Глава 12
9 марта 2022 г., 02:18
Сквозь дым сигарет Я видел: идет война, На памяти лет, Война со злом добра.
Ничья не возьмет, Ведь в этом и есть вся суть. 2000 лет, И мы проживем как нибудь
Сквозь дым сигарет Я вижу солнечный свет, Сквозь дым, сквозь дым, Сквозь дым сигарет,
Холодный рассвет Согреет солнечный свет, И нас, с тобой, Сквозь дым сигарет!..
© Casual — Сквозь дым сигарет
Весь день следующий ничем особливым и не занимались Гавриил да Макс, проснувшиеся лишь пополудни будто по согласию бессловесному некоему; пробудились в полдень да сонные, разбитые опосля сновидений, на кухне сидели время некоторое в обоюдном молчании, потягивая из чашек воду хладную, едва ли с привкусом пакетиков чайных, что были брошены туда небрежно. Да первым тишину сию Макс нарушил, помятый, в толстовке, накинутой на плечи небрежно, да с кепкою набекрень на власах растрёпанных: — Да-а... Покосился на него Гавриил, спиною ко стене прислонившийся да вместо чая воскорости бутылку пивную взявший, ничего не сказал, развалившийся на табурете стареньком угрюмо, безрадостно. — Что-то я волнуюсь. — Добавил Максим рассеянно. — Ведь это очень ответственно. Ну, конкурс. Нельзя налажать. Там помимо прочего ещё и приз денежный. Нефиговый, кстати. Хоть часть от него получить — и часть же покрыть долгов, после отца оставленных. Хмыкнул Гавриил, впервые о долгах этаких слышащий, да ничего не сказал покамест, приложившись к бутылке. — Ну это ладно. — Кивнул парень, нахмурившись, будто с духом собираясь так. — Мы ре́пали много. Надеюсь, всё будет ок. — Не боись, мы поддержкой будем. — Ободрил его архистратиг ровно, разглядывая зелену стекла бутылки пивной во руке. — Хошь, и вовсе рядом на сцене встанем. Никто не увидит ведь. — О, было бы круто! — улыбнулся ему Макс радостно, приободрившись малость. — Серьёзно, спасибо большое!.. Засим, когда воротились с небес Рафаил да Уриил, воззвавшие звонком дверным, направилась сия компания из дому да до такси прямиком, дабы Макса с оборудованием его усадить на сей транспорт; да вскорости и домчало такси резвое до клуба назначенного, что где-то в центре града сего стоял на одной из улиц, обширный собой да тёмный. Вылез Макс с оборудованием из такси поспешно, завидел с облегчением странным, что ждут его уж архангелы у столба ближайшего, руками ему помахивая; да у столба того же и созвонился Максим с дружками, что подоспели спустя минут этак десять, да всякий со своим инструментом музыкальным в сумке. — Ну, чё? — усмехнулся Тоха, пихнув Макса плечом грубовато, когда устремились они всемером до клуба обширного. — Готов к славе, а? — Да не кичись раньше времени, — покачал Максим головою, таща оборудование. — Не так просто победить среди равных, — да покосился он отчего-то на Гавриила мрачного, что подле него ныне шествовал, с друзьями вместе незримый для прочих, да поглядывал на дружков максовых с неодобрением в очах выразительных. — Ой, «равных»! — хохотнул Тоха надменно, запрокинув голову. — Ну-ну, насмешил!.. А в клубе, тем временем, для групп-участников зал целый отведён был под закулисье этакое, то ли и впрямь это была «гримёрка» обширная, то ли нет, — не уразумел Макс, вошедший вослед за товарищами; да во «гримёрке» той ещё наблюдались двери, не шибко много их было, в разы менее, чем участников конкурса, и то, как объяснил Тоха вскоре, «гримёрки в гримёрке», подсобки, что ли, со шкафами, исполненными реквизита всяческого, в коих тоже передохнуть было можно, коль от гвалта уединиться захочется. Да в закулисье местном, тем временем, уж разложились конкурсанты окрест, всякая из групп себе клочок пространства определила свой, где сгрудила инструменты да вещи, то на стульях пребывая для роздыху, то шляясь вкруг да с соперниками заводя разговоры. Им подобно и наши разместились тотчас, в уголке каком-то, близ стены одной; Тоха сразу пропал куда-то, видать, клуб изучать направился, Геха с местными знакомиться принялся, Димон сел на стуле спокойно, во смартфон уткнулся, — видать, там ему интереснее было. А Макс отошёл подалее, подле стены встал, вид делая, что в телефоне подобно роется, да затем лишь, чтобы внимания не привлекать особливо, ибо обступили его архангелы, теснясь внимательно, дабы крылами никого не задеть. — Многовато народу, — поведал Гавриил угрюмо, зыркая на ходящих мимо. — Ну, это логично, — ответил ему Рафаил, глядя на друга внимательно, спокойный да невозмутимый ликом. — Бесят подобные сборища. Гудит в ушах невозможно. Пойду подышу малясь. — Да опосля слов сих и впрямь удалился Гавриил куда-то, отвернувшись да устремившись прочь. Вздохнул Рафаил отчего-то, переглянулся с Уриилом молча; архангел маленький стоял напротив, прежде глядя Гавриилу вослед, да тоже вид имел напряжённый, с заботою был на лике стройном. Воздел Макс взгляд на Рафаила строгого, прислонившись плечом ко стене да телефон держа пред собою, на Уриила посмотрел внимательно, а после и вопросил негромко: — Слушайте, может, я не в своё дело лезу... Но с ним же чё-то не то. — С Гавром? — вопросил Уриил немедля, обернувшись к парню. — Ну... — он замялся, опустил взгляд растерянно. — Он многое от нас таит, — пояснил Рафаил спокойно. — Такова уж его натура. — Но может, вы что-то да знаете? — нахмурился Макс встревоженно. — Может, что-то да сделать можно? Помочь... как-то... не знаю, как. — Вообще-то... — воздел взгляд Уриил снова, засунув руки во карманы толстовки цвету бордового, блеклого, с Рафаилом переглянулся вновь. — Вся эта тема, ну, с музыкой, с группой вашей... Неравнодушна ему, вот. Он не говорил, но мы-то знаем всё, видим. Гавр в группе мечтает петь издавна, с тех пор, как зародился рок да как рок-группы заиграли со сцен. Ему это по нраву страшно. Он втихаря обучался пению, хоть никому о том и не сказывал. — Почему? — вопросил удивлённо Макс, таращась на архангела маленького. — Наш друг скрытен, — встрял Рафаил, глядя на парня очами мудрыми. — И чувства изъявлять для него — тягость лютая, обнажить пред сторонними сердце для него... непросто. Оказать, что в душе. Это будто донага раздеться прилюдно, беззащитным став для плевков. Посему-то не может до сих пор наш друг дозволить себе желанное, а мы с насильною помощью в том и не лезем... ибо не привлечёт это ни к чему хорошему. — А он страсть как о группе мечтает! — покивал Уриил с сожалением. — Но не ведаю, решится ль когда-нибудь... — Но он же полководец Небесный, — не уразумел Макс, опустив взгляд растерянно. — Он перед легионами с приказами выступает издревле, а со сцены вдруг не может с песней? — Да ведь разные то вещи, друг мой, — покачал