Тлеющий Ад 7: Выгорающий Рай II. 99 Имён Всевышнего.

Воротились поутру Паймон с дромадером да Азазель с хадимами до дворца Калиф-эль-Кахир, да отдохнуть пожелал мэр тотчас, а, одобрение получив на то, удалился во покои свои немедля, на пару с Боней верным, конечно же. Едва очутились они во спаленке невеликой роскошной, закрыл Паймон дверь за собою — да и ходить задумчиво принялся по периметру комнаты, заложив руки за спину. Так сновал он с минуту-иную под взглядом Бони растерянного, что на софу прилёг да наблюдал за хозяином, воздев рогатую голову; а после остановился мэр, обернувшись на дромадера мрачно, да и развёл руками смятённо, молвил: — Я с ума сошёл. — Гр-ру? — осведомился Боня, склонив голову на бок. — Я... — ответил Паймон на это, огляделся зачем-то, вновь на шеддима посмотрел, да разбито ныне, печально. — Я в Азазеля влюбился. — Изрёк он потерянно, тихо. Возрадовался Бонифаций известию, встряхнул головой, фыркая, да улыбнулся явственно, сощурив огни очей багряных. — Да чё мне делать-то?.. — прижал руки Паймон ко груди, взглянув на него растерянно. — Я ж никогда!.. Я ж по девкам обычно!.. А об ином и не думал даже!.. Но какой же он... — покачал мэр головою тоскливо, — ...Совершенный... Но что мне делать?! — взбеленился он снова, руками всплеснув. — Р-рыур! — бросил Боня бодро, уверенно, встряхнув головою. — Да какие «цветы»! — отмахнулся Паймон с досадою от идеи высказанной. — Он... Неприступный!.. Так ведь Горо молвил... Да и сам я слыхал ведь... что ни с кем не уличён был Калифа во связях любовных... Никому не покорялся издревле... — Р-ры? — повёл рукою Боня чутко. — Что хочу я?.. — поглядел на него Паймон растерянно; призадумался, скрестив на груди руки, ко кровати прошёлся, сел на краешке, свесив ноги козлиные. — Знаешь... — молвил в итоге он спустя минуту-иную. — Я не ведаю многого... Но одно сегодня ведаю точно. — Воздел Паймон на Боню взгляд уверенный, кивнул твёрдо: — Хочу с ним близости, большей стократ.

***

Когда ты уйдёшь,

останется след от пути,

Останется масляной краскою след на стекле.

Ты знаешь, я здесь,

и ты можешь снова прийти,

Но не прикасайся ко мне — Ты болен!

© Стокгольм — Не прикасайся

Кахир, вазир строгий да чинный, обнаружил Азазеля во покоях его, во спальне; вошёл в комнату, постучав глухо, остановился на входе. Узрел он, что пред зеркалом стоит Калифа, на дверце шкафа оно, что за кроватью, — да, видать, только-только облачился архидемон в наряд официальный свой, то бишь, во сюртук закрытый, златом шитый, да ныне глядит в отражение своё задумчиво, отняв руки от влас своих тёмных, что мгновением назад собрал во хвост кольцом златым. — Ты отдыхал с дороги, эмир мой? — вопросил Кахир спокойно; а на дворе уже был этак полдень. — О, поспал чуточку! — ответил Калифа мирно, разглядывая себя в зеркале будто с печалью тайной да обращаясь на месте неспешно. — Но негоже сну предаваться, ведь встреча у меня вот-вот. Помолчал Кахир с минуту, подле двери стоящий да руки сложивший над поясом, понаблюдал, как рассматривает господин себя в зеркало, невесть по коей и причине-то, ибо наряд таковой неизменным был уже века, ничего не переменилось в нём; да затем молвил ифрит ровно: — Эмир мой. Прекратил Калифа обращаться на месте, остановился, повернув к нему голову, взглянул спокойно, воздев вопросительно брови. — Не сочти за дерзость, — продолжил Кахир. — Но разве разумным будет допускать во дворец чиновника из свиты Нахемы? Ничего на это Азазель не ответил, отвернулся, вновь поглядев в отражение. — Вражда у вас с ней издревле, — добавил вазир. — Да то Ты и сам ведаешь. Не ладят Твой Мусур да её Урису, Египет Нижний с Египтом Верхним. Два управителя земли одной — то непременные разногласия. Да разумею же: нагайна молвит, дабы ей Ты уступил престол. Ты же молвишь ей в ответ то же самое. А джинны? Её народ, народ Змееликой. Они не терпят Тебя, мой эмир. Гнев да ненависть к Тебе у них издревле, опосля битвы той. Впустить марида во крепость? Прихвостня лживого, столь госпоже своей преданного? Опрометчиво, о Великий. — Порою, вазир мой... — ответил Калифа на это, невозмутимый, гордый профилем южным, да серьёзный ныне особливо, — ...