пределом. Тебе дурно, ведаю. И иным было дурно. Михаилу даже, хоть и над чинами он чин опосля Меня. Вдохнул Гавриил хрипло, вытаращившись, да помутило лишь пуще немедленно, болью жгучей во груди обдало, горем лютым, немыслимым. — Лишь одному дурно не было, — продолжил печально Молвящий, отвернувшись да пред собой устремив взгляд задумчивый. — Ибо один он был подобен Мне настоль, насколь возможным то было соделать. А иные... а иным лишь боль. Впрочем, — улыбнулся Господь, вновь поглядев на Гавриила скорбного, что смежил глаза обречённо, печально, да слёзы текли из-под век его по щекам пухлым, на ложе роковое капая, — ...ты молодец, Гавриил. Не зря ты — архистратиг над Моим воинством, полководец бесстрашный истовый. По нраву Мне было уединение наше. Хотелось бы, конечно, тепла от тебя ответного... Ну, это будет, со временем. Ты не обвык покамест. А пообвыкнешь — и примешь с радостью. Замолчал Вседержитель, поразмышляв с минуту о своём о чём-то, засим вновь на Гавриила поглядел мирно. — Ну? — вопросил он нежно. — Ну чего ты? Не ответил Гавриил, слёзы льющий молча, лишь руку к себе подтянул слабо, прикрыл ею лик свой горько, отгородиться так стремясь от Господа, зарылся лицом во подушку. — Я тебя напугал?.. — произнёс Господь чутко, подался неспешно ближе, опершись рукою о ложе, подле плеча архангела, коснулся стана архистратига рукою левой, перевернул Гавриила мягко, на спину поболее. Вдохнул Гавриил судорожно, не сумевший сему воспротивиться, очутился вверх ликом, полубоком лежащий этаким, да и тотчас узрел Яхве Молвящего, склонившегося над ним вблизи. Воззрился на Господа Гавриил очами заплаканными, нагой, скорбный, беззащитный под величием Божеским, прижал крыла к себе теснее, руками прикрывшись малость, да глядел в лик незримый, сияющий, устремивший на него свой взор. Воздел Молвящий руку медленно, огладил Гавриила по щеке, влажной от слёз, и вздрогнул архистратиг бедный под касанием сим обжигающим, но взгляда не отвёл, однако. — Прости... — произнёс Господь чутко, полушёпотом жарким, оглаживая лик его мягко. — Мне хотелось скорее с тобою слиться... Я мыслил, ты не будешь противиться... Я же Отец тебе, Гавриил... Твой Создатель... Помолчал он малость, любуясь архистратигом испуганным да разглядывая наготу его с нежностью, поводил дланью по плечами дрожащим, по шее, по животу округлому, склонился ближе, объял вдруг руками стан архангела, обнял, прижал к себе в тесноте немыслимой, будто жалел аль сочувствовал; выдохнул Гавриил судорожно в объятиях сих, запрокинул голову, ибо на весу чуть был, хоть и на ложе по-прежнему; раскинул беспомощно он крыла великие, что с ложа до полу касались перьями длинными, зажмурился на миг, руки ко груди прижимая опасливо, да засим вновь открыл глаза, поглядел на Господа, что тем временем поцелуем бережным припал к его шее заломленной, дыша глубоко да тягостно, будто в муке какой персональной. Скосил Гавриил очи, глядя на Творца печально, а засим вдруг отнял медленно руки от груди нагой, воздел плавно — да и коснулся плеч Господа обширных, сияющих. Вдохнул в который раз архистратиг судорожно, ибо ощутил он под дланями дрогнувшими не телесность, не плотность физическую, а энергию уплотнённую, жгучую, подвижную изнутри да отвне; но не это было главным отнюдь, не то содрогнуться заставило: одиночеством жутким, немыслимым, обдало от стана Божьего, по рукам архангела прокатило до сердца самого волною тоски да страдания, от коей лишь пуще слёзы по щекам покатились тотчас, ибо нестерпимая то оказалась мука, невыносимая тягость любовная, одинокая во своём огне, поедающем от Начала Начал. — Не серчай на Господа, дитя Моё — молвил Вседержитель тихо, и от гласа его в близи тесной мурашки по спине пробежали пуще стократ, чем привычно. — Отдыхай ныне. Ты волен идти. Опустил засим Молвящий Гавриила скорбного на ложе обратно, возложил, из объятий выпустив, поднялся неспешно с кровати да и вышел неторопливо вон, прикрыв за собою дверь. И глядел Гавриил время некое в потолок высокий взором отрешённым, потерянным, раз за разом вспоминая оглушающую волну одиночества да любви великой, захлестнувшую тотчас, стоило лишь коснуться до Господа; да всё возникали пред глазами картины времён минувших, что оказал архистратигу Молвящий сполна да разом, лишь коснувшись дланью, — но да неужто ошибался Белиал мудрый, архидемон да оракул статный? Неужто неверно уразумел он, молвивший, будто Триединый Сидящий — то не Создатель? Али как там он молвил?.. «Яхве» — имя, прописанное в ДНК человеческом, гармония златого сечения... То и впрямь имя Бога-Создателя, Бога-Творца, изъявившего Жизнь... — Яхве Элохим... — прошептал Гавриил потерянно, глядя в потолок высокий, невесть зачем произнёс, бессильный да разбитый напрочь; коль «Яхве Элохим» и впрямь, коль «Бог-Творец», — знать, Сотворил всё сущее... Тиран да деспот без лика зримого, властью жестокой над всем царящий, к ногам своим принуждающий клониться рабом покорным... Берущий без сожаления всякого, не поглядев, сколь люто в ответ противятся... Зверь истинный... и впрямь Отец всея сущего?.. Его, Гавриила, Создатель?.. По воле Зверя сего жестокого есть он, Гавриил, на свете?.. По воле Его есть у Гавриила крыла, руки, ноги, лицо да личность?.. По воле Его живёт Гавриил да дышит, любит, ненавидит, чувствует?.. Но коли это Творец действительный — как же страшна совокупность с ним... Сколь же силы в Нём неизмеримой, немыслимой, что коли даже поблизости будешь, всё одно, едва не сбивает с ног мощью незримой да жуткой... Первозданная мощь, величие необъятное, безудержное, — нагрянули, взяли да поглотили собою столь быстро, столь крепко воистину, что ни малейшей не предстало возможности сему противиться... Но неужто и впрямь Творец... Неужто никого нет выше?.. Никого, кто бы оказался... ...