Рафаил головою. Призадумался Макс основательно, неравнодушный к архистратигу хмурому, размышлял с минуту, засим сказал ровно, не поднимая взгляду: — Я так хочу ему помочь, реально. Сделать что-то, что бы его порадовало. Отблагодарить я его хочу. Покивали Уриил с Рафаилом, переглянулись, ничего не ответили. Обернулся засим архангел маленький, огляделся зачем-то неспешно, заприметил вдруг у стены иной, что бранится с кем-то Геха шумно, пихаясь с парнем едва ль не во драке; завидел сие и Макс, вздохнул тяжко, с досадою жгучей, взор отвёл, недовольный явственно, что опять влип куда-то товарищ, периодически в неприятности ввязывающийся, да лишь по дурости собственной, впрочем, ибо с пустого места мог конфликт раздуть. Да и осенило вдруг Уриила, наблюдающего за бранью внимательно; воздел брови архангел, изменившись в лице да преисполнившись надежды некоей, повернулся немедленно к Максу, протянул заговорщицки: — Слу-у-шай... А дружки твои... не надоели тебе, часом, а? — В смысле? — поглядел на него Макс растерянно, округлив глаза. — Да идейка есть, — изрёк Уриил, переведя взор серьёзный на Рафаила, подошёл чуть ближе, вновь на Макса поглядев внимательно. — Пусть Гавр споёт вместо вокалиста вашего, — предложил архангел внезапное. — А мы с Рафом сыграем за двоих прочих. — Чего?.. — лишь пуще опешил Максим, таращась на Уриила дико. — Так бы и ты благодарность выразил, — пояснил тот уверенно. — И мы б отвлекли от тягостей. А то мыслим всё, чего делать нам, да никак не найдём ответ. — Да ты чего? Да ты как представляешь-то это?.. — не разумел Макс напрочь, покамест раздумывал Рафаил всерьёз над предложением высказанным, скрестив на груди руки да сдвинув брови строгие. — Убрать сию троицу надобно, — мотнул Уриил головой да чрез плечо указал небрежно; засим пояснил с усмешкою, узрев лицо парня бедного: — Да не так, как помыслил ты! Сплавить куда-нибудь! Да подальше, чтоб с концами да... нафиг! — Но они же... мои друзья, — возразил Максим неуверенно. — На друзей так не смотрят, — покачал головой Уриил хитро, — Как ты на этого минутой назад, — да вновь на Геху рукою махнул. Вздохнул Макс тяжко, взволнованно, размышляющий над предложенным, поджал губы, глядя на телефон во руке взором невидящим, — да засим и нахмурился, кивнул решительно: — А я согласен. — Произнёс он твёрдо, поглядел на товарищей. — Сыграть с архангелами в группе одной — ну ничего прикол! Улыбнулся Уриил радостно, глядя на него в ответ очами светлыми, цвету разного, хлопнул парня по плечу одобрительно, на Рафаила посмотрел засим. — Теперь уразуметь нам нужно, как устранить сию троицу, — молвил тот серьёзно, задумчиво. — Слушайте... — произнёс Макс вновь, размышляющий над сим основательно, да из памяти вдруг затеяло всплывать отчётливое, гласом грубым некогда сказанное: «Вокалист ваш себе грести бабло всё будет, крысить, ибо и ныне видна в нём алчность гадкая, с гордыней на пару...» — Я знаю, отчего отталкиваться. — Кивнул Макс, окинув архангелов взглядом уверенным. ...Трепался Тоха самозабвенно с парнями некими в одном из коридоров клубных, познакомившись, видать, с конкурсантами, да втирая им ныне о том, как он круто выдаёт те ноты во пении, о коих певцы порой лишь мечтать и могут; да отвлёк его вскорости от разговора того звонок телефонный, — во кармане смартфон затрезвонил, запиликал мелодию звонкую. — Хм, погодьте, — прервал Тоха беседу, отошёл в уголок, телефон из кармана джинсов выудив, взглянул на экран горящий; там номер узрел он странный, незнакомый доселе, нахмурился, нажал на «ответ», приложил телефон к уху тотчас, отвернувшись к углу ото всех да от шума местного. — Алло? — молвил он ровно. — Здравствуйте, Антон Геннадьевич, — прозвучал из динамика глас серьёзный, таковой, словно бы директор какой вещал. — Здрасьте... — нахмурился Тоха, насторожившись малость, — а ну как опять какая предъява от слуг закона? — Вас продюссер беспокоит, продвижением людей творческих занимается моя компания, — продолжил глас уверенно, с рафаиловым подозрительно схожий, да незнакомый парню. — Да извините, что так внезапно. — О, ничего страшного, я вас слушаю! — весь обратился во слух Тоха разом, едва про продвиженье услышал. — Замечательно. Вас порекомендовали нам от колледжа, рассказали, будто голос у вас особенный да будто превосходно поёте вы. Я понимаю, что сейчас вы участвуете в конкурсе, но вопрос неотложный. Мой самолёт улетает вечером, и приглашаю я вас, Антон Геннадьевич, немедленно ко мне подъехать. Одному, без прочих участников группы. Только вы из них — выдающийся. Мы во проект приглашаем вас, да то разговор не для телефона, слишком много подробностей. Бросайте этот никчёмный конкурс, у нас вас ждут успех действительный, а также гонорар немалый. Опешил Тоха, слушая сию легенду, глаза таращил, покамест вещал «директор» речь свою, да сердце во груди заколотилось немедля, забилось алчно, растревоженное таковым известием. — Вы самородок, Антон Геннадьевич, — настоял глас, заслышав тишину в ответ. — Вам незачем среди ноунеймов позориться. Я настаиваю, подъезжайте к аэропорту немедленно, я буду ждать вас там с моим водителем. Если что-то смущает, там на месте вам и вручу задаток. Нам нужны такие таланты, как вы. — Я еду!! — воскликнул Тоха, не помыслив даже, что обман этой какой али розыгрыш. — К аэропорту? Где именно вы будете?!.. — да и сорвался с места в гримёрку, дабы вещи схватить да и вон тотчас ринуться, ничего не сообщив товарищам, будто пропали они для парня разом да и вовсе никогда их не было. Едва завершился разговор деловой, сбросил Рафаил вызов, ухмыляясь спокойно, опустил руку, глядя на Уриил да Макса, что напротив стояли, от смеха едва ли сдерживаясь; во подсобке они ютились тесно, дабы шум не помешал легенде. — Ну и лох, — усмехнулся Уриил беспечно. — Его можно понять, — покачал Рафаил головою. — Да всех возможно понять, только надо ли! Кто там дальше? — взглянул Уриил на Макса. — Геха, — пожал тот плечами, посмеиваясь. — Тут сложнее. — Фигня, — ухмыльнулся архангел маленький. — Мои девчонки уже на подходе. — Кто? — не уразумел Максим, моргнув с недоумением искренным. — Ну я до этого со своими связывался, — махнул Уриил рукою. — Ученицы мои это, ангелицы, тетрада из тех, коих обучаю я искусствам творческим. С радостью мне помочь вызвались. О, — да на сигнал пейджера так архангел откликнулся, из кармана прибор сей выудил, взглянув внимательно. — Прибыли. Глядим. — Развернулся он кое-как в тесноте подсобки, ибо крыла мешали изрядно, дверь приоткрыл засим, выглянул; поверх него и Рафаил с Максом