во стороне оставлять приходится конфликты личные, дабы решать дела государственные. Со Змееликой не ладим мы, так пусть хоть чрез своего барона со мной сообщится. — Не по нраву мне он. — Изрёк Кахир сдержанно. Усмехнулся Азазель, глянув во сторону ифрита лукаво. — Тебе никто, видать, не по нраву из гостей моих! — Но Ты разве сам не видишь, эмир мой? — молвил джинн терпеливо. — Что не вижу я? Поведай. — Как он смотрит на Тебя, Повелитель. — Как он может на меня смотреть, коль поблизости нет его? — хмыкнул Калифа беспечно. — А нет его поблизости, господин, потому, что и сам Ты избегаешь с ним встреч. — Сказал Кахир мрачно. — Я ль не слышал? К Тебе взывает Мустафар уж который год, аудиенции жаждал не раз, да всякий раз из тех ему Ты отказывал. Так, знать, есть повод для отказов сих. Опустил Азазель взгляд, прекратив в отражение всматриваться, да заприметил Кахир внимательный, как напряглись сдержанно брови чёрные, подтверждая слова ифрита. — Да и не потому ли... — добавил вазир ровно, — ...к нему Ты выйдешь в одёже строгой, когда к надиму, к господину, что ростом мал, ты во домашнем явился. — Халас. — Бросил Калифа грубо, без улыбки всякой, пред собою глядя мрачно, со злобой сдержанной. — Не забывайся, вазир мой. — Прошу простить мне болтливость излишнюю. — Склонился Кахир немедленно, веки смежив чинно. — Да только... — молвил он, обратно выпрямившись да взглянув на господина серьёзно, — ...С Тобою я буду во встрече сей. Не гневись, мой эмир: вазир халифа непременно на приёмах таковых присутствует. Да то от меня не пустая навязчивость: мой долг — охранить Тебя от опасности. — Что ж!.. — вздохнул глубоко Азазель, успокаивая гнев воспылавший да глаза прикрыв. — Пусть будет так. И пусть встреча уже состоится. Держи собаку голодной, и она будет ходить за тобой. Знать, кину собаке той мяса кусок. Да пусть с голодухи подавится. Хмыкнул Кахир тихо, наблюдая повелителя гордого, размышляющего о персональном о чём-то, что не раскроет, не расскажет, коль даже вопросить настойчиво. — Да пусть бы был тот кусок куском мяса... — молвил он сдержанно, — ...Когда б собака желала пшена. Открыл глаза Калифа, повернулся к ифриту, взглянул на него растерянно. — А так... — склонил Кахир голову, в ответ глядя, — ...не то, что не подавится... а отхватит с рукою кормящей. Будь внимателен, эмир мой. Не доверяй врагу. Да и услыхали они вдруг гудок автомобильный внезапный, хоть и не мог он добраться досюда с улицы, — да впрочем, тогда бы не мог, когда бы был лишь шумом града людского; но целенаправленным прогудел этот, воззвал к хозяевам дворца восточного, — дескать, прибыл гость долгожданный, отворяй врата! — Всё, принёс шайтан... — проворчал недовольно Калифа, махнул рукою хмуро, приказав Кахиру: — Веди! Во гостиной его ждать буду. — Как скажешь, мой эмир. — Склонился вазир чинно пред господином, развернулся — да и растаял завихрением песчаного всполоха, сгинул прочь. А гудок, тем временем, из Бентли прозвучал шикарного, из кабриолета, на солнце сверкучего; припарковался автомобиль сей на тротуаре да подле дворца восточного, косо встал, ибо не было там для парковки места; за рулём его силат сидел смуглый, южный, станом тощий да собою недурный, по-пижонски одет он был, по-щёгольски, во пиджак в облипку да в брюки под стать, под пиджаком рубашка наблюдалась цветастая, с расстёгнутым шибко воротом, на ногах же туфли красовались мужские, лаковые; растрёпанный малость, пригладил он стрижку короткую, вверх вздыбленную, да, на величие дворца азазелева растерянно глядя, вдавил во кнопку гудка ещё раз, облокотившись о дверцу. А на сиденье же заднем расположился вальяжно товарищ иной; обширный, обрюзгший ликом, аки шейх был одет он, — в бишт чёрный да златом шитый, да также в куфию белую, опоясанную игалем чёрным; изо лба покатого рога выдавались ввысь, не шибко длинные, да под цвет кожи южной, светлеющей на сих рогах под конец; впрочем, рога подобные, иные, нежели козлиные, наблюдались у всех джиннов, и во древности, и во времена нынешние. Объяв руками грубыми спинку сиденья заднего, глядел марид напряжённо на дворец заветный, на пару с прислужником-водителем, очами зрил яркими, зрачки коих были цвету множественного, аки радуга какая в небе, а белки желтоватым светились отчётливо, — да и был сей марид, разумеется, Мустафаром тем самым, о коем вели разговор Азазель да Кахир; вздохнул шейх, вздрогнув бородою длинной да вьющейся на небритой морде, шмыгнул носом горбатым, нахмурив брови тонкие, да окликнул недовольно прислужника гласом резким, грубым: — Рауль! Дурень чёртов, они тебя не слышат! — Да моя ли вина, о хазретлери? — возмутился Рауль рассеянно, продолжая давить на гудок. — Поди толкни врата! — махнул рукой Мустафар раздражённо, затем и вовсе пихать водителя во спину принялся, подгоняя сим. — Давай-давай! — Да