лучше... Повернулся Гавриил на живот, лёг вниз ликом на подушках белых, всхлипнул едва ли слышно, тихонько, зажмурившись да в пальцах слабых ткань подушек стиснув; сжался весь во комочек скорбный, когда воротились понемногу силы, крылами закрылся горестно, одинокий в тишине спальни неуютной Божьей, безрадостной цветами блеклыми; да хоть и мыслил поскорее убраться отсель подалее, — не мог подняться с кровати, сколь бы ни силился, не повиновался организм истерзанный, болело жгуче да страшно всё, что лишь способно болеть было. А спустя минут этак пару заслышал Гавриил, слёзы роняющий молча на ткань подушек белых, как отверзлась дверь аккуратно да как шаги зазвучали чьи-то, неторопливые, размеренные, тихие; закрыл глаза архангел, никого не желающий видеть, не пошевелился никак, не обернулся на звук; да тогда лишь глаза открыл, когда коснулась плеча его рука чья-то заботливо, чутко. Воздел взгляд измученный Гавриил засим, — да и узрел пред собой Михаила внезапного: нагнулся к нему архистратиг златоглазый с заботою на лике строгом, бесстрастный на первый взгляд, и лишь очи его выдавали боль нестерпимую, объявшую во груди всё ядом. — Как ты?.. — вопросил он неуверенно, тихо, разглядывая лик изнурённый с тревогою сдержанной. — Ты... — выдохнул Гавриил едва слышно, и злоба страшная прозвучала во гласе грубом; дёрнул плечом он, дабы убрал Михаил руку прочь, пошевелился засим, приподнялся на локти с усилием, прохрипел злобно, глядя пред собой потерянно, покамест отошёл Михаил на шаг: — Ты прислал мне то сообщение. — Я не знал, как сказать... — ответил Михаил взволнованно. — Я не мог... вослух... — Ты ведал, зачем меня звал Господь... — прошептал Гавриил с неприязнью страшною, не глядя на архистратига статного. — Я не мог отказать Вседержителю в его указе... — Ты мог предупредить меня прежде... о том, что будет. — Я не имел на это права, уразумей меня... — Отговорки!.. — бросил Гавриил горько, злобно, глаза зажмурив да встрепенув крылами белыми. — Гавриил... — воззвал Михаил отчаянно, скорбный ликом строгим, растерянный. — Ты и сам под него ложился... — покачал головой архистратиг измученный, кое-как подымаясь пуще да на боку садясь изнурённо. — И ты, и Сефирот весь, походу... — Да могу ли отказать я Господу?.. Усмехнулся Гавриил угрюмо, вне себя от обиды да ярости, повернулся слабо, воздел взгляд на возлюбленного, и от взгляда того исполосовало будто ножом каким всё во груди Михаила растерянного. — Твоя любовь к нему известна всем издревле... — молвил Гавриил язвительно, прожигая лик любимый взором тяжким, страшным. — Как же!.. Шавка Божия, любой приказ исполняет со рвением... — Я тебя... люблю... — выдавил Михаил с трудом слова наиважные, сложные. — Определись уже... — прошипел Гавриил, кое-как на краю садясь да не спуская с архангела взора тяжёлого, едкого. — Кто тебе важен, Иуда?.. — покачал он головой с презрением. — Кто тебе важнее?.. Я? Или Господь твой излюбленный? — Ты вопрошаешь страшное, — ответил Михаил с печалью сдержанной. — Вот и ответ. — Не всё столь однозначно, пойми... — Тебе пох*й, что со мной случилось. — Нет же! — Великий Господь, Всемилостивый... Зверь дикий без состраданья да жалости!.. — Ты не ведаешь... Он ранен страшно... Он любви да тепла лишь хочет... — Теплоты не добьёшься силою... — прошипел Гавриил злобно, прикрыв наготу тогой собственной, что обнаружил на краю ложа серого. — Теплота от теплоты рождается. Коль не разумеет того сам Бог — что за мир тогда вкруг нас и вовсе?.. На кой мне жить в том мире, где любовью зовут насилие?.. — Вседержитель иным был ранее... — всё оправдать Господа Михаил пытался, глядя на Гавриила печально. — И любовь всем дарил действительную. Но оскорбляли любовь ту люди деяниями своими греховными, ранили невежеством Господа, не отвечали на любовь любовью. Денница лишь добавил горя. Господь не в себе, пойми! — Вот именно, — поднялся Гавриил на ноги с трудом немыслимым, тогу светлую ко груди прижимая да взору страшного не сводя с Михаила. — Не в себе он. Он псих — и все вокруг психи. По образу ведь да подобию. Иди нах*й, подстилка Божия. Не смей за мною идти. Да и устремился прочь Гавриил измученный, обессиливший, едва ли живой и вовсе; кое-как передвигая ноги дрожащие, напялил на ходу он тогу, оставив на себе мешком да не расправив толком, оттолкнул грубо Михаила чуткого, когда устремился тот к возлюбленному, протянув к нему руку; отшвырнул прочь архистратиг руку протянутую, не обернулся, ничего не смолвил, в коридоре исчез засим, захлопнув дверь пред самым носом архангела. ...Из последних сил добрался Гавриил до Махона на крылах слабых, до дворца своего белокаменного, что особняком стоял этаким, с садом цветочным да с калиткой скрипучею, — близ областей жилых был дворец тот, в отличие от замка центрального, что стоял непременно посередь Неба каждого, зачастую видом своим всё один да тот же аки знак отличительный власть имущего. Поприветствовала полководца стража верная, по периметру сада разгуливающая со стороны наружной, но никак не откликнулся Гавриил на сие приветствие, прошёл стремительно во калитку скрипучую, хлопнув гулко, деревянной да кованой, дверь отверз входную разом, взойдя на крыльцо невеликое, исчез в особняке немедля. Там долго стоял он под душем вычурным в ванне прямоугольной да длинной, во комнате невеликой банной, омывая себя неистово да слёзы роняя отчаянные, под струи водные подставлял свой лик, отирая со скорбью да судорожно; а опосля, вымокший, со власами влажными, прилипшими к голове тесно, сел печально в угол ванны дальний, покамест струилась вода из душа с журчанием шумным с конца иного, руками себя объял одиноко, зябко, сжался так, подтянув к себе крыла мокрые да колена нагие следом, и сидел неприкаянным время некое, дрожа будто бы от хлада да глядя пред собой очами, боли исполненными, ронял во дрожи сей капли с носа горбатого в воду, со влас вымокших на кончик стекающие ручейками тоненькими; а после, размышляющий о неизвестном о чём-то, выхватил из всполоха светового внезапно тетрадь известную, со скелетом рокерским на обложке глянцевой, ручку сжал в пальцах подрагивающих, раскрыл тетрадь, прислонив к коленам да невзирая на влагу окрест, да и принялся строчить нечто на листе во клеточку, роняя капли со влас да с кончика носа на строки, оставляя пятна прозрачные под рукою пишущей, — стремительно выводил архистратиг строки письменные, бормоча под нос нечто едва ли слышно, устами пухлыми шевелил беззвучно, произнося слова, таращился очами дикими, исполненными слёз да боли, и слыхать было время от времени, что напевает мотив он некий, известный, впрочем, — мотив тот звучал на репетиции группы в подвальчике колледжном да аккурат накануне беды случившейся.

***

Хостел эконом.

В номере — никого.

В соседнем номере — Бог,

Я с ним пока не знаком.

Но знаю, что это он, -

Отец, Абсолют, Эталон.

Нас найдут на этаже,

Познакомимся лично уже.