высунулись, на Геху поглядели внимательно, что у стены был дальней, хохотал громогласно с кем-то. А к нему тем временем подоспели вдруг четыре девицы прелестные, разодетые откровенно, будто во клуб ночной пришли куражиться; окружили Геху сии прелестницы, без крыл ныне, зримые, окликнули, по плечу похлопали; обернулся на них барабанщик, обомлел удивлённо, да и не стали девицы терять времени даром: бутылок пару вина крепкого показали парню, за руки схватили кокетливо, потянули прочь. Да и повиновался ручками женским пытливым Геха, не помыслил и вовсе противиться, пожирающий взглядом жадным красоту девичью; так и увели ангелицы похотливого вон, подмигнув Уриилу хитро. — Ловко, — оценил Макс, опустив взгляд на архангела маленького, ибо до сих пор торчали втроём они во дверном проёме. — Мои девчонки не промах! — кивнул Уриил с достоинством, да и вышли засим они из подсобки наружу, поглядели во сторону Димона молча, разом, — тот по-прежнему на стуле подле стены сидел, уткнувшись во смартфон одиноко. — Ща, — бросил архангелам Макс, а сам ко клавишнику неспеша направился; подошёл, не сводя с него взгляду внимательного, остановился напротив, окликнул: — Дим. Отвлёкся Димон от смартфона, воздел взгляд на Максима растерянно. — Тоха с Гехой нас кинули, — оповестил беззаботно парень. — По делам своим свалили нафиг. — Как так? — удивился клавишник сдержанно. — А вот так. Короче, не будут они участвовать. Можешь домой идти. Группа неполная. — Может, позвонить им? — Попробуй, но я звонил. Не берут. Хмыкнул Димон растерянно, помедлил малость, подумал, — да после встал, телефон во карман толстовки сунув, взял сумку с синтезатором своим громоздким, да и направился неспешно прочь, как ни в чём не бывало, словно даже ничуть не расстроился. Воротился Макс к архангелам, что глядели на сие с интересом, оповестил горделиво: — Сделано! — Круто! — выдал Уриил торжествующе, в ладоши захлопав да подпрыгнув на месте радостно. Да тем временем уж вовсю зачинался конкурс; услыхали товарищи из зала соседнего шум оваций громких, — стало быть, объявили уж о начале ведущие, да группе первой надлежит выход ныне. — Где же Гавр-то? — встревожился Максим изрядно, оглядевшись окрест. — Мы выходим последними, так что время-то есть, но куда он делся? — Подождём, — решил Рафаил. — Не будем ему навязываться. Да и впрямь ожидать принялась сия троица, подле подсобки так и стоящая ныне; а спустя минут этак пять и воротился Гавриил долгожданный, подошёл с видом хмурым, остановился подле товарищей молча, сигарету во руке держа, что источала дымок струйкой тонкою. — Наконец-то начали, — мотнул он головой на зал. — Заманался ждать. Уриил, Рафаил да Макс ничего не ответили, переглянулись лишь меж собой взволнованно, не разумеющие, как и сказать-то ныне, как огорошить благою вестью, дабы не навлечь на себя гнев возможный. — Вы чё? — нахмурился Гавриил недовольно, глядя на заговорщиков хмуро. — Гавр... — подал голос Уриил, да осёкся, поджав губы робко, на Рафаила посмотрел с надеждою; тот вздохнул глубоко, взглянув на Гавриила внимательно, да ничего не смолвил, ибо не ведал, как начать надлежит. — Слушай, чел... — встрял Макс, переминаясь с ноги на ногу да глядя на архистратига встревоженно. — Да чё случилось? — вопросил Гавриил грубо, раздражаясь лишь пуще. — У нас есть для тебя подарок! — выпалил Уриил резко, быстро, раздражение сие опередить стремясь. — Только отнесись к нему с разумением, — добавил Рафаил назидательно. — Ведь мы благого хотим лишь. — Благими намереньями дорога в ад проложена, — усмехнулся Гавриил невесело. — Ну мы серьёзно, — молвил Макс. — Пойми только. — Да говорите уже! — рявкнул архистратиг несдержанно, глас повысив. — Из группы только я остался! — всплеснул Максим руками взволнованно. — Вокалиста нету! Спой за него, чел! Прошу! — А мы с Рафом за двоих прочих сыграем! — закивал Уриил поспешно. Обомлел Гавриил напрочь, услыхав предложение этакое, округлил глаза; засим выдал грубое, тихое, на друзей таращась: — Чего?.. — Ты надежда наша! — добавил Макс настойчиво. — Без тебя не состоится выхода! Нет группы-то! Будь вокалистом! Покажи круть народу в зале! — Вы е*анулись тут, что ли?!.. — выдавил Гавриил поражённо, злобно, разглядывая поочерёдно каждого. — Вы с х*я ли это тут выдумали?!.. — Для тебя ведь! — заметил Уриил поспешно, да Рафаил кивнул утвердительно. — Ты хотел того издревле! — Да пошли вы нах*й! — и со словами этими вломился Гавриил в подсобку, захлопнул дверь за собой резко, с грохотом, заперся там и вовсе, видеть никого не желая. Застыли Рафаил, Уриил да Макс, глядя на дверь захлопнутую, ничего не говорили покамест, расстроенные шибко, растерянные. Но засим выдал Уриил с досадою, прокомментировал в сердцах ситуацию: — Бл*ть. И все с ним солидарны были. — И чего теперь делать? — поглядел на друзей Максим. Поджал Уриил губы, переглянулся с Рафаилом строгим, ко двери аккуратно приблизился, окликнул в замочную скважину: — Гавр! Но не ответил Гавриил, спиною ко двери прислонившийся изнутри подсобки; запрокинул он голову, прикрыв глаза устало да злобно, вздохнул, затушил сигарету о дверь небрежно, прочь бросив; постоял так малость, затем раскрыл глаза, ко столу прошёл угрюмо да тяжко, — в глубине помещенья сего невеликого стол деревянный стоял одиноко, меж стен зажатый; опёрся о столешницу Гавриил бессильно, опустил голову, крыла великие разложив оперением по полу, по пыли неубранной; да не откликнулся ни разу на голоса товарищей, хоть и взывали они к архистратигу настойчиво, неравнодушные к другу искренно. Подуспокоившись спустя минуту-иную поболе да отдышавшись от злобы жгучей, задумался Гавриил о чём-то, глядя на столешницу старую, усеянную листами некими, обрывками журналов, газет; да после выудил вдруг из всполоха светового тетрадь свою, раскрыл, возложив на стол; вздохнул тяжко, опустив голову пуще, пробежал взглядом по строкам письменным, по куплетам сочинённой песни; и пробыл так минут с пятнадцать, размышляя да собираясь с духом, будто со страхом каким боролся, — впрочем, так оно и было всерьёз: ведь и впрямь мечтал архистратиг издавна о том, дабы исполнять со сцены, но страшился люто, одолеть сию робость не мог всё, — а ведь хотелось, хотелось немыслимо обнажить пред толпой своё сердце, так, дабы никоей не испытать боли опосля сего, не истечь кровью тотчас из ран сердечных, несметных во своём количестве; обнажить свои чувства без страху, с мастерством театрала истинного, ведь столь много всего в этом сердце!.. Столь много в нём чувств великих, что раздирают его на части!.. И хотят, хотят себя оказать открыто! Дабы поняли их, полюбили, восхитились, сопережили, разделили искренно!.. Но что сможет дать в ответ зал зрительский?.. Разве есть ему дело до чужих тягостей?.. Разве они для него — не шоу развлеченья ради?.. — Чел... — заслышал Гавриил спустя время некоторое оклик настойчивый, жалобный. — Прости, что мы это затеяли... Я... Но не слушал Гавриил сию исповедь далее, опирающийся о стол задумчиво, ибо всплыли из памяти слова иные: «Там помимо прочего ещё и приз денежный. Нефиговый, кстати. Хоть часть от него получить — и часть же покрыть долгов, после отца оставленных...» И нахмурился Гавриил лишь пуще, глаза закрыл, суровый ликом, отчаянный, — да и воздел взор твёрдый засим, произнёс тихо, хрипло, глядя пред собою уверенно: — Я покажу им... обнажённое сердце!.. Пусть раздирают его на части... Разве когти сии да клыки... не будут для меня... желанными?!.. ...