не подойти же, о хазретлери!!.. — воспротивился Рауль, отмахиваясь от руки настойчивой, перстнями златыми унизанной. — Там граница незримая! Пройду — да испепелит зноем тотчас! — Ну и как, по-твоему, нам попасть внутрь! Не прихватил телефону? Дундук! — Мустафар наклонился к силату, постучал себе по лбу показательно. — Дундук натуральный! — Ну ты зачем обзываешься, повелитель?.. — протянул Рауль обиженно, обернувшись на него с укором. — Ты же сам его и не взял! Да тотчас заработал наглец по кумполу рукою твёрдой, наотмашь хлестанул Мустафар, поджав губы злобно да воздев брови тонкие. — Ай!! — выдал силат, руками закрывшись немедля, отвернулся к рулю обратно, потирая затылок ушибленный, — да и воскликнул обрадованно, воздевший прежде взгляд на ворота: — О, гляди!! Гляди, эмир!.. Поднял голову Мустафар раздражённый, взглянул, куда было указано, — да и узрел, как раскрываются врата обширные чинно да медленно, приглашая гостей; усмехнулся шейх победно, сощурив очи хитрые, произнёс тихо: — Ну наконец-то!... — да и бросил неучтиво силату: — Тут сиди! Вылез он нескладно из Бентли роскошного, ступив наземь подошвами туфлей златых вычурных, с носами изогнутыми да вострыми; взяв с собою рулон некий тканевый, узкий да длинный, направился Мустафар прямиком до ворот отверзнутых, стиснув рулон подмышкой, устремился поспешно, целенаправленный да резкий поступью. А у входу самого ожидал его Кахир строгий; прошёл Мустафар в зал цветастый, остановился растерянно тотчас, узрев пред собой ифрита, — а после руками развёл, склонившись чуть, да и протянул елейно, брови подняв: — Ас-саляму але-е-ейкум, почтенный! — да обратно марид выпрямился, воздел руку, указав на вазира с усмешкой: — А я тебя помню! О тебе средь наших молва ох, гудит! Ох, гудит! — он потряс пальцем, изогнув бровь лукаво. — Точно рой ос завёлся! — Не поздновато ль завёлся? — вопросил Кахир сдержанно, возвышаясь над гостем статно. — Да что ты, что ты! Со времён незапамятных не утихает он! Ну да и пёс с ним. А где... — заглянул Мустафар за ифрита, брови подняв да накренившись во сторону. — Великий эмир ожидает тебя во гостиной, о хазретлери. — Да на свёрток прямой опустил Кахир взгляд скептический, молвил ровно: — Что это? — О, зачем обижаешь недоверием? — пробурчал Мустафар с укором, уста обиженно сложив во трубочку. — Это пода-арок! — протянул он с улыбкою, сощурив очи хитро да брови воздев, похлопал по рулону дланью. — Мой знак признательности эмиру нашему, управителю Та-Кемет вто́рому! — Для вас — второму, — молвил Кахир сдержанно, глядя на лукавца в упор. — Для нас же — первому. — Ну, и с конца во начало считают, случается! — покивал Мустафар с видом беспечным, вперёд шагнул, устремившись мимо ифрита неспешно да разглядывая убранство дворца с любопытством. — Прояви уважение к своему повелителю, — пошёл Кахир следом за ним неотступно, чинно, не сводя с наглеца взгляда тяжёлого. —Иначе гнев его на себе испытаешь. Опосля моего, впрочем. — Зачем угрожаешь, брат? — усмехнулся Мустафар, не обернувшись. — Я тебя выше, пусть не силой, но чином. Не учит тебя Калифа учтивости, вижу? — Не Калифа, — сказал на это Кахир строго. — А халиф великий. — О, несомненно, правильно! Да веди же меня, вазир! Я ж дороги не ведаю!.. ...Засим, довёл Мустафара наглого Кахир до двери одной, что была на этаже втором, остановился, постучал чинно, на марида глядя, что рядом стоял да с интересом дверь рассматривал, будто намалёвано было на ней любопытное нечто. Да спустя миг некий отверзлась дверь сия, раскрылась пред гостем, — и узрел Мустафар, оживившийся взглядом пуще, Калифу стройного, гордого; отверзнув дверь, остановился Азазель близ проёма, взглянув на гостя без улыбки всяческой да очами серьёзными, — и расплылся Мустафар в улыбке довольной тотчас, взором очей выразительных в Калифу вперившись, поклонился малость, произнёс, разведя руками: — О, великий эмир! Какая честь для меня, что удостоил меня ты встречей! Безмерно рад, о Владыка Песков Пустынных! Да помнишь ли ты меня, как я тебя помню? Мустафар Абдуррахман Аль Хай-Эн-Нур, соглядатай Шарм-эш-Шейха раздольного в Урису! Марид-управитель над джиннами госпожи Нахемы, барон адов! — Я помню тебя, Мустафа, — ответил на это Калифа сдержанно да рукою махнул пригласительно, отворотившись прочь. — МустафаР! Р! Как тигр! — уточнил марид поспешно, подняв палец когтистый да шагнув за архидемоном следом. — Это важно, эмир мой! — добавил он, воздев брови. — Ну разумеется, — согласился Азазель