© Аффинаж — Хостел

Несколько дней не выходил Гавриил из дворца своего, что в Махоне; опосля ночи явились на Небеса Рафаил да Уриил взволнованные, хотели было к товарищу поспешить, неравнодушные искренно, но остановил их Михаил мрачный, сдержанный, покачав головою, объяснил, что случилось, да наказал, дабы не заикались о том архангелы, особливо пред Гавриилом, иначе в предатели да в иуды и их архистратиг запишет, коль узнает, что знавали они прежде о Господних забавах да таили от него исправно. Уразумели Уриил да Рафаил, и впрямь знававшие, ждать начали, когда хоть малость Гавриил успокоится, Макса навещать не запамятовали, что волновался за товарища сгинувшего да вопрошал всё, когда он вернётся. А на день этак восьмой постучались Уриил да Рафаил во дверь особняка гавриилова, не дождались ответа, в обход пошли; остановившись под окном одним, что в спальню вело уверенно, вдохнул Уриил поглубже да и крикнул громко, встрепенув крыла да длани приложив ко рту рупором: — Гавр!! Настал день восьмой!! Осведомитель нас ждёт!! Экзорцист тот седой, не помнишь?! И разом открыл глаза Гавриил, лежащий, как оказалось, во кровати обширной да одеялом с головой укрывшийся; отчего слова услышанные немедля подействовали — не известно напрочь, однако нахмурился Гавриил решительно, прежде разбитый да растерянный шибко, отшвырнул прочь одеяло плотное, в тогу облачённый измятую, длиною до средины бедра; да и объявился на крыльце дворца вскорости, распахнув дверь, предстал пред друзьями молча, взлохмаченный, мрачный, осунувшийся. — Гавр! — возрадовался Уриил тотчас, подскочив на месте чуток, но да осёкся, стоять остался, прежде помысливший к товарищу кинуться, переглянулся с Рафаилом печальным, что зрил на явившегося очами мудрыми, ни слова не смолвив покамест. — Дела не ждут, — бросил Гавриил уверенно, поглядев на друзей сурово, но за суровостью той видели прекрасно архангелы, сколь тяжко вздымаются плечи архистратига от дыхания сбивчивого, исполненного боли тайной, жгучей, сдержанной. — Погнали во град назначенный, — мотнул головой Гавриил, да дрогнул глас его под конец сих слов, на выдохе резком, бессильном, ибо волнами муки безжалостной сердце до сих пор захлёстывало, спирало будто тисками горло; посему горестною вышла фраза сия под конец свой, на издыхании брошенная, будто разрыдается архистратиг вот-вот, спокойным казаться стремящийся; и вдохнул Гавриил глубоко, плечами вздрогнув, округлил глаза злобно да уста скривил, взъерошенный, измятый, страшный ликом ныне, взирающий на товарищей молча, — но ничего не сказали о том Уриил с Рафаилом, разумея всё, кивнули в ответ уверенно, отошли на шаг, пропуская сим друга вперёд. ...До Ватикана добрались друзья за минуты считанные, осторожничая притом да осматриваясь, из вспышки света пречистого низошли на твердь земную воскорости, на площадь Святого Петра, что пред собором дворца Апостольского, Папского, простиралась вдаль, окаймлённая ансамблем колонн светлых. Да к закату уж день нынешний близился, багрянцем лёгким окрасился небосвод пресветлый, облака кучевые протяжные ведущий над градом размеренно. Ступив на твердь площади обширной уверенно да шаркнув во шаге том шлёпанцами о песок на асфальте плотном, устремился Гавриил безрадостный вперёд, засунув руки в карманы толстовки чёрной да крыла обширные белые за спиною сложив, сутулящийся привычно, будто ноша вековая лежит на плечах его; Рафаил с Уриилом за ним поспешили вослед, напряжённые, неразговорчивые, — на друга молча они поглядывали, обменивались взволнованно взорами, не разумели, о чём и говорить-то ныне, как ободрить товарища да из кручины столь страшной вызволить. А невдалеке обелиск гранитный да тёмный посередь площади высился, стремился ввысь монументом великим; да подле него, вблизи непосредственной, отец Энрико стоял уж улыбчивый, — вложив руки во карманы плаща дорожного, прислонился он спиною к обелиску хладному, глядел во сторону беззаботно, мирно, любовался окрестностями, родными да знакомыми издавна. Да люд разный ходил ныне по площади, туристы да местные гуляли окрест, фотографировались, разговоры вели, кто-то и вовсе молился всерьёз, обратив лик к собору великому, осенял себя крестом с усладою, с благоговением к святыне местной. Нахмурился Гавриил лишь пуще, увидав священника, но ходу не сбавил, и подошла архангелов троица к обелиску вскоре, незримая для глаза стороннего, даже для верующих истово, что во молитве неподалёку клонились, не замечая ничего вкруг себя и вовсе, лишь пыль асфальтовую во поклонах страстных; отвлёкся отец Энрико от созерцания красот местных, обернулся, узрел, что остановились против него архангелы, глядят внимательно, да не молвят ничего покамест, — лишь Рафаил склонил голову вежливо, произнёс в итоге: — Здравствуй, католик. Рады видеть твою обязательность. Улыбнулся отец Энрико пуще, да не приветствию тому, впрочем: на Гавриила устремил он взгляд, не удостоив вниманием таковым иных, — чуть позади товарищей, посередь, стоял ныне Гавриил угрюмый, глядел на экзорциста в ответ взором тяжёлым очей измученных, да ветерок невеликий трепал обыкновенно власы его белоснежные на пару с великими крылами, подрагивающими оперением пышным. — Прекрасен Ватикан вечерами, не находите? — молвил отец Энрико вместо приветствия всякого, взором пристальным в архистратига вперившись. — Ниспадает багрянец заката на стены его, аки кровью кропит их, поливает спокойно, бесчувственно, и лежат сии пятна кровавые на белокаменных сводах Церквей, вослед солнцу неспешно движутся, будто всякий раз умирает мир на куполах Ватикана древнего, бесстрастного к смерти той, ибо ведает Рим: после Ночи воскреснет День, аки феникс, бесконечный в том цикле. Хмыкнул Гавриил скептично, оценил, усмехнувшись сдержанно: — Поэтично, святоша. — Да добавил сурово, нахмурившись: — Но мы явились сюда не за лирикой. — О, конечно, — улыбнулся отец Энрико, склонив голову; подумал малость он, рассматривая архангелов с ухмылкою отрешённой, задумчивой, да засим, спустя минуту-иную, смолвил: — Уважение от меня к чинам вашим, Пречистые, да не в обиду скажу: обсудить мне кое-что с единственным из троицы вашей надобно. С чиноначальником да архистратигом вторым, без сторонних лиц. Переглянулись меж собою Рафаил да Уриил, нахмурившись озадаченно, растерянно, на Гавриила поглядели разом; тот не изменился в лице никак, столь же хмурым стоял, на экзорциста глядя. — С тобою, то бишь. Гавриил. — Пояснил отец Энрико лукаво, наблюдая сию угрюмость с улыбкою. — Они тебе не «сторонние лица», — ответил архистратиг недовольно. — Чиноначальники из Сефирота Божьего. — Да выдохнул он засим едва ли заметно, тяжко, глаза на миг прикрыв будто в муке, но совладал с сей тягостью, вновь взор воздел. — Посему при них молви. — О, нет, — покачал головой отец Энрико настойчиво. — То разговор персональный. Личный. Прошу простить, — склонил он голову, взглянув на Рафаила строгого. — Но настою я на беседе частной. Иначе не будет вам от меня информации той, что обнаружил я, как и обещал доселе. — Что за торги вдруг? — не выдержал Уриил, нахмурившись, на Гавриила посмотрел смятённо. — То не благо, коль на корысти выстроено! Хмыкнул Гавриил, глядя мрачно на лик экзорциста лукавый, грубый чертами мужескими; на уста улыбающиеся, на блики солнца закатного на линзах очков