Осёкся Макс, ко двери спиной прислонившийся да вещавший о чём-то прежде, ибо заслышал, что открывается задвижка щелчком; отошёл парень от двери немедленно, подле Рафаила с Уриилом встал, что воззрились на дверь внимательно; а та открылась уверенно, разом, и вышел Гавриил из подсобки, решительный отныне, гордый, на друзей воздел взгляд мрачный. — Когда наш выход? — вопросил он твёрдо.И расцвели тотчас в улыбках товарищи с облегченьем да с радостью, переглянулись друг с другом, счастливые. ...Да вскорости и настала пора выступать квартету нашему; объявили их громогласно со сцены залу обширному, где зрители пребывали ныне, во креслицах рядами сидели, вопреки тому, как бывает то обыкновенно на концертах групп музыкальных, — при выступленьях таких стоят все гурьбой пред сценою. Вышли поспешно Уриил, Рафаил да Макс, оборудование окрест наставили, Уриил за барабаны сел, позади, приготовив палочки, Рафаил слева — ежели смотреть из зала — с синтезатором встал, как оказалось, исполнять умеющий, на пианино, правда, но не нашёл веской разницы; Макс справа остановился с гитарою, набросив ремень чрез плечо, на подставку для микрофона взглянул, что установлена уже была впереди, по центру, поблескивающая металлом чёрным во свету прожекторов немногих. Да на Гавриила посмотрели все трое, — за кулисами покамест был архистратиг, с духом собирался пуще, гардина его скрывала от взоров, лишь глаз тёмный, настороженный, из-за края выглянул, со взглядом, волненья исполненным. Архангелы же тем временем в одёже были иной, не во костюмах спортивных: Уриил во рубашку нарядился с рюшами, в шорты короткие да гольфы белые с ботинками его известными, на каблуке не высоком, но явственном; Рафаил во костюме был чёрном да во свитере сером, привычном, — и оба архангела, разумеется, бескрылыми ныне были, зримыми, да бескрылому и Гавриилу надлежало выйти, оттого и волновался тот шибко. Поглядели архангелы так на товарища своего за кулисами, да нахмурился тот немедленно, головою мотнул; кивнул Уриил в ответ, окинул взглядом окрест как-то странно, — и вмиг переменился свет прожекторов жёлтых на иной, приглушённый, хладный, голубоватый цветом; зароптали зрители тотчас, озираться затеяли с интересом беспечным. И вдохнул тогда Гавриил поглубже, с духом собираясь пуще, — да и откинул гардину прочь, шагнул медленно из-за кулис на сцену. Да оказалось, что и он принарядился ныне, но в наряд, коего никто не видал доселе: пальто чёрное на нём сидело, с горлом, но впрочем, фрак собою напоминало более, хоть и было двубортным, — фалды сзади наблюдались явственно; брюки чёрные заменили спортивки собою, в облипку, да заместо шлёпанец сапоги были чёрные, грубые, с прягою в виде черепа по бокам голенищ; но более всего в глаза бросались эполеты вычурные, размером внушительные: и они в виде черепов были белых, да натуральных притом, никак; на них мантия крепилась чёрная, ниспадала едва ль не до полу. — Прежде, чем вы что-либо тявкните... — молвил Гавриил вдруг в микрофон внезапный, что во руке у него оказался, хоть и был, чудилось, на подставке прежде; воздел архистратиг указательный палец, направляясь к центру сцены неспешно, не взглянул покамест на зрителей, смешки опередить решил, употребивший уж прежде бутылку-иную для храбрости, — ...Скажу я вот что, — да и остановился Гавриил подле подставки для микрофона, вложил прибор сей в держатель, настраивать высоту затеял; да после и воздел взор мрачный на зал зрительский, взирающий на архистратига едино, притихший пуще отныне. — Мне плевать, уразумеете ли вы слова сей песни, — продолжил Гавриил надменно, и освещение местное лишь пуще подчёркивало круги чёрные окрест очей его мрачных. — Да по нраву ли она вам станется. Я пришёл сюда, дабы спеть... и я спою. А песнь всякая должна быть искренной. Иначе грош ей цена, коль обман в ней таится поганый, в нотах ли, во словах ли песенных. Так вот и буду правдив я ныне, обнажающий сердце. Пусть нагота его будет для вас шоу ярким. Для того ведь и есть в мире сцены. Мир и сам сцена целая. Так будет же вечным шоу на сцене той. Завершил Гавриил свою речь, отошёл от микрофона на шаг, взирающий на толпу внимательно, покамест звучали вразнобой аплодисменты редкие, поначалу несмелые, тихие, будто не уразумел ни черта люд местный, глядя на вокалиста странного с любопытством растерянным; да засим пуще раздались овации, стихли спустя миг, ибо взмахнул Гавриил рукой повелительно, обернувшись чуть к сотоварищам. Да и начал Уриил первым, в барабаны да тарелки ударил, но не шибко, заиграл размеренно, ритм отбивая напряжённый, не быстрый, будто маршевый да нагнетающий постепенно всё пуще. И под ритм сей шагнул Гавриил медленно к микрофону обратно, взялся за него рукою одною неспешно, качнув мантией чёрною, — да засим и воспел так же медленно, гулко, и красив был напев его грубый, низкий, исполненный чувством тягостным, когда воздел архистратиг взор тяжёлый медленно, поверх голов зрительских глядя: — Бо-оль... С не-е-ей... Матерь рождает нас в мир!.. ...С не-ей... Мы-ы-ы... Умирая, из мира уходи-им! ...