равнодушно, подходя ко креслицам, что окрест столика круглого стояли посередь гостиной сей, да освещало их солнцем полуденным из окон напротив. — Садись, — пригласил Калифа жестом, опустившись во кресло слева, чинно сел, возложив ногу на ногу да руки, в замок сцепленные, подле колена устроив. — Да перейдём к цели твоего визита. — Молвил архидемон, прислонившись ко спинке кресла да наблюдая, как расселся вальяжно напротив Мустафар обширный, выше Калифы этак на полголовы да шире вдвое. — О, ну что же ты так торопишься! — покачал головой марид, поглядев на господина с укором, стянул с головы куфию, обнажив власы седые, волнистые, да уши вострые со златыми серьгами. — Всё обсудим, всё рассудим, эмир мой! Да дозволь же поинтересоваться прежде! — он облокотился о подлокотник креслица, подперев подбородок дланью, улыбнулся лукаво, бровь изогнув. — Не бывал ты давненько во граде моём прекрасном! В Шарм-эш-Шейхе! Не видал я тебя давно! — Не было поводу. — Ответил Калифа сухо, гордо голову держащий да свысока наблюдающий гостя. — О, что уголок райский! — повёл Мустафар рукою, краем глаза узрев, как остановился подле двери Кахир суровый, следящий за ним внимательно. — А пляжи, пляжи! Что за пляжи! Да и во граде веселья достаточно... Да болтал так Мустафар громкий беспечно, казалось бы, непринуждённо, — а сам на Калифу в упор смотрел, прожигал взглядом странным, пристальным, лик стройный рассматривая, будто уразуметь нечто силясь в чертах точёных. «Ну это же ты́ был, паскуда... — помыслил Мустафар, замолчав на миг, ибо спросил нечто прежде да ответа ждал. — Та же морда... Пусть тогда и напудренная... О, но что, если ошибка?.. Ведь мерцали огни треклятые, ни черта не разобрать было...» Покивал он машинально, ибо отвечал ему Азазель тем временем, — но не слушал его Мустафар, наблюдал да сравнивал мысленно; повернул Калифа голову в бок малость, и сощурился тогда марид: всплыла из мыслей картина иная, темнота клубная, мерцающая огнями прожекторов разноцветных, стойка барная, протяжённая вдаль; и много народу за стойкой этой, да не интересно то Мустафару, что, пьяный в стельку, подошёл на ногах нетвёрдых, ибо выцепил незнакомку взглядом мутным; грациозная, стройная, сидела она за стойкой, облачённая во платье пёстрое, леопардовое, облегающее стан стройный; нога на ногу сидела красавица, мундштук дымящийся во руке держала, облокотившись о стойку томно да улыбаясь бармену лукаво устами алыми, и власы чёрные да взбитые волнами нисходили на плечи, манто белым укутанные, а очи — игривые, жгучие, размалёваны шибко. «Э, красавица!.. — икнув, осклабился Мустафар немедля, воздел руку, за плечо деву тронул, привалившись грузно ко стойке да рядом. — Знойная!.. Пошли, потанцуешь с шейхом! Со мной, то есть! Да там, может, чё ещё...» — да и обомлел марид тут же, ибо обернулась к нему незнакомка, взглянула с улыбкой — да и растерялась тотчас, округлила очи прелестные; а лик — да не женский, нет, не женский точно!.. Вот он, лик тот! Притворяется ныне, что не случилось той встречи!.. «Я не танцую, мужлан!» — немедля бросила «дева» испуганная гласом тоненьким, отвернулась, взмахнув власами тёмными, да и поспешила прочь быстро, элегантная, умело на каблуках держащаяся, затерялась в толпе людской, не обернувшись ни разу более. А Мустафар так и остался у стойки, глядя беглянке вслед очами круглыми, — а в мыслях спутанных, объятых дурманом хмеля, раз за разом пульсировало: «Калифа?!... Калифа?!...Калифа?!...» Да так и не смог разобрать Мустафар, пригрезилось ли ему то сходство; протрезвел когда во кровати во покоях дворцовых — долго думал опосля, ломал голову, то ухмыляясь нездорово как-то, когда убедить себя получалось, что Азазель это был и впрямь; то вновь смятением преисполняя сердце, когда вспоминал, что под дурманом был шибким, да расплывался ведь лик точёный, не хотел всплыть из памяти чётко. «О, кабы власы-то ему распустить!.. — помыслил Мустафар с досадой, потянувшись за чашечкой вычурной, что на столике стояла, чаем для гостя исполненная. — Так бы понятней было!..» — Довольно расспросов. — Молвил тем временем Азазель серьёзный, глядя на марида да не улыбнувшись тому ни разу. — Зачем визит твой ныне? — Визит мой?.. — изогнул бровь Мустафар, отпив из чашечки, да ответил не сразу, нарочито неспешно осушив до дна. — О, визит мой... — протянул он задумчиво, отставив чашку на столик. — Он по поводу важному, вескому!.. — Говори же. — Поторопил Калифа сухо. — О, эмир, тут такое дело!.. — развёл руками