круглых, да на глаза за очками теми, цвету стального, пронзительного, спокойные да безумные разом, уверенные взором твёрдым; да засим и ответил архистратиг просто, ровно, в сии очи вглядываясь: — Ну пошли. — Гавр? — обеспокоился Уриил явственно, будто дурное ощутил нечто в беседе нынешней, на товарища поглядел растерянно, на Рафаила взглянул вослед. — Ты уверен, друг мой? — вопросил Рафаил, поглядев на архистратига внимательно. — Коль говорю, так уверен. — Отрезал Гавриил угрюмо, не сводя взору мрачного с экзорциста лукавого, статного. — Чудесно, — заключил отец Энрико, услыхав ответ сей. — Прогуляемся мы ныне до одной из церковок, — объяснил он, выпрямившись да шагнув неспешно от обелиска гранитного,ибо доселе так и стоял прислонившись спиною. — Пойдём, архистратиже, — улыбнулся он Гавриилу ласково, сверху вниз на него глядя мирно. — Здесь близко. — Мы... тут тебя подождём, ладно? — молвил Уриил, глядя то на экзорциста высокого, то на архистратига угрюмого. — Угу, — буркнул Гавриил в ответ, не поглядев на товарищей, да и направился за преподобным вослед, ибо устремился уж прочь седой священник беззаботно, неспешно, будто прогулку зачинал какую, а не до дел шёл, не теряя времени. ... — Гляжу, те насрать, что косятся на тебя, с «пустотою» молвящего, — подал голос Гавриил воскорости, покамест шли они друг подле друга чрез толпы редкие, к выходу с площади. — Мне нет дела до разумений сторонних, — ответил отец Энрико с улыбкою, вперёд глядя да на архистратига порой обращая взор, будто любуясь тайно. — Ну и правильно, — кивнул Гавриил угрюмо, да ни разу за путь их не взглянул он на экзорциста статного, будто нарочно взгляд отводил, то пред собою взирая, то вдаль. — Какая хрен разница, что помыслят о тебе невежды. — Пешими до церковки той недолго, — поведал экзорцист, глядя на него с интересом. — Но мы прокатимся. Да разумею, неудобно в салон с крылами. Я ныне на машине иной. А подле тротуара улицы ватиканской людной, близ площади, с коей вышли собеседники вскорости, узрел Гавриил Линкольн Континенталь припаркованный, семьдесят девятого года выпуска, да белый притом напрочь, роскошный наружностью, обращающий на себя взгляды сторонние; кабриолет это оказался вдобавок, убрана была крыша ныне, дабы свободно мог архангел разместиться в авто с крылами своими обширными. — Прошу, — улыбнулся отец Энрико, садясь за руль Линкольна шикарного, обернулся на Гавриила, что остановился со стороны иной, напротив, глядя на автомобиль недоверчиво. — Под цвет крыл твоих выбирал, Пречистый. Не оскорби отказом. — Добавил преподобный мирно, не сводя взор с архангела да ключ зажигания провернув уверенно. Хмыкнул Гавриил, смерив священника взглядом скептическим, но засим и согласился, всё же; отверзнув дверцу да захлопнув вослед, уселся он на сиденье заднем, вернув руки во карманы толстовки, поёжился неуютно, угрюмо, да крыла белые свои воздел повыше, разверз во стороны, уложил этак поудобней окрест. Улыбнулся пуще отец Энрико, наблюдая сие в отражении зеркальца, на перегородке стекла лобового красующемся, — да засим и пришёл во движение Линкольн Континенталь белоснежный, от тротуара откатился размеренно, оборотился, рулю повинуясь, что обращали руки уверенные, мужеские; да и покатил автомобиль роскошный во потоке машин проезжих, устремился вперёд по Largo del Colonnato, покамест глядел Гавриил безрадостно на череду зданий всяческих, что проплывали мимо. — Куда едем-то? — вопросил он засим. — Сан-Лоренцо-ин-Дамасо, — ответил отец Энрико спокойно, правя автомобиль резвый да глядя вперёд с улыбкою лёгкой. — Церковь приходская, титульная. — И на кой? — осведомился архистратиг неучтиво. — Узришь, Пречистый. Скажи-ка мне, лучше. — Чего. Помолчал отец Энрико малость, размышляя беззаботно о чём-то да обращая руль авто роскошного; засим молвил: — Жутко печален ты, как погляжу я. Нахмурился Гавриил сурово, глядя на экзорциста прозорливого, на затылок его седой, на власы уложенные, да ничего не ответил покамест, лишь взгляд отвёл. — Впрочем, жизни я твоей не ведаю, — продолжил преподобный спокойно, следя за дорогою. — Хоть и видится мне, что она не из лёгких отнюдь. Что мучает тебя, поведай. — Ты откуда такой взялся сочувственный? — усмехнулся Гавриил невесело, бросив взгляд на него вновь да воздев брови скептически. — Мои тягости — не твои, так и не лезь без спросу. — Так вопрошаю же, стало быть, есть спрос. — И вновь помолчал малость отец Энрико, да снова первым нарушил молчание: — Как ныне помню встречу первую нашу. Столь иным ты оказался, отличным от ликов иконовых. Не помыслил бы даже прежде... — ухмыльнулся преподобный, обернулся чуть, в зеркальце бросил взгляд засим, — ...что, оказалось, изуродовали святыни выдумкой красоту этакую. Нахмурился Гавриил растерянно, едва заслышал комплимент нежданный, взглянул на экзорциста смятённо, в отражение поглядел невольно, да и ёкнуло во груди болезненно, едва узрел архистратиг во зеркальце очи внимательные, устремившие в упор взор свой из-за очков круглых, бликующих во лучах солнца закатного. — Следи за дорогой, католик, — молвил Гавриил ровно, сдержанно. — А не на меня смотри. — Отчего же на тебя смотреть нельзя? — поинтересовался отец Энрико мирно, обратив взгляд на дорогу проезжую. — И без того хватает глаз сполна. — Ответил Гавриил, отвернулся вправо, и наблюдал преподобный ныне профиль гордый его в отражении зеркальца. — Но никогда б не помыслил доселе... — добавил архистратиг, взирающий мрачно на люд прохожий, что по делам своим спешил али прогуливался неспешно окрест, то хмурый, то весёлый, разный на лик да помысел, — ...что самый страшный, самый жгучий взгляд... — произнёс Гавриил, задумчивый да со взором потерянным, — ...у очей тех, что незримы и вовсе. Да на всякого они глядят, эти очи незримые. Зверь из них нам вовнутрь смотрит. Для него мы — игрушки глупые. Да во руках ребёнка. В руках ребёнка игрушки ломаются. И разве сможет он их починить?.. — замолчал архистратиг на минуту, взгляд опустив, и не нарушал молчания его отец Энрико, наблюдая за ним чутко; да засим продолжил архангел безрадостно, взгляд воздев на окрестности, мимо мчащие, но не видя их вовсе: — А мы ведь и впрямь все изломаны. Покажи целого — не поверю, скажу, что склеен удачно попросту. Ведь все мы — звери по Его подобию, и раздираем друг друга на клочья. Но зачем мир такой, что сам себя раздирает извечно?.. Где конец сим страданиям?.. Али жизнь — то и впрямь лишь мука, да смысл весь — в проблесках счастья редких, что меж страданий лишь пуще сладкие?.. Впрочем... — нахмурился Гавриил, опустил взор вновь, посуровел разом, — ...то не твои заботы. Забудь. Да воздай хвалу пресвятому Господу... за то, что в жизнь вашу он боле не вмешивается. Хмыкнул отец Энрико, ничего не ответил, обратив взгляд на дорогу проезжую; да тем временем уж и добрался Линкольн Континенталь до цели назначенной: меж Корсо Витторио Эмануэле II да Вио дель Пеллегрино здание стоит великое, Палаццо Канчеллерия оно именуется, возведённое во времена стародавние (1483-1513 гг.), — и множество раз за жизнь свою оно перестраивалось да перекраивалось на лад иной, особливо опосля пожара страшного; а во дворце этом и наблюдалась та церковка, что нарёк отец Энрико Сан-Лоренцо-ин-Дамасо, встроенною была она во дворцовое здание, со стороны восточной находился вход её. Да близ Палаццо и припарковался подле тротуара Линкольн роскошный, замер уверенно, заглушил мотор. — В час нынешний... — повернулся отец Энрико к Гавриилу неспешно, поглядел мирно, покамест разглядывал архистратиг дворец примечательный, памятник классицизма римского, — ...