И живё-о-ом... Причиняя други-им, Потому что изранены ходи-им!.. Посмотри-и... — воздел Гавриил руку свободную к залу притихшему, и вторили отныне барабанам синтезатор Рафаила строгого да электрогитара под умелой рукою Макса, что глядел на архистратига во все глаза, ибо не та это была песня, что разучивал пред конкурсом Тоха, хоть и мотив был тот же. — Я такой же как ты-ы, Только выгляжу малость иначе-е... — продолжал Гавриил, взгляд отведя, воздел руку лишь пуще, к потолку поболе. — И на н-а-а-ас... Смотрит Бог с высоты-ы, Что, любя, нас терзает и плаче-ет! — да и грохнули барабаны с тарелками лишь пуще, стремительней зазвучали, порывистые, как и гитара с синтезатором гулким. — Мы такие же звери, как он, посмотри, — запел Гавриил яростно, быстро, таращась на зал очами тёмными да взметая движением всяким мантию чёрную. — И в сердцах наших всё точно так же внутри Искорёжено и перекручено сотнями шрамо-о-о-ов!! Точно так же бездомны мы ходим вокруг! Для того, чтоб понять, кто нам враг, кто нам друг, Фантазируем образы Бога в дыму фимиама-а-а-а!! Преклоняя колена к иконам под сводами храма-а-а!!... Только это не храм, а какой-то гараж, — покачал архистратиг головою медленно, опустив руку резко. — И за грош никому ты его не продашь, Ну а дым фимиама — лишь смог сигаретного смрада-а-а-а!!.. А иконы смеются в зловонном дыму И ногою под дых бьют со смехом тому, Кто из рук их как шавка бездомная жрёт терпкий лада-а-ан!!.. — и подошёл Гавриил к микрофону лишь пуще, стиснул держатель руками обеими, уста к сетке поднеся поближе, да и проговорил напевно, вкрадчиво, с печалью во гласе страшной: — Потому что нет разницы вовсе меж раем и адо-о-о-ом... И вновь грянули барабаны яростные, взревела гитара пуще, рождая музыку мощную, тягостную, великую во своём мотиве; а Гавриил опустил руки да с головою на пару, отойдя на шаг, остановился уверенно, да и воспел с чувством, мрачно, размеренно: — Бо-ог... Е-е-е-есть!.. — воздел он голову гордо со взглядом вместе, руку возвёл плавно к потолку высокому. — Он там над всем миром рыдае-е-е-ет!!.. О-он... В на-ас!.. — прижал Гавриил руку ко груди сурово, печальный очами мрачными, из коих боль глядела великая. — Рыдает мир целый под ни-и-им!!.. Мы-ы - О-он!.. Огонь изнутри поедае-е-ет Все-ех... На-ас!.. — развёл архистратиг руками, будто мир целый объял, глаза закрыв. Мы в нём не сгорая гори-и-им!!.. Бо-оль... — открыл глаза Гавриил, воздев взор на зал уверенно, твёрдо, раскинул руки резко, отчаянно. — Жри-и-и Меня целиком без остатка-а-а!!.. Я-а... Здесь! — хлопнул архистратиг себя по груди с апломбом, головой мотнув. — Впивайся клыками и рви-и-и!!.. Пу-усть... Кро-овь!.. Моя для тебя будет сладко-о-ой!!.. Ты-ы... — возвёл Гавриил руки к залу, пропев обречённо, горестно, с жаждою тайной да тягостной. — Бо-ог... Клыки твои рвут от любви-и-и!! — раскинул Гавриил руками, припев сей закончив, запрокинул голову, опустил засим медленно, покамест звучала время некое музыка роковая, порывистая, мелодичная, возвышенная мотивом яростным, за сердце берущая люто; да под звучание мелодии сей грохочущей стоял Гавриил угрюмый посередь сцены пред микрофоном чёрным, опустив голову да глядя пред собою печально, мрачно, — ибо мелькали пред глазами, из памяти, образы разнообразные некие, то лик Господа жуткого, источающего одиночество страшное, то улыбка статуи Девы Марии во церковке, взирающая на прелюбодеяние с улыбкою застывшей, лёгкой; то очи багряные из темноты взглянут лукаво, внимательно, пристально; то дрожь от касания руки Божиих вновь пробежит по коже; а засим вновь подошёл архистратиг к микрофону ближе, в руку взял его, отцепив от подставки, продолжил песнь мрачно, тягостно, глядя пред собою угрюмо, куплет начал новый, вспоминая невольно жизнь целую, века несметные, исполненные мытарств да тягот: — Я-а... Та-ам... Стоял у престола при Боге-е... ...Ли-ик... Зло-ой... Столь часто за жизнь наблюда-а-ал... ...О-он... Зва-ал: «Клонитесь и падайте в ноги-и-и! — воздел голову Гавриил надменно, гордый профилем во свету прожекторов мерцающих, что сновали огнями обширными по музыкальной сцене. Мне-е... Ве-едь!.. Я тот, кто вам всем жизни да-а-ал!..» Да и падали все пред Создателем ниц, — вновь яростнее воспел Гавриил отныне, покамест всплывали пред глазами из памяти картины времён стародавних, пейзажи страшные, разнообразные, то твердь земная, то залы кораблей Небесных, в коих толпы крылатые воздают почесть Создателю жуткому испокон веков. — Да и прятали молча глаза сотни лиц, Да клонился и я, и я тоже глаза так же прята-а-ал!!.. Ведь Он с лика Земли прочь стирал города, Истреблял поколенья людей и рода, Потому что на нас Его сердце в мученьях распято-о-о!! На щите возвращают домой это сердце солдаты-ы-ы!!.. Я и сам опосля боя каждого нёс, — взмахнул Гавриил рукой, отвернувшись чуть, декламируя напевно, яростно, с огнём во груди, полыхающим страшно. — Под мечом моим пролиты гавани слёз, И мешались те слёзы ручьями да с реками крови-и-и!!.. А потом фимиам я курил в гараже, И зловоние дыма не чуял уже, Потому что Иисус мне с распятия молвил о Слове-е-е!!.. — да и поднёс микрофон архистратиг к устам пухлым ближе, пропел снова отчаянно, тихо, хрипло: — Что не весит ни грамма в миру и ни цента не стои-и-и-ит... И вновь всколыхнулась музыка роковая неистово, точно во припеве прежде, да и воспел Гавриил отчаянно, красиво, грубо, возводя к потолку руки да на месте изгибаясь чувственно, вне себя от сердечной жгучести: — Бо-ог... Е-есть!.. Он там над всем миром рыдае-е-ет!!.. О-он... В на-ас!.. Рыдает мир целый под ни-и-им!!.. Мы-ы - О-он!.. Огонь изнутри поедае-е-ет!!.. Все-ех... На-ас!.. Мы в нём не сгорая гори-и-им!!.. Бо-оль... Жри-и... Меня целиком без остатка-а-а!!.. Я-а... — и вновь ударил себя Гавриил во грудь, подавая без страху, без робости. — Зде-есь!.. Впивайся клыками и рви-и-и!! Пу-усть... Кро-овь!.. Моя для тебя будет сладко-о-ой!! — да и завидел вдруг Гавриил в зале зрительском, средь толпы несметной, очи златые, знакомые: Михаил то сидел в одном из рядов срединных, наблюдал за выступлением серьёзно, пристально, незримый для глаза людского, на архистратига смотрел в упор. Ёкнуло тотчас во груди Гавриила болезненно, будто ядом страшным там всё залило, да слёзы одна за одною потекли по щекам его тут же; но не прервал песни архистратиг, мучимый несметными чувствами, не осёкся ни разу, продолжая отчаянно, яро, с печалью во глазах решительных: — Ты-ы - Бо-ог!.. Клыки твои рвут от любви!!.. — да и пал Гавриил на колена, взмахнув руками во чувствах да закрывшись горестно, зажмурился горько, роняющий слёзы молча да согнувшись в позе скорбной, покамест громыхала вовсю мелодия роковая порывистая под умелыми руками архангелов двоих да Макса, что то на гриф гитарный глядел в игре той, то на Гавриила стенающего; да засим и продолжил архистратиг надрывно, руками поводя, ко груди прижимая длани, возводя к потолку да к залу зрительскому, смотрящий на толпу взором невидящим, ибо мелькали всё пред глазами иные картины, нездешние, другие лики, — то Божеский, то красноокий, то улыбчивый да с очами безумными, то иные да прочие, — не счесть тех ликов было, не счесть было рук, к архистратигу воздетых, да не в мольбе, не во просьбе, — лишь во желании схватить да забрать: — Стра-ах... Стра-асть!.. И жертва и хищник страдаю-у-ут!.. И-их... Бе-ег - То жизни естественный хо-о-од!.. Клы-ык... Кри-ик - И оба в единстве сгораю-у-ут!.. В то-ом... Все-ех... Соитий любовных исхо-од!.. Зве-ерь... — сдвинул брови Гавриил решительно, руками раскинув, вскинул голову гордо. — Рви-и!.. Меня в том единстве на части-и-и!.. Я... Зде-есь, Чтоб были клыки во крови-и-и!.. Сме-ерть... В ни-их - Моё е*анутое счастье-е-е!.. — пропел архистратиг с тоскою немыслимой в очах тёмных, горестных, опустил руки засим с головою совместно, да после ухмыльнулся мрачно: — Эй... Бог!.. — воздел Гавриил взор к потолку с насмешкою беззлобной, тяжкой, — да и воспел отчаянно, чувственно, вскинув руки да глаза зажмурив: — Я тоже горю от любви!! ...