Мустафар, глядя на него с напускной серьёзностью. — Мусур да Урису ведь граничат тесно! А на границе их и люд живёт, и города зиждятся! Но коли что должно случиться на сей границе, так причастны управителя оба! Пришёл я к тебе, мой эмир... Дабы разрешение твоё просить... На... — огляделся марид быстро, скользнул взглядом по убранству окрест, да заприметил картину на стене, одну из многих: мечеть Мухаммеда-Али на ней виднелась издали. — На постройку мечети! — закончил Мустафар, вновь поглядев на Азазеля да ухмыльнувшись хитро. Нахмурился Калифа, моргнул пару раз, с недоумением глядя на гостя, прикрыл глаза, склонив голову на бок, вопросил с растерянностью сдержанной: — Что? Мечеть? — Мечеть, мой эмир! — Какую ещё... мечеть... А зачем здесь моё согласие? — напрочь не уразумел Азазель известия, взглянув на марида смятённо. — Мне что, дело есть до того? — Ну как же! — поднял брови Мустафар, поведя руками. — Говорю же, эмир мой! На стыке земель двух вопрос сей важен! — Мечети для люда строят. На кой чёрт нам мечеть? — Ну-у этот вопрос ещё в рассмотрении... — протянул шейх, отведя взор уклончиво. — Мы на будущее интересуемся! — И ради того тебе нужна была встреча со мною, юродивый?! — вспылил Калифа вдруг, со всех сил гнев сдерживая, вперёд подался чуть, вцепившись в подлокотники кресла. — У люда придумка есть ладная! — прошипел он, прожигая марида взором жутким. — Телефоном зовётся! По нему договор сей вынести — дело минуты одной! — О, прошу простить мне мою забывчивость! — воздел Мустафар длань поспешно, указал на рулон престранный на своих коленах. — Аудиенции я просил и для этого! — Что это? — вопросил Калифа рассерженный, опустив взгляд на рулон. — О-о! — расплылся в улыбке Мустафар, нисколь не страшась его гнева. — То мой подарок тебе, мой эмир! То картина! — он поднялся с кресла неспешно, взяв рулон руками обеими да развернуть приготовившись. — Я сам рисовал. Так! Наитие! Ибо ты любишь искусство. Да ты один лишь уразумеешь смысл! Ведь ты мудр, о Великий Калифа, — осклабился Мустафар коварно, сверху вниз на Азазеля глядя. — Ты один всё поймёшь. Смотри же. Да опосля слов сих и развернул он полотно разом, продемонстрировал архидемону хитро, за низ да верх придерживая, да вставший так, дабы не узрел картины сей Кахир, у двери стоящий. Да и обомлел Азазель немедля, округлил глаза, да во груди всё сжалось болезненно, горько; ибо там, на картине сей, изображён был краской масляной он, Калифа, в наряде женском, в полный рост был портрет его, с любованием да толком выписанный, изгибался во знойной позе, закинув руки за голову, глядел на зрителя очами жгучими. Опешив напрочь, воздел Азазель на Мустафара взгляд дикий, на ухмылку гадкую, на коварство в очах жёлтых, — а засим встал с креслица резко, полотно из рук марида выхватил да и во камин поблизости бросил, — у стены был каминчик этот, огоньком потрескивал тихо. — Аудиенция окончена! — бросил Калифа ровно, взмахнув рукою требовательно под взором Мустафара лукавого, что так покамест и стоял с руками воздетыми, из коих вырвали картину треклятую столь неучтиво, да смотрел на Азазеля молча, с интересом в очах внимательных. — Не по нраву подарок пришёлся? — осведомился марид, опустив руки. — Чушь собачья! — обернулся на него Калифа, взглянув сердито, покамест наблюдал за ними Кахир, не разумеющий, что стряслось такое. — Больной разум, видать, сотворил! — Да? — осведомился Мустафар лукаво, глядя на архидемона взором странным, будто нездоровым каким, жадным. — И это ты́ мне говоришь, эмир мой? — Пошёл вон! — рявкнул грубо Азазель, на дверь указав. Усмехнулся Мустафар, наблюдая за ним с любопытством, да и произнёс ласково: — Ты так мила, когда злишься, красотка. Да и напрочь опешил Калифа бедный от таковой наглости, округлил глаза дико, раскрыв рот поражённо, уязвлённый до жгучести в сердце; а Мустафар рванулся к нему вдруг и вовсе, ухмыляясь торжественно, резко подскочил, столь быстро, что не успел Азазель отшатнуться, лишь развернуться сумел, дабы прочь броситься; схватил его марид разом, сграбастал грубо, рот дланью зажав, покамест вырывался Калифа дико, перепуганный, с очами горестными; за кольцо-заколку схватившись, сдёрнул шейх её резко со влас архидемона, бросил прочь, распустив власы тёмные по спине стройной; да в тот миг подоспел уж и Кахир, подлетел вихрем, рванув Азазеля на себя за плечо тощее да назад его оттолкнув, подальше, на Мустафара набросился, бесстрастный ликом, но гневный очами пронзительными. Пал на пол Калифа, на