служение там проходит. Помыслил я, дабы непременно наведался ты к обряду сему, Пречистый. Да не страшись! Что для архангела дурно во церкви может быть? Не поджидает там Дьявол, исподтишка не схватит. — Как знать, — усмехнулся Гавриил скептически, поглядев на священника с косою ухмылкой. — Порой и в сводах церковных Дьявол ныкается. Да не тот, что о копытах да о рогах козлиных. Пуще. — Обижаешь, — улыбнулся ему отец Энрико ласково, покачав головою. — На правду лишь идиот обидится. — Да смотря как подать ту правду. Не брани, архангел, Церковь великую. Она многие жизни спасла. — И загубила немало. — Подобна Господу в том, вестимо. — Кивнул отец Энрико мирно. Нахмурился Гавриил тотчас, отвернулся, на дворец поглядел задумчиво. — Месса вечерняя нынешняя... — настоял преподобный спокойно, — ...мыслю, не оставит тебя равнодушным. Посети, архистратиже, церковку. Бог отказывает ей в визитах, так хоть ты ей внемли. Услышь, чем люд живёт. А я позже к тебе подойду. Поразмыслил Гавриил над словами сими, не разумея напрочь, на кой сдалась ему сия церковка да месса обычная, не отличная от тысяч иных; но засим и впрямь из Линкольна вышел, захлопнул дверцу, сложив за спиною крыла, отворотился под взглядом отца Энрико улыбчивого, устремился до входа восточного, засунув руки в карманы толстовки. ...Прошедший незамеченным во двери входа главного, прошуршав о проём дверной крылами великими да белыми, очутился Гавриил угрюмый в вестибюле просторном, протяжённом вдаль, не слишком обширно, сдержанно; да тотчас и завидел архистратиг, оглядевшись да вперёд устремив взор мрачный, что выстроены до алтаря во длину сего зала протяжного скамьи тёмные во два ряда, по левую руку да правую; алтарь — ступеней пара, ведут они к могиле Папы Дамасия I, что сокрыта под навесом высоким на четырёх колоннах алебастровых, видом вычурных, литую крышу златую на себе держащих, украшенную крестом да ангелами, что руки на колене скрестили да смотрят ввысь; слева от могилы богатой — статуя Девы Марии, да ковры на ступенях каменных по бокам возложены, канделябры златые стоят. Слева да справа в зале том — стены арочные, сиденья подле них цвету красного, прожектора на арках тех горят, в полумрак погружают зал церковный, уюту некоего придают злату вычурному да камню охристому, тенями чёрными стройнят своды арочные, алтарь да скамьи коричневые. Да прихожане ныне сидят на скамьях тех, слушают батюшку, что вещает им писания некие из-за стойки монотонным гласом; нахмурился Гавриил, поглядев на сию картину, прошёл неспешно поближе, подошвами сланцев шаркая по полу начищенному, гладкому, уселся на скамью последнюю во ряду левом, разложил по ней крыла великие, не вынимая рук из карманов, глядеть таинство принялся с видом мрачным, хмурым, да не уходил, однако, по неизвестной причине некоей. И слушал какое-то время архистратиг проповедь гулкую, долгую, не особливо вникая в речи, ибо всё это слышал архангел несметное множество раз за жизнь свою, нисходивший на твердь земную со времён незапамятных, древних, наблюдавший расцвет церковный очами собственными да к проповедникам порой являвшийся. — В то время: Иисус сказал ученикам Своим... — слыхал Гавриил краем уха, то в мысли собственные погружаясь вглубь, то вновь на речи обращая слух: — «Вы слышали, что сказано: „око за око и зуб за зуб“. А Я говорю вам: не противься злому», — вещал проповедник монотонно со страниц писания. — Но кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два. Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся. Вы слышали, что сказано: «люби ближнего твоего, и ненавидь врага твоего». А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего небесного; ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники? Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный»... Хмыкнул Гавриил, призадумался по новой да крепко, закинувший ноги бессовестно на спинку скамьи впереди, прямиком сбоку дамы некоей, в летах явственно, что внимала слову каждому, приоткрыв уста, да руку ко груди прижимала всё, стискивая во пальцах лацкан пиджачка цветастого. И размышлял архистратиг о своём о чём-то, покамест не завидел вдруг, что встают все зачем-то, разом, подымаются с лавок в рост. Отвлёкся Гавриил от раздумий тягостных, воздел взгляд растерянно, да ни черта не различил за вставшими, посему сбоку выглянул: а пред алтарём хор тем временем выстроился, акафист исполнять приготовились клирики, мужи да жёны возрастов разных, поглядывающие на епископа, на проповедника, что оборотился к ним. Поднялся тогда Гавриил со скамьи, да запрыгнул на неё ловко, сел на спинке, на корточках, сложив за спиною крыла да на весу держа, закурил и вовсе, покамест готовился хор к песнопениям, интерес к сему утратил тотчас, пред собою глядя задумчиво да поднося сигарету к устам. — Избранный Богом от всех Небесных Сил послужи́ти предвечной тайне спасения рода человеческаго... — затянул глас проповедника вскорости, гулкий во зале вычурном; да и отвлёкся от размышлений тягостных Гавриил разом, взгляд воздев резко, ибо заслышал нежданное: — Дивный предстоятелю Престолу Святыя Троицы, носителю тайн и чудес Божиих, Архангеле Гаврииле, к тебе припа́даем и умиле́нно воспеваем ти... Да и вторил епископу хор клириков, воспел протяжённо, восторженно: — Радуйся, Гаврииле, тайнозритель Святыя Троицы! Мурашки хладные пробежали по спине архистратига тотчас; замер он, глядя на хор напряжённо поверх голов прихожан многочисленных, и тлела сигарета размеренно во пальцах грубых его, роняя пепел на пол начищенный. — Ангелов Творец и всяческих избра́ тя, тайнови́дче Гаврииле, в пречуднем Совете Святыя Троицы... — продолжил проповедник далее. — Да послу́жиши тайне Боговоплощения, и повеле́ бы́ти тебе носителем силы и чудес Божиих. Сего ради вопие́м ти си́це... И затянул хор песнь пресветлую, одухотворённую, возвышенную, зазвучали голоса мелодичные, полились рекою звонкою, чистой; да вторили им гласа прихожан поглуше, взирающих благоговейно на клириков: — Радуйся, Гаврииле, избранный Творцом служителю! Радуйся, Гаврииле, Промышле́ния Божия носителю! Радуйся, я́ко тобою хвалятся Силы Небесныя! Радуйся, яко тебе славят сердца земноро́дных!.. Радуйся, верно послужи́вый Престолу Святыя Троицы! Радуйся, со дру́ги своими сокрушивый и изринувый денницу!* Радуйся, обличи́вый заблуждения того! Радуйся, из первых песнь Трисвятую воспе́вый! Радуйся, Гаврииле, тайнозритель Святыя Троицы! И щемило да жгло во груди архистратига болью лютой, немыслимой, покамест слушал Гавриил хор церковный, взывающий к нему, к архангелу, обращающий к нему почесть истовую; глядел архистратиг на поющих взором странным очей округлившихся, диких, потерянных, слез постепенно со спинки скамьи, сел на сиденье, смятённый, раскинувший по лавке тёмной крыла оперенные, белоснежные да в размахе обширные, пред собой глядеть принялся, разбитый да поражённый напрочь. — Разумом смиренному́дренно прекло́ньшеся пред тайною непостижимою единосущности Святыя Троицы... — продолжил епископ тем временем, когда стих хор гулкий, — ...