Очнулся Гавриил разбитый да горестный от мыслей да чувств тяжких тогда лишь, когда стихла окончательно музыка да когда овации воцарились повсеместно бурные, громкие: открыл глаза Гавриил, опустил руки, воззрившись на зал зрительский, что аплодисментами восторженными разразился искренно, одобряя выступленье минувшее; растерялся архистратиг, спохватился, отёр слёзы со щёк кулаком небрежно, смешался как-то, будто смутился люто да разом, с колен поднялся поспешно, оправляя пальто, — а после и устремился за кулисы скорее, едва ли не бегом, будто устыдился внезапно откровенности своей минувшей, того, что чувства оказал столь открыто пред толпою несметной, от коей тем временем возгласы «браво» зазвучали множественные, да и иные, тому подобные. Не остался Гавриил на сцене, дабы почести сии принять, — во гримёрку удалился архистратиг во спешке, растерянный да досадой исполненный, до подсобки известной добрался, ворвался в неё немедля, захлопнув за собою дверь. Там до стола он прошёл разбито, покачивая на ходу мантией чёрною да бряцая эполетами-черепами при шаге всяком; опёрся засим о столешницу, склонил голову устало, одинокий в помещении махоньком, — да и разверз крыла обширные, незримый отныне для люда, от стены до стены простёрлись крыла великие, сложенными оставшись, однако, ибо не было для величины их места, оперением пышным прошуршавшей по стенам пыльным. И стоял так Гавриил время некое, дыша глубоко да тяжко, закрыл глаза, ощущая, как колотится во груди сердце неистово, люто, словно бы из груди затеяло вырваться, растревоженное болью немыслимой. Да таковым и обнаружил архистратига Михаил статный, — прошёл во подсобку молча, прикрыв за собою дверь, остановился при входе, глядя на возлюбленного серьёзно, внимательно, лишь пара метров была меж ними ныне в помещении тесном. Да и заслышал Гавриил разбитый спустя минуту-иную тишины гробовой: — Это было прекрасно. Нахмурился Гавриил, ибо лишь пуще сжалось во груди сердце измученное, да не обернулся, однако, опирающийся о стол захламленный. — Ты красив лишь более... — добавил Михаил, — ...когда обнажаешь душу. Нагота телесная не сравнится с сим. Но и ныне не последовало от Гавриила ответа никоего. — Скажи... — молвил Михаил, не сводя с него взгляду строгого, да беспокойство сдержанное промелькнуло во взгляде том. — О ком была... твоя песнь? То бишь... О Боге ли только? — Чё те надо. — Бросил Гавриил грубо, мрачно, не открывая глаз, да уколом болезненным отозвалась мгновенно та грубость во груди Михаила статного. Помолчал златоглазый архангел, глядя на возлюбленного с печалью в очах пронзительных, да вопросил затем ровно: — Мы ещё пара? Открыл тогда глаза Гавриил, воззрился пред собою растерянно, засим обернулся медленно, взглянул на Михаила невесть с какой и эмоцией, рассеянный будто, задумчивый; отвёл взгляд после во сторону, хмуря брови чёрные, ответил сбивчиво, ровно: — Д-да... Да, пара, конечно. Опустил Михаил взор, вздохнув неслышно с облегчением явственным, воздел вновь, не изменившись в лике. — Рад это слышать, — сказал он спокойно. Да вновь тишина тягостная воцарилась в подсобке тесной, неловкая тишь, тревожная. А засим шагнул Михаил медленно к Гавриилу мрачному, что выпрямился неспешно тем временем, не подымая головы понуро, — остановился позади него архистратиг златоглазый, взирающий на возлюбленного очами внимательными да сверху вниз, в близи тесной встал, склонив голову, воздел руку осторожно, плавно, будто спугнуть боялся аки охотник зверька тревожного, чуткого к любой опасности; да и коснулся мягко щеки Гавриила задумчивого, что будто и не заметил архистратига прежде, столь крепко погружён был в мысли. И тотчас вскинулся Гавриил яростно, преисполнившись злобы жгучей, не обернулся, отпихнул Михаила резко да грубо рукою правой, встрепенув великими крылами; отшатнулся архангел на шаг-иной, обеспокоенный да ликом строгий, но не прекратил отнюдь попыток близости, — замер поначалу с рукою воздетой, глядя на Гавриила злобного, да после и сам осерчал будто, нахмурив брови да ожесточившись взглядом, подался к возлюбленному напористо, быстро, обхватил поперёк стана руками обеими, прижав к себе крепко да глядя очами пристальными. Взбеленился Гавриил лишь пуще, сорвать с себя устремился руки сильные мужеские, с натугою прочь рванулся, гневный очами тёмными; да в борьбе той ко стене они припали, справа, вжал Михаил Гавриила злобного во стену ту, оглаживая всего любовно, зарылся носом во власы белые его на затылке, прикрыв глаза скорбно, вдохнул запах любимый с тоскою тягостной, покамест противился архистратиг неистово, то за рукава хватая архангела, то от стены оттолкнуться силясь, и шуршали крыла их обширные в тесноте подсобки, бились друг о дружку с шелестом, по стенам простирались шумно. Да невесть чем и закончилась бы битва та молчаливая, — впрочем, исход один возможный известен, всё же, — когда б не Максим внезапный, ворвавшийся к архистратигам бодро. Улыбающийся прежде радостно, замер он, дверь за собою прикрывший, уставился на сражение, округлив глаза; завидел его Михаил краем глаза, ласкающий Гавриила противящегося, повернулся, взглянув недобро златом очей строгих; прекратил Гавриил супротив свой яростный, обернувшись также, вжатый во стену пыльную, растрёпанный, разгорячённый с Михаилом на пару, да жалобный заметно ныне, ибо разбередили сердце люто объятия архангела статного, слабость воцарили во чреслах. — Вы чё?.. — выдавил Макс растерянно, на Михаила поглядел засим. — Вы... кто?.. — Единоличник сефиры Ход, управитель Аравот, «Кто как Бог», архистратиг Михаил, — представился златоглазый архангел ровно, не отпуская Гавриила покамест, что опирался о стену руками да дышал