бок, ударившись больно плечом, зажмурился от боли жгучей, упёршись во ковёр рукою, сжался весь, глаза открыл после, приподняв голову да на схватку взглянув печально. — О, так тебе идёт больше, шлюшка! — бросил хитро Мустафар, увернувшись от кулака ифрита. — Что, знает твой благоверный?.. — да это о вазире так смолвил, — Знает, где ты досуг проводишь?.. Да опосля слов сих, ощутив, что не тягаться ему с ифритом могучим, рванулся Мустафар вкруг, по комнате, да и выскочил вон за дверь. Но не оставил его в покое Кахир, следом кинулся, желая растерзать обидчика, посмевшего оскорбить господина; Калифа же, слушая, как удаляются они прочь с диким грохотом, опустил голову обратно, на полу так лёг, обхватив себя руками горестно, да и не помыслил отчего-то подняться, пред собою глядел печально, в мысли собственные, тяжкие, скорбные. А после и позвал вдруг шёпотом: — Кахир... Немедля остановился ифрит, что гнался прежде за маридом наглым по одному из коридоров дворцовых; на месте замер, заслышав зов сей, обернулся во сторону, — да после и взвился песчаным всполохом, пропал и вовсе. А Мустафар обернулся на бегу, усмехнулся победно, узрев, что миновала опасность, но хода, однако, не сбавил, да вскоре и выскочил прочь из дворца, из разверзнутых врат, к Бентли роскошному кинувшись. — Двигай! Двигай отсюда! — замахал он рукой Раулю, что прежде газету читал, развалившись на сиденье беспечно. Спохватился силат, газету выбросил, узрев шейха несущегося, мотор завёл, провернув ключ; запрыгнул Мустафар на сиденье заднее, шибко резво для обширной комплекции, да развернулся Бентли поспешно, то назад сдавая, то вперёд подаваясь рывком, да и погнал прочь от дворца великого, покамест глядел вперёд марид торжественно, на спинку сиденья вальяжно откинувшись да ухмыляясь победно, гордо. ...Услышал Калифа печальный спустя минуту шаги позади поспешные; то Кахир прошёл к нему быстро, обеспокоенный, с тревогою в очах жёлтых, сел за спиною его на коленах, рядом, вопросил ровно: — Ты как, эмир мой? Не ответил Азазель покамест, вздохнул глубоко да тяжко, запрокинул медленно голову, в потолок высокий воззрившись под взглядом ифрита взволнованного. А после молвил бесцветно, тихо: — Ты был прав, вазир мой. А я опять тебя не послушал. — Ты извечно так, повелитель. — Вздохнул Кахир сдержанно. Хмыкнул Калифа, размышляя о чём-то безрадостно, засим сказал обречённо, уверенно: — Узнал. — Кто узнал? Что? — не уразумел ифрит, ибо не ведал о том, чем занимается порой господин вне дворца. Спохватился Азазель, взглянул на него растерянно, отвёл взгляд засим. — Ничто, — покачал головой он. — Не важно. Отёр он дланью задумчиво уста свои, что прежде стиснуты были крепкой рукой марида; да задумчивость на отчаяние брезгливое некое сменилась засим вдруг, и лишь пуще отирать рот Калифа начал, резче, судорожно, глядя пред собою горестно; но перехватила его запястье чуткая рука Кахира, отвратила от лика. — Тебе отдохнуть бы, эмир мой. — Заслышал будто сквозь туман Азазель. Перевёл он взгляд потерянный на ифрита заботливого, на очи искренние, взирающие на господина взволнованно; да после покивал согласно, отвёл взор. Помог ему подняться Кахир учтивый, под руку придерживая, да и повёл аккуратно из гостиной прочь, до покоев его обычных. По пути разговорились пошибче, да вскоре не выглядел уже Калифа столь печальным, улыбался мягко, покамест сказывал ему Кахир нечто, отвлечь от дум тяжких стремясь. — Ещё не ночь... — произнёс ифрит, когда прошли они во спальню роскошную. — Но Тебе поспать нужно. Сон лечит. Ты... слишком веришь в негодяев, эмир мой. — Всякий негодяй — то душа живая... — ответил Калифа задумчиво, пройдя вкруг кровати да остановившись возле неё засим, с той стороны, где шкаф подле стены стоял. — Жаль, что он, в свою очередь, о ближнем своём не мыслит так же. — Молвил Кахир строго, за архидемоном следом прошествовав. — Впрочем... — добавил он, остановившись рядом с Азазелем да глядя на него мирно. — Я ведь и сам не свят. За спиною моей злодеяния. А коли Тебе интересно... Господин, ростом малый, мне по нраву стократно более. И среди зол есть выбор. Усмехнулся Калифа по-доброму, взглянув на вазира с улыбкой. — Я ему передам, — молвил он лукаво, взирая на ифрита высокого, статного, очами тёмными, в коих всякий раз наблюдал Кахир огонёк яркий при улыбке искренной. Улыбнулся Кахир сдержанно, склонил в ответ голову. — А твои злодеяния уже не в счёт, — отвернулся Азазель, опустил взгляд, покручивая задумчиво в пальцах стройных