ты благодатных откровений прия́л еси́ неистощимый источник благоговейнаго трепета, любви к Творцу, и радости исполненный сия́еши, Архангеле, пред Престолом Всевышняго, яко светильник пламенный. О сем благоговейно воспева́ти дерза́ем... И вновь воспел хор клириков усердных, возводящих к потолку взоры, чувств исполненные, ибо не ведали, что не в потолок им зрить ныне надобно, а в гущу прихожан прямиком, на скамью последнюю: — Радуйся, лампа́до неугасимая седмисве́щника великаго! Радуйся, звездо́ светоза́рная небосвода духовнаго! Радуйся, первоприе́мниче Божественных сияний! Радуйся, сокровище Божественных велений! Радуйся, кладезь смирения неисчерпаемый! Радуйся, реко́, послушания исполненная! Радуйся, яко ты у Престола вы́ну пребываеши! Радуйся, яко ты ве́лие дерзновение к Богу и́маши! Радуйся, Гаврииле, тайнозритель Святыя Троицы! — Да чему... — произнёс Гавриил тихо, блекло, глядя пред собою потерянно, и слёзы невольные потекли по щекам его редко, покамест покачивались поющие из стороны во сторону, воздевая к потолку руки, — ...радоваться?... И ничего более не проронил архистратиг бедный, едва ли живой от огня сердечного, так и сидел всё, пред собою таращась да сжимая во руке сигарету, дымок испускающую; а проповедник вещал и далее, как и клирики пели вослед с прихожанами вместе, не ведая горя того, к кому взывают беспечно ныне, несведущие да благоговенья исполненные: — Иму́ще ве́лие дерзновение ко Святе́й Троице, ве́лию благодать прие́млеши от Бога непрестанно, и яко луч Божественнаго Трисиятельнаго Солнца, повсюду разливаеши свет велений Божиих, да славится спасительное имя Божие сердцами земноро́дных, тебе поющих: - Радуйся, Небесных Сил Начальниче! Радуйся, Правды вечныя побо́рниче! Радуйся, твоя крепкая преданность Богу чины Ангельския укрепи́! Радуйся, чрез тебе Господня благодать их сугубо просвети́! Радуйся, и земле ты благодать от Бога прино́сиши! Радуйся, ты о́гнь небесный в сердца человеков низво́диши! Радуйся, Гаврииле, тайнозритель Святыя Троицы! ...Радуйся, радуйся, радуйся, радуйся, радуйся!!.. ...Когда опустела церковка сия невеликая опосля богослужения громкого, нашёл Гавриила отец Энрико на скамье всё той же, в зале пустом, полумрачном: сидел архистратиг, глядя пред собою да вниз взором невидящим, откинувшись на спинку лавки да разложив по сиденью крыла великие; а сигарета дымящаяся так и тлела во руке его, в пальцах зажатая намертво, пеплом сыпала на спортивки чёрные, сгорающая постепенно да верно. Да не отреагировал Гавриил никак и вовсе, когда присел преподобный от него справа, возложив ногу на ногу да руки сложив на поясе. И глядели какое-то время оба во молчании да тишине звенящей пред собой да в размышления собственные, архистратиг — разбито да мрачно, экзорцист — с улыбкою привычной, лёгкой. Да первым молчание сия тягостное, вязкое, отец Энрико нарушил, молвил беззаботно, спокойно, любуясь навесом златым над могилою Папы Дамасия: — Красивы церкви наши, не находишь, архистратиже? Во злате всё, в картинах да росписях. Религия — ведь тоже искусство. Красоты своей исполнена. И столь важна для люда. Люду нравится ощущать себя... частью. Ему так спокойней, что ли. Единство да общность для него важнее подчас, чем целостность «я» собственного. Впрочем, можно ли винить за это, когда мы все и есть части великого Целого? Хотим мы того или нет. И любить эту общность — да разве то преступление? И в обрядах да мессах сплочается люд лишь пуще, мыслит, будто доносит до Господа преданность, приобщается к чему-то надвышнему. Люд хочет верить, даже пусть и слепо. Это словно надежда бездомного, который мыслит, что будто есть у него дом в самом деле, пусть и не здесь да сейчас, но где-то, да со временем обретётся снова. Будто есть у него... уместность. Будто нужен он да любим. Не ответил Гавриил на это, не воздел взгляда на картины да росписи; но вместо этого сказал иное, угрюмый да печальный страшно: — Они взывают к нам так, будто защиты в нас всех ищут. Извечно. Мыслят, будто спасём мы с Господом их от бед да несчастий каждых. Но нас самих спасать нужно, — смолвил архистратиг полушёпотом обречённым, горьким. — К кому же, в свою очередь, взывать нам? Усмехнулся отец Энрико мирно, наблюдая блеск златой колонн да навеса целого, ответил непринуждённо засим: — Наши судьбы — в руках наших. К себе самим нам воззвать надлежит. Не к кому-то стороннему. — Особливо когда Бог ни черта этих мольб не слышит... — прикрыл глаза Гавриил будто в муке, хмуря брови строгие. — Хоть моли, хоть не моли. Всё одно. Помолчал отец Энрико, поглядев на архистратига скорбного с интересом сдержанным; Гавриил же добавил тихо, не открывая глаз: — Неужто и впрямь он всех нас создал?.. Неужто не прав я, чувствующий... что есть нечто окромя него?.. Яхве... — прошептал архангел, сжимая сигарету в пальцах, да падал всё пепел с тлеющей, разбивался об пол, покамест воскрешались из памяти руки Божии, скользящие по стану архистратига бедного, обнимающие да ласкающие жарко. — Касание твоё обжигает будто огонь открытый... — произнёс Гавриил горько, с мукою на суровом лике, — Не жалеющий да берущий сполна. Хмыкнул отец Энрико, отвернулся, воздев взгляд на алтарь, да и сказал вдруг: — «Страшно впасть в руки Бога живого... ибо Бог наш есть Огонь Поедающий», — да и поглядел на архистратига вновь. Открыл Гавриил глаза, от раздумий очнувшись, ибо ёкнуло во груди сердце гулко, защемило болезненно опосля услышанного; повернулся архангел чуть, поднял взор на священника, растерянный да удивлённый будто. — А известно... — улыбнулся ему отец Энрико ласково, вновь взгляд отвёл, любуясь златом колонн, — ...что Бог есть Любовь. Округлил глаза Гавриил лишь пуще, услыхав такое, преподобный же продолжил мирно: — Я наблюдал его лишь единожды... Но и тогда мне помыслилось, что одинок он страшно. Как всякий из нас одинок. В нас — Огонь Поедающий любви одиночества. Ибо по образу мы да подобию. Выдохнул Гавриил тяжко, судорожно, отведя взор во сторону да пред собою уставившись; на сигарету поглядел во руке своей, на то, как тлеет она тихонько, роняя пепел хлопьями тленными, источает дыма струйку тонкую, мерцая огоньком оранжевым, — будто пекло в ней горит болезненное, пожирая само себя огнём. — А коли тебя заботит, Пречистый... — добавил отец Энрико, — ...верно или не верно чувство, что в сердце своём ты несёшь... Ты назвал Господа «Яхве». То — Господь-Творец, что из Хокмы сотворил всё Сущее, из Йециры да Брии. Но над Хокмой надстоит Кетер, что в Ацилут надвышнем, над Йецирой да Брией. В Кетер — Сущее Сущих да Бытие Бытий; «Я» истинное; Эхейе, который Есмь то, что Он Есмь. Да сполна его имя звучит... Ахих Ашр Ахих. Абсолют, что есть Всё, что единовременно везде да нигде, во всём да в нас изъявивший себя. Яхве от него сотворён. Ты забыл это, архистратиже, верно. Да лишь пуще сжалось сердце во груди Гавриила бедного, что таращился пред собою люто, дикий очами круглыми. — Откуда... ты знаешь, католик?.. — выдавил он хрипло в итоге. — Изучаю писания многие да письмена те, что в тайне сокрыты с глаз. — Поглядел отец Энрико на архистратига с минуту-иную, наблюдая смятение страшное да тягость дыхания чиноначальника сил Небесных, живущего на свете едва ли не от Начала Начал, но смятённого ныне аки мальчишка малый, всё бранящийся со своими родителями да уразуметь их никак не могущий. — Огонь Поедающий... — пробормотал Гавриил растерянно, размышляющий всерьёз над услышанным; но засим опомнился невольно да резко, ибо ощутил вдруг, что легла на плечи его рука тяжёлая мужеская. — ...