тяжко, мрачный ликом, вжавшийся щекою в камень стены шершавый да хладный. — А кто вы такой, юноша, что зрите на нас свободно? — вопросил Михаил спокойно. — Я наблюдал вас на сцене. Но не ответил Макс, поражённый, видать, картиною сей престранной, иное смолвил, указав рукою робко: — Что вы... с ним делаете?.. Что случилось?.. Вздохнул Михаил с досадою сдержанной, — да и отпустил, наконец, Гавриила, разжал объятия, отступил на шаг, выпрямившись, воззрился на Макса хладно; отстранился Гавриил от стены малость, да остался подле неё, однако, лбом упёршись устало, тягостно, да глаза закрыв будто в муке тайной. — Вы что-то хотели, молодой человек? — осведомился Михаил сухо, сложив за спиною руки да крыла держа на весу великие. Воздел на него взгляд Макс аки завороженный, уразумевший, наконец, что Михаил это тот самый, о коем люду известно издавна да о коем во книгах святых пишется; выдохнул парень, таращась прямиком в очи златые, очерченные тенями жуткими, да поглядел засим на Гавриила, страдающего подле стены молча. — Это... — промямлил Макс сбивчиво. — Закончен конкурс... Домой идти можно... — И кому же победу отдали? — осведомился Михаил, изогнув бровь тонкую. — А!.. — спохватился Максим растерянный, прижимая ко груди конверт некий плотный. — Нам!.. Мы выиграли, прикиньте?.. Мы!.. Хмыкнул Гавриил, услыхав таковой ответ, отстранился от стены окончательно, обернувшись к парню смятённому, взглянул на него очами мрачными, засунув руки во карманы брюк. — Чё по баблу-то? — вопросил он угрюмо. — Вот! — и протянул ему Макс конверт коричневый тотчас, в коем выигрыш покоился желанный, толщиною немалый. — Мы поделим на четверых, конечно же! — заверил парень, кивнув уверенно. — Них*я, — мотнул головой Гавриил, ухмыльнувшись безрадостно, косо, под взором Михаила внимательного. — Себе всё оставь. Нам на кой оно? У нас не в ходу ваша чушь. За долги отдашь, как и хотел. — Да ты чё?.. — опешил Макс, вытаращившись на архистратига лишь пуще, опустил руки с конвертом медленно. — Серьёзно?.. Реально?.. — Сказал же, да. — Бросил Гавриил с нажимом, глядя на него мрачно. — Охренеть... — протянул парень, покачав головой, прижал конверт ко груди по-новой, взирая на друга одухотворённо, жалобно. — Спасибо тебе огромное!!.. Ты просто... ну ты ваще!!.. Усмехнулся Гавриил сдержанно таковой оценке, наблюдая радость товарища, дар речи, видать, утратившего от такового счастья; но засим помрачнел вновь отчётливо, ибо взор Михаила ощутил на себе отныне. — Хватит на меня смотреть. — Процедил сквозь зубы Гавриил угрюмо, со злостью тягостной, да сим встревожил Макса пуще, что притих разом, то на товарища глядя, то на архистратига златоглазого строгого; а тот с возлюбленного не сводил взора пристального, печальный сдержанно, бесстрастный ликом. — Есть ли новости по указу, Господом отданному? — вопросил Михаил ровно, не ответив никак на грубость. — Есть. — Молвил Гавриил враждебно, не глядя на архангела статного да пред собою взгляд устремив. — Куда же путь твой лежит ныне? — продолжил Михаил серьёзно. — Не твоего ума дела. — Донеслось в ответ. — Быть может, помочь могу я? — склонил голову архангел, наблюдая сбоку лик угрюмый, враждебный страшно. — С тобой я готов идти. Скажи лишь. Не ответил Гавриил поначалу, взирающий пред собою злобно, взъерошенный, разбитый, мрачный, — да после и прошипел ядовито, грубо, глаза прикрыв: — Иди с Боженькой своим еб*сь. — Да и устремился из подсобки прочь, ни на кого не глядя. Посторонился Макс поспешно, прижимающий ко груди конверт да проследивший за архистратигом взглядом, бросил взор быстрый да растерянный на Михаила строгого, да не задержался во комнатке дольше, за другом поспешил удалиться, покамест смотрел Михаил вослед Гавриилу враждебному, бесстрастный ликом, но сгорающий от боли сердечной. ...А у столба фонарного да известного, близ клуба, ожидали уже товарищей Рафаил да Уриил, — архангел маленький вернул себе костюм свой спортивный, заменив им одеянье парадное, доктор же пожелал во костюме классическом остаться отныне, по душе то ему было ближе. Подошли к ним Гавриил угрюмый, бряцающий эполетами жуткими, да Макс растерянный, семенящий следом да конверт ко груди прижимающий; остановились они близ товарищей, что улыбнулись им приветливо тотчас, да молчание покамест царило во компании этой, столпившейся под фонарём высоким, источающим свет желтоватый во темноте вечера позднего. Да засим и произнёс Гавриил ровно, не глядя на друзей: — Спасибо. За то, что устроили всё это. Усмехнулся Уриил с нежностью, глядя на лик угрюмый, подошёл бодро к архистратигу понурому — да и обнял сердечно, тесно; Рафаил вослед приблизился, хлопнул легко Гавриила по плечу, улыбаясь сдержанно; да улыбнулся и Макс, наблюдая сию картину, молвил тихо, взглянув на архистратига мрачного: — Я ужасно тебе благодарен, чел. Без тебя мы б не выиграли. — Хватит. — Ответил на это Гавриил недовольно, помолчал малость, в объятиях Уриила зажатый, засим взгляд на парня воздел, ухмыльнулся мрачно. — Ты ох*енно играешь, — изрёк он уверенно. — И бабло это ты заслужил. Улыбнулся Макс лишь пуще, взгляд потупил кротко, отвернулся, ничего не ответил. А Михаил так и стоял всё во подсобке тесной, глядя печально во дверь закрытую, чинный станом, невозмутимый наружностью; да засим обернулся неспешно он, взгляд на стол бросив задумчиво, — да и узрел вдруг на столе том тетрадь раскрытую, сокровенную, тайную, что Гавриил забрать с собою запамятовал. Помедлив малость, будто не решаясь сперва, приблизился Михаил ко столу медленно, буравя взором тетрадь заветную, наклонился засим, в руки взял, листать неспешно принялся без зазрения совести всяческой. Да прекратил листать вскоре, замер с рукой на страницах, глядя тоскливо на листы бумажные, разлинованные разметкой во клеточку; ибо с разворота листов тех взглянули на архистратига в ответ очи багряные, жуткие, натуральные сходством шибко: Бельфегора портреты красовались на листах тетрадных, начертанные рукой гаврииловой, ручкою шариковой, зажатой во дрожащих пальцах, рождающих штрих нетвёрдый, но умело передавший черты грубые мужеские, в коих глаза лишь цветом были выделены, то мимо куда-то зрящие, то прямиком в упор.***
У меня глаза змеи,
У тебя глаза мои,
как две капли воды.
И тебе улыбается
мой рубец в пол-лица,
До другой стороны
с ветерком прокати...
(с) Аффинаж – Пан
Мальчик мой!
Недолго ты плакал...
Наполнились все моря,
Но нам некуда плыть...
Берега пропитаны кровью,
Клювы застряли
В телах на песке...
Знай,
Усилия никогда не напрасны!
Я выстроил целый мир, —
И в нем некому жить.