кольцо-заколку златую, что прежде забрал из гостиной. — Ведь раскаялся ты искренно много веков назад. — Благодаря Тебе, мой эмир. — Поспешил упомянуть Кахир. — Не кори себя за ошибки. Опыт обогащает ум. У тебя мудрое сердце. — Когда ошибается мудрец, весь мир спотыкается вслед за ним. — Изрёк Калифа задумчиво. — Если я начну торговать фесками, люди будут рождаться без головы. — Ну полно Тебе, эмир мой. — Покачал головою вазир. — Ладно, — ухмыльнулся Калифа печально, да добавил странное: — Зарезанной овце не больно, когда с неё сдирают шкуру. Хмыкнул Кахир задумчиво, наблюдая за ним внимательно, да возразил засим: — Да видно, всё-таки больно. Отошёл он неспешно ко шкафу, к нарядам несметным, взял оттуда, с вешалки, халат Азазеля шелковый, обратно вернулся, позади господина встав, молвил ровно, глядя на него с высоты роста шибкого: — Эмир мой. Твой наряд не имеет застёжек. Опомнился Калифа, прежде так всё и разглядывавший кольцо-заколку во руке своей; воздел он голову рассеянно, обернувшись чуть, да после ногою притопнул, — и исчез тогда костюм официальный да тёмный, на бишт переменился разом да с тряпицей, что обернулась вкруг пояса. — Что ж... Кто играет с кошкой, должен терпеть царапины, верно? — молвил Калифа засим, краем глаза узрев, как положил Кахир халат шелковый на угол кровати. — А лучшее, что есть у человека — верный друг. Спасибо тебе, — обернулся Азазель малость, скосив взгляд на Кахира, позади стоящего, улыбнулся мирно. — И твоей бдительности. Ничего не сказал Кахир, взглянув в ответ с тоскою сдержанной, едва ли различимой в очах мудрых; подошёл он ближе, со спины, снял мягко с плеч господина бишт, обнажая стройность стана худого, возложил на кровать одёжу, халат взял взамен, облачил в него Азазеля, объяв мягко тканью гладкою плечи острые да лишь пуще вплотную встав; вздохнул Калифа тем временем, погружённый в думы некие да пред собою устремивший взор невидящий, обращённый лишь в мысли собственные, — и узрел Кахир, опустив взгляд, вдох этот, всколыхнувший грудную клетку, узрел и изгиб шеи стройной, когда запрокинул Азазель голову медленно при вздохе том, воздев взгляд к потолку, повыше. Нахмурив чуть брови строгие да сбоку на господина глядя, скользнул Кахир руками вдоль талии его стройной, дабы тряпицу снять с поясу, и приподнял Калифа руки, коснулся мягко запястий вазира, машинально, впрочем, — да касание его мурашками отозвалось немедля; развязал ифрит тряпицу, в упор на Азазеля глядя, на изгиб шеи томной, на плечо угловатое, на профиль гордый, точёный, объятый длиною влас; пала мягко тряпица на пол, скользнув по чреслам нагим да стройным, с шорохом глухим подле ног легла. Да и выронил вдруг Калифа кольцо-заколку, что всё то время во руке правой покручивал. — Ох, как неловко! — молвил он рассеянно, опустив голову да узрев, что закатилось колечко под кровать куда-то. — Прошу простить меня!.. — да наклонился и вовсе Азазель со словами сими, опершись рукой о кровать, нашарить попытался заколку, согнувшись. А руки Кахира на поясе его лежать остались, на чреслах; ощутил немедленно ифрит под дланями движенье это, изгибы тела Калифы стройного, что всё рукою под кроватью шарил, покачиваясь при движении том; смотрел на него вазир взором пристальным сверху, ощущая, как отяжелело дыханье лишь пуще, да жар подлый из сердца жаждущего по телу волною разлился. Да и рванулся вперёд Кахир дико, не совладав с собой напрочь; нагнувшись разом, стиснул Калифу в объятиях, поперёк торса обвив руками сильными, рванул наверх, опешившего, заставив выпрямиться да к себе прижав, — да и приник поцелуем яростным к шее заломленной, томной; ахнул Азазель, вытаращившись, запаниковал, вдохнув судорожно, ощутил и руки, и поцелуй жаркий, да воспротивился тотчас жалобно, изогнувшись горестно да вцепившись пальцами когтистыми в запястья рук мужеских, огладивших жадно стан. — Нет!!.. — выдохнул он, закатив очи да извиваясь в объятиях сильных. — Не надо!!.. — да, зажмурившись, рявкнул отчаянно: — Хватит!! Да и удалось ему вырваться из рук Кахира статного, всё же; отшатнулся Калифа прочь, во сторону, влево, едва ли устояв на ногах ослабших, запахнул халат судорожно, таращась на ифрита, что опомнился тотчас, уразумев, что соделал такое, да руки вскинул, сложил длани, опустив виновато голову. — О, прости меня, мой эмир! — молвил он с отчаяньем сдержанным, клонясь поспешно. — Прошу, молю, прости!.. — Вон!! — вскричал Калифа истерично, злобно, вскинув руку бешено да указав на дверь. — Пошёл