любви одиночества. — Закончил за него отец Энрико, подсевший аккуратно ближе да наблюдающий архистратига внимательно. Воздел взгляд на него Гавриил тотчас, настороженный, напряжённый, оробевший разом; сжался невольно он, посторонился малость, таращась во глаза стальные, дребезжащие огоньком безумным; но лишь пуще к нему отец Энрико подвинулся, нависая уверенно, за плечо левое стиснул бережно, удержал, отстраниться не дозволяя далее. — Вот и в союзе всяком зачастую одиноки мы... — молвил преподобный вполголоса, возложив длань тяжёлую на бедро архангелу да ощутив гладкость ткани спортивок. — Как и Господу с иными, нам друг с другом воедино не слиться... без боли да так, чтоб сполна... дабы боле не быть одинокими, отдалёнными друг от друга милями... хоть и, казалось бы, друг подле друга мы в близи немыслимой. Оробел Гавриил ещё пуще, вдохнув судорожно, воззрился на руку мужескую на бедре своём, что оглаживала тихонько, бережно, с усладою явственной; возвёл взгляд обречённый на священника архангел вновь, проговорил с трудом гласом севшим, вне себя от ужаса, глядя на лик грубый, столь близкий ныне, да дыша часто, сбивчиво: — Пусти... У тебя же... инкуб твой... — Ты по нраву пришёлся мне... — улыбнулся отец Энрико ласково, в очи тёмные, испуганные, жадно вглядываясь. — Я и тебя... хочу... Да и подался резко экзорцист к архистратигу разом, схватил, объял руками стан плотный, поцелуем жарким в шею дрожащую впившись; выпала из пальцев архангела сигарета тлеющая, пала на пол, рассыпав пепел окрест, когда отшатнулся Гавриил горестно прочь, отпихиваясь от рук священника да отталкиваясь от полу судорожно с визгом шлёпанцев об паркет начищенный; отъехала лавка назад резко, со скрежетом глухим да кратким, покамест противился Гавриил отцу Энрико отчаянно, махая беспорядочно крылами, обессиливший тотчас от страху, беспомощный, со скорбью на лике под поцелуями жадными, жаркими. Рухнули на пол они и вовсе со скамьи отъехавшей с шумом лютым, и продолжил Гавриил биться под священником яро, шурша крылами да порываясь прочь отчаянно; но умело сдерживал отец Энрико потуги сии жалобные, запуская руки под футболку чёрную да услаждаясь изгибами тела полного, беспокойного во дланях сладостно; да в итоге, поцелуи закончив, поднял с полу отец Энрико Гавриила противящегося, водрузил с трудом на ноги, ибо отпихивался архистратиг люто; повернул экзорцист его к себе спиною, отвратив крыла оперенные, и припали вдвоём они ко скамье иной, к спинке, — схватился за спинку ту Гавриил руками, опёрся бессильно, в объятия заключённый прочные, зажмурился горестно под поцелуями новыми, да отстранить от себя попытался судорожно руку уверенную, схватившую за пояс спортивок да штаны сии книзу стягивающую. — Н-не надо!.. — выдавил Гавриил отчаянно, изнывая во руках сильных в муке тягостной. — Не противься, архистратиже... — прошептал отец Энрико горячо архангелу на ухо, стянув спортивки его воскорости до колен дрожащих да обнажив желанное. — Ты же жаждешь того не менее... — расстегнул священник сутану свою движеньем привычным, пряжку ремня на брюках отверз со звяканьем. — То дань моя да почёт тебе... — да и стиснул Гавриила бедного отец Энрико лишь крепче, рукою левой по бедру нагому скользнул, ощущая с усладою, как отталкивает архистратиг длань его рукою слабой, под поцелуями в шею дыша тяжко, судорожно. — Расслабься, Небесных сил начальниче... — улыбнулся отец Энрико лукаво, любуясь сопротивлением робким, — ...я буду нежен... Да и застонал Гавриил отчаянно, горестно, опираясь о скамью рукою, зажмурился, склонившись пуще, — ибо подался к нему тесно отец Энрико, воцарил единство плавно, бережно, одаряя макушку белую дыханием жарким да прижимая архистратига к себе. Засим, начал движение неспешное седой священник, услаждаясь плотностью стана полного во руках своих, покамест стонал Гавриил скорбно, вцепившись во спинку скамьи бессильно да на весу держа крыла белые, покачивающие оперением в такт; гулко звучали стоны сии тяжкие во сводах опустевшей церковки, отдавались эхом в тишине местной под потолком высоким, в полумраке зала безлюдного, святыни в себе хранящего. Опустил Гавриил голову, зажмурившись горестно да содрогаясь от толчков ритмичных, что всё пуще становились, сильней да грубее, покамест держал отец Энрико безжалостный архистратига за бёдра нагие, любуясь жадно наготою постыдной сей да разглядывая Гавриила с усладою; воздел взор Гавриил засим, изнывающий от жара душного, ибо почудилось ему, будто смотрит на него кто-то точно, не говоря ни слова, — да и завидел невдалеке, в алтаре да слева, статую Девы Марии в обрамлении нимба огоньков редких: прямиком на него, архангела, глядела Дева Мария ныне, едва склонившая голову да руки держа пред грудью, и сощурился Гавриил отчаянно, глядя на лик женский гладкий, приветливый улыбкою лёгкой, да зажмурился затем и вовсе, роняя слёзы со щёк дрожащих, опустил голову скорбно, горестно, под взором экзорциста статного, что улыбнулся лишь пуще, наблюдая муку архистратига бедного во движеньи ритмичном, не сбавляющем силы, да запрокинул голову плавно, закрыв глаза во блаженстве да неге. ...Рафаил да Уриил, взволнованные изрядно тем, что не возвращается Гавриил шибко долго, обнаружили вскорости товарища близ Палаццо Канчелерии, к удивлению собственному: на поребрике сидел архистратиг растрёпанный, опершись о колена устало да спрятав лицо во ладони, а крыла его белоснежные простирались окрест, в пыли дорожной возложены были, трепетали оперением мелко на ветерку несильном. Отца Энрико поблизости не было, как не наблюдалось и Линкольна белого. — Гавр! — подоспел к Гавриилу Уриил тут же, встревоженный, да и Рафаил его примеру последовал, подошёл, нахмурившись. — Гавр, что случилось? — присел Уриил на корточки пред другом мрачным, за колено тронул, глядя с тревогою искренной в очах разноцветных. Не ответил Гавриил поначалу, да засим отнял руки от лица, опустил, взирающий угрюмо пред собою да вниз, не взглянул на друзей покамест. — Скажи! — настоял Уриил сердито, встрепенув крылами резко да кулаки стиснув. Помолчал Гавриил ещё малость, да засим и ответил хмуро: — На Крит нам надо. Как и мыслили мы доселе. — Это католик сказал так? — вопросил Уриил озадаченно, с Рафаилом переглянулся тотчас, что стоял позади Гавриила, слева, глядя в ответ внимательно. — Да. Поджал Уриил губы неловко как-то, вновь посмотрев на друга разбитого, подал голос потише спустя миг-иной: — О чём... говорили вы? Усмехнулся Гавриил безрадостно, не поднимая взгляда, ответил: — О Боге. О чём ещё говорить друг с другом святоше да ангелу. — Да поглядел архистратиг, всё же, на товарища своего тщедушного, сидящего пред ним на корточках, в очи его посмотрел взволнованные, цвету разного, добавил ровно: — Хватит, Мелкий. Ничего интересного. До Греции нам двигать надобно. Уразумел Уриил, кивнул, да возразил уверенно, коснувшись колена товарища: — У Макса концерт. Нахмурился Гавриил, доселе опустивший взгляд, поглядел на архангела снова. — Когда? — вопросил он тотчас. — Завтра вечером. Поразмыслил