© Цимлянского — Мальчик мой
День пасмурный да ветреный царил ныне во Праге, во столице Чехии, облачно было, серо, да хоть и светел был небосвод, — всё одно, безрадостен, ибо не прорваться было лучам солнечным чрез пелену облаков тягостных, нависших над простором городским в высотах. Не гудел ныне толпами люда несметного Карлов мост серокаменный, что чрез Влтаву протянулся обширно во самом сердце Праги, от Малы Страны до града Старого; не шибко много ходило по нему народа днём нынешним, будто отвратило горожан от прогулок нечто, то ли погода ненастная, то ли иная причина. Да вдоль парапета высокого, по коему, как и по второму, впрочем, выстроились чередою от начала да до конца самого статуи великие, известные миру целому, шёл неспешно Асмодей, засунув руки во карманы плаща цвету кремового, под порывами ветра трепещущего да нараспашку оставленного; спокоен был змий ликом, строг, глядел вперёд очами жёлтыми из-за стёкол очков зелёных, круглых, незримый для глазу людского, — да не бесцельно шёл, размышляющий о чём-то тягостном, ибо воскорости и завидел искомого: подле одного из фонарей вычурных, напротив парапета того же, стоял Бельфегор одиноко, в одёжу облачённый обычную, во костюм да во пальто солидное; о трость опирался, сжимая во руке грубой, перстнями златыми унизанной, набалдашник в виде головы стервятника, что зрил очами слепыми, хищный, каменьями алыми заместо зрачков птичьих; засунув руку левую во карман пальто, глядел Бельфегор вдаль, на горизонт да на реку взволнованную, подёрнутую рябью мелкой; да на лике архидемона статного улыбка была ныне лёгкая, задумчиво смотрели очи, багрянцем жуткие. Остановился Асмодей невдалеке от товарища, наблюдая его внимательно поверх очков зелёных, покамест трепал ветер хладный полы да ворот плаща цвету кремового; да ближе не подходил архидемон отчего-то покамест, смотрел всё на профиль гордый, на улыбку уст лукавых да тонких. Опосля того, как отправил Гавриил архидемонов обоих в Пекло, минуть-то успело и вовсе месяцев несколько; во времена стародавние, помнится, века несметные ушли на то, дабы выбраться удалось товарищам из череды миров Пекельных, — но ныне же, пути краткие до Земли изведавший, за месяцы считанные воротился Бельфегор до Асии, Асмодея за собой ведя, на коего осерчал прежде люто, едва узнал, что пошёл змий супротив завета его да спустил нефилимов с цепей. Повздорили тогда товарищи, во брани сцепились во страшной, в коей вновь не щадил Бельфегор оскаленный, иссекающий когтями звериными; засим, путь до Асии преодолели друзья во молчании, Бельфегор впереди шёл, пути краткие ведающий да не страшащийся чудовищ местных, Асмодей же тащился следом, на расстоянии некоем, угрюмый ликом, алеющим следами брани. Но минуло время, повыветрилась злость обоюдная, и воротился Асмодей во Блудилище, скитавшийся поначалу, прежде, по Парижу в одиночестве гордом аккурат этак с полтора месяца, ибо во ссоре были архидемоны, не говорили друг с другом долго. А вернулся-то Асмодей и вовсе тогда лишь, когда связались с ним бельфегоровы бесы, и для змия подчинённые верные, да поведали с беспокойством явственным, что странен Бельфегор ныне, сам не свой какой-то. Нахмурился тогда Асмодей, во кафешке сидящий уличной, за столиком под тентом обширным, да и порешил узреть воочию то, о чём смолвлено. Воротившись ко своим обязанностям, наблюдать Асмодей за товарищем принялся, ходил неотступно туда, куда архидемон шёл, да недоумением сдержанным преисполнялся всё пуще, размышляющий о бельфегоровом здравии с беспокойством тайным: во клубах ночных заставал змий товарища, где распивал тот вина да девиц на колена к себе усаживал, развалившийся на одном из диванчиков да смеющийся с блудницами звонко; дурман-травы Бельфегор раскуривал, дымом сизым всё окрест окутывая, да откупался от охраны клубной, деньгами пред их носом размахивая аки сором подножным, ибо для люда лишь была ценность в деньгах тех: брали сии взятки охранники, в карманы распихивали, брали и администраторы местные, и хозяева им вослед; да после и вовсе купил Бельфегор тот клуб, и лишь пуще к нему льнули девицы отныне, полуголые, знойные, подливающие вина в бокал. А опосля гулянок клубных, заутро, приезжал Бельфегор на Мерседесе чёрном в один из округов парижских, в отдалённый от центра, но не на окраине самой; останавливал водитель рогатый Мерседес подле тротуара культурного, подле череды домишек многоэтажных, цветных, друг к дружке стоящих тесно, и выходил из авто Бельфегор солидный, во пальто своём чёрном да с тростью, шёл к одному из домишек, к жёлтому, исчезал во подъезде за дверью. А там, во квартире обширной, ждала мужчину подруга его нынешняя, ежели не жена и вовсе; француженка истинная, белокурая, стройная, привечала она избранника бодро, во халатик атласный одетая, на кухоньке садились они за стол невеликий, чай разливали по кружечкам вычурным; и слушал Бельфегор часами трёп барышни кокетливой, глупой, опираясь о трость да ко стене прислонившись спиною, покамест бегали вокруг двое сынишек махоньких, лет этак пяти-семи от роду; трещала француженка белокурая о бутиках, о маникюре, о Милане да ресторанах пафосных, ногу на ногу закинув да попивая чай, оттопырившая мизинец кокетливо. Да засим и иные начинались речи, в коих поглядывала девица на Бельфегора солидного, что без рогов ей виделся да с очами иного цвету; и разумел архидемон, отчего затирает ему профурсетка о том, как сумочки брендовые прикупили вчера её подружки, а у неё-то самой не хватило средств на такую же, к превеликой досаде собственной. Вынимал тогда Бельфегор из кармана внутреннего, за пазухой, пачку евро плотную, на стол клал аки подачку небрежную; и принимала француженка подачку сию с восклицаньями хвалебными, громкими, эпитетами льстивыми одаривая кормильца щедрого; вопили и детишки малые, тягая мужчину за полы пальто, голосили, дабы купил им машинки игрушечные, красные, гоночные, папочкой звали ласково, не лукавя, впрочем, — и ухмылялся архидемон, на сынишек приёмных глядя, да и далее слушал болтовню барышни, счастливый будто бы искренно. А после на даче их загородной наблюдал Бельфегора Асмодей внимательный: останавливался змий подле забора да с улицы, глядел задумчиво, как на участке обширном, травою высокой поросшем, косит сии заросли Бельфегор днями солнечными, одёжу верхнюю скинувший, с торсом нагим, да в фартуке цвету земли сырой, накинутом поверх груди шерстистой на стан крепкий да мужеский: взявший газонокосилку-триммер за рукояти да в руки сильные, надвинувший на глаза очки сплошные, полупрозрачные да защитные, иссекает Бельфегор траву высоченную под корень лезвием диска вострого, обращающегося вкруг оси стремительно, — с рёвом лютым терзает триммер заросли, что обрывками травинок несметных осыпают мужчину неистово, да содрогаются руки мужеские от вибрации мотора мощного, но не замечает Бельфегор травинок колких, на лице оседающих, глядит вперёд, на заросли, вгрызаясь в них диском триммера, с ухмылкою на лике грубом, сдвинувший брови чёрные да услаждающийся странно занятием. Да этак с неделю наблюдал Асмодей таковое, всё уразуметь не могущий, откель взялась семья сия да на кой Бельфегор с ними возится, а вопросить не решался, однако, размышляющий о том в одиночестве. А ныне же на мосту Карловом обнаружил Асмодей товарища, остановился теперь поодаль, наблюдая за ним внимательно; да после и подошёл, наконец, слева встал неспешно, с ним вместе на горизонт глядеть принялся. А затем вопросил: — У тебя всё нормально? Усмехнулся Бельфегор спокойно, не отвратив от реки взгляду задумчивого, ответил: — Более чем. И ничего более не смолвили друг другу архидемоны, так и стояли всё под порывами ветра хладного, наблюдали рябь реки Влтавы волнующейся да горизонт серый, туманный, многоэтажками уставленный блеклыми, безрадостными в день тусклый да пасмурный.