архистратиг малость, да порешил засим, подымаясь с поребрика тяжко: — Тогда сначала концерт. Кивнули Уриил с Рафаилом, согласились без возражений всяческих, и чрез время некое нажимал уже Гавриил на кнопку звонка дверного подле квартирки Максима, покамест стояли архангелы в ожидании на пролёте лестничном, едва умещаясь там с обширными крылами. Открыл дверь спустя минуту Макс, завидел друга, расцвёл тотчас в улыбке радостной, махнув рукою, дабы заходил тот скорее; и ухмыльнулся Гавриил едва заметно, узрев радость этакую, внял приглашению, прошёл во прихожую, засунув руки в карманы спортивок да увлекая друзей за собою. Обосновавшись в комнате на диване мятом, узрели товарищи, что во приставку опять Максим играл, оказывается, ибо включен был телевизор старенький да консоль на полу покоилась с геймпадом на пару; и опосля предложения любезного вовлеклись архангелы в игру затеянную, по очереди брали геймпад вторый, совместно с Максом, что средь товарищей сел да расспрашивал всё о похождениях их, — особливо к Гавриилу внимание его было направлено, и всё-то разузнать пытался парень, где пропадал архистратиг да что за заботы стряслись вдруг. Но не отвечал Гавриил особливо, угрюмый да мрачный, в мысли погружён был собственные, управляясь персонажем на экране мерцающем, вполуха слушал разговоры приятелей, наблюдая, как скачет по просторам игорным персонаж фентезийный с мечом во руке, кромсая чудищ рогатых, что падают к ногам, сражённые, одно за одним исправно. А когда пора настала ночная, поднялись с дивана Уриил с Рафаилом, попрощались, ибо надобно им было на Небеса зачем-то, да на Гавриила они поглядели взволнованно, вопрошая без слов; кивнул им архистратиг, геймпад во руке держащий, не возразил, не остановил никак. — Ну, до завтра, — махнул ему рукой Уриил, поджав губы неловко. — Угу, — буркнул Гавриил в ответ, глядя в экран телевизора. Когда ушли Рафаил с Уриилом, Макс на диване привычно устроился, одеялом накрывшись, взглянул на архистратига молча, — а тот во кресле свернулся калачиком, спиною к парню, укрылся крыльями зябко, руки на груди скрестил, уткнулся хмуро лицом во спинку кресельную. — Чел, — услышал вскоре он оклик робкий, вздохнул едва ли заметно, ответил угрюмо: — Чё. — У тебя всё в норме? — вопросил Макс чутко, глядя на него встревоженно. Хмыкнул Гавриил с усмешкою невесёлой, тяжкой, помолчал сперва, глядя пред собою мрачно, засим молвил коротко, просто: — Нет. — А что случилось? Может, помощь нужна какая? — встревожился Макс лишь пуще, нахмурившись. — Спи уже, — бросил Гавриил неучтиво. — Нет, ну правда. — Ты не можешь помочь мне. — Ну может, хоть чем-то? — Нет. Вздохнул Максим, опустив голову, подумал время некое, засим лёг на боку, возложив на подушку голову, одеялом поплотнее накрылся, пред собой устремил взгляд задумчивый, в темноту комнаты. — А ты опять остался, чтоб те монстры до меня не добрались? — вопросил он затем. Да не услышал ответа, но впрочем, и не нужен был ответ парню ныне, ибо и сам он ведал. — Спасибо тебе, — заслышал Гавриил спокойное, мирное, нахмурился пуще, уткнувшийся лицом в обивку шершавую кресельную. — Я для тебя никто, — добавил Макс ровно, наблюдая черноту углов да сунув руку под голову. — Но тебе на меня не пофиг. В этом и прикол, понимаешь? Тебе хреново, но ты всё равно со мной. Великий полководец-архангел и... какой-то ничтожный чел. Я ужасно многого не знаю... и жизнь моя, ну ни о чём, если честно. А завтра концерт. Тоха и прочие так гордятся... А мне отчего-то невесело. Ну сыграем... ну и что с того? Да таких групп, как наша, завтра куча будет. Из этой кучи мы ничем не особые. Ну да ладно. Мне просто ужасно на гитаре играть нравится. Создавать музыку руками собственными, производить гармоничность мелодии, — это то, что мне нравится страшно. И ни славы, ни денег не надо. Просто прекрасное в мир нести бы. Это всё, чего хочется. Хмыкнул Гавриил неслышно, призадумавшись над словами сими, а Макс вещал тем временем далее, об ином уже, спокойный, раздумчивый: — Знаешь... В детстве, помнится... мы часто во дворе играли, ну, компанией небольшой собирались с мальчишками из домов соседних. Разное выдумывали, но особенно мне запомнилось, как всегда мы кем-то себя представляли все, — героями из мультфильмов и фильмов, да непростыми, конечно... То супергероями начнём притворяться, то эльфами или хоббитами, то черепашками-ниндзя, знаешь? В общем, в кого только мы не играли тогда. И ведь... — вздохнул парень тягостно, — ...не хотелось быть кем-то... простым. Обычным. Непременно хотелось то сверхспособностями владеть, то превращаться уметь в кого-то, то крылья за спиною иметь, то колдовать как крутой чародей. В детстве-то просто себя вообразить особенным, палку взял — и уже маг с посохом... Прицепил верёвку на зад — и уже демон с хвостом настоящим. И в подчинении твоём и слуги, и земли, и войска самых лучших бойцов: их не видно вокруг, но они есть точно! И у ног целый мир лежал. Но... — улыбнулся Макс не особливо весело, опустил взгляд. — Чем старше становишься, тем меньше веры, что ты... особенный. Уже не можешь поверить на слово. Доказательства теперь нужны. Ведь не сможешь ты, взмахнув веткой сломанной будто маг волшебной палочкой, наколдовать себе дом, денег кучу, любимую девушку. Не сможешь с войсками невидимыми пойти против врагов действительных, чтобы мир воцарить во всём мире, чтобы более войн-то и не было. И сожаление о том, что мы — просто люди, мы несём через жизнь всю в сердце, взрослеющие с печалью этой. «Просто люди», тайно мечтающие, чтобы выросли вдруг за спиною крылья, чтобы летать над миром, пугая самолёты и птиц, свободу обретя безграничную. «Просто люди», по ночам молча грезящие, чтобы в чулане захламленном нашлась вдруг волшебная лампа, джинн из которой исполнит твои три желания, сделав тебя и волшебником, и царём, и всемогущим богом. «Просто люди», что будут счастливы от малейшего чуда какого-нибудь, хоть краем глаза, на мгновенье, замеченного: от нло ли, промелькнувшего в небе, подозрительно с птицей схожего; от призрака ли, из-за угла на заброшке выглянувшего, пусть и похож он пакет мусорный... Прости, что гружу перед сном, — взглянул Макс во сторону Гавриила угрюмого. — Просто много есть, чего сказать... а сказать и некому. Да у всех свои заботы, понятно. В общем... Хочется нам быть особенными. Всякому из нас в этом мире. И особенной жизнь видеть мечтается. Но чудеса все остались в детстве, в беззаботных играх. Только очень порою хочется... быть не собой, не человеком и вовсе. Кем угодно... но не человеком. Ведь ничего человек не может, ничтожен человек да мал. Опустил взгляд Гавриил, призадумавшись над речью этой, да спустя миг-иной услыхал дружелюбное, мирное: — Ладно, прости, я тебя утомил. Спокойной ночи, чел. Спасибо, что ты со мной. — Угу, — ответил Гавриил угрюмо, лишь пуще нахмурив брови. Улыбнулся Макс, разумея всё, закрыл глаза, поудобней улёгся, ко сну приготовившись. А архистратиг полежал ещё малость, глядя пред собой задумчиво, а после выудил в который раз уж из светового всполоха тетрадь известную да совместно с ручкой, устроил кое-как на коленах, раскрыл, да, хоть и было темно, скользить взглядом по строкам письменным принялся, в текст собственный усердно вглядываясь да дополнить собираясь явственно, уразумевший всё ныне сполна.