вон!! Вон!!! — да попятился он лишь пуще, отвернулся горестно, разбитый да на дверь указующий под взором Кахира, что взглянул на господина печально, корящий себя мысленно люто; да и повиновался вазир, не опуская рук, во мольбе сложенных, да клониться не прекращая и вовсе, устремился до двери, бормоча лишь одно: — Прости меня, о, прошу, прости... Я... не хотел зла... Не хотел!.. — Вон!!! — рявкнул Калифа со слезами во гласе дрожащем, более на него не глядя; да заслышал, как закрылась дверь шумно, обернулся на неё, рукою взмахнув да сим заперев на замок надёжно. А после попятился снова, держась за халат горестно, привалился ко столу деревянному, что стоял у стены позади, присел на грань столешницы скорбно, ощутив во ногах слабость лютую. Тяжко дышал Азазель жалобный, опустив голову да закрываясь полами халатика, дрожали его плечи мелко под дыхание судорожное, срывающееся с приоткрытых уст; запрокинул Калифа голову медленно, согнувшись малость да ткань халата в пальцах когтистых стискивая, пред собою взгляд устремил отчаянно, разбитый напрочь, взлохмаченный, горестный, ощущающий, сколь жгуче сдавило мышцу сердечную во груди худой, разлился там яд некий будто, да мука тягостная ломотою исполнила тело, истома тянущая, будто жар болезный. Воздел Калифа взор очей тёмных, отчаяньем скорбным исполненных, в зеркало взглянул невольно, что напротив было ныне, на дверце шкафа известного; да воззрилось на архидемона из мира зеркального его отражение, лик его растерянный с великою болью в глазах, из коих слёзы по щекам катились, не сумевшие остаться сдержанными; посмотрел так Азазель на себя миг некий, мучимый сердечной жгучестью, да засим запрокинул голову пуще, веки смежив, — да и коснулся пальцами дрогнувшими шеи собственной, слева, там, где до сих пор разливался жар от поцелуя неистового, оставленного устами Кахира. Огладил Калифа осторожно, несмело, шею свою заломленную, ощутил дланью мягко, поводя как-то странно, чувственно, да скорби лик его преисполнился пуще, дыхание отяжелело, отрывистое. С усладою горькой оглаживал Азазель свою шею, вспоминая печально руки сильные мужеские, обвивавшие его стан худой; проводил жадно дланью по горлу, по устам, по плечам да груди, смежив веки да изнывая от жажды, вожделел тайно, никому не могущий отдаться покорным издревле, никого не подпускающий к себе для близости; рукою правой же скользнул он ниже, по животу стройному, по чреслам гладким, — да объял пальцами дрожащими мягко орган детородный мужеский, выдохнул жалобно, судорожно, изогнув шею томную да оглаживая её дланью по поцелую минувшему. Рукою правою скользя медленно, чувственно, по стану органа жаждущего, да чуть покачивая чреслами в такт, запрокинул Калифа голову, воздев к потолку взор очей горестных, мокрых от слёз, что по щекам стройным одна за одной катились, зажмурился снова, закатив очи скорбно, да вспоминал раз за разом силу рук мужеских, обнимающих крепко, близость вожделенную, тесную, пусть и длившуюся всего лишь миг; едва ли слышно постанывая да выдыхая тяжко, пробыл он так время некое, услаждаясь печально действием, одинокий во спальне тихой, — затем развернулся слабо, опёрся о стол рукою левой, изогнув стан знойно да опустив изнурённо голову, продолжил действо срамное, покачивая власами длинными, на лицо ниспавшими пуще; да и закончил вскорости, зажмурив очи скорбно да стон тихий издав протяжно, осел и вовсе на колена, опершись о столешницу локтем, выдохнул судорожно, запрокинув голову в муке услады конечной, завершил движенье руки правой. А отдышавшись малость да прижав длань к бёдрам подрагивающим ног ослабших да стройных, уткнулся Калифа лбом во столешницу горестно, пальцы руки левой запустил во власы растрёпанные, по голове огладив, да и зарыдал отчаянно, глухо, тихо, в одиночестве да в тишине спальни запертой.

***

...Захлопнувший за собою дверь покоев господина рассерженного, прочь кинулся Кахир немедля, воззрившись вперёд очами горестными, пропал во всполохе песка пустынного, взвив ввысь россыпь песчинок несметных; а возник в комнатке некоей малой, тесной, ежели не аскетичной и вовсе, — его, ифрита, то была комнатка, окружением не шибко вычурная, хоть и под стать убранству дворцовому прочему. Припал спиною Кахир ко стене подле двери входной, запрокинув голову, длани сложил резко в молитве будто, прижав пальцами к устам приоткрытым, воздел взор в потолок отчаянно, прошептал, зажмурившись: — О, что я наделал!.. Что я.. наделал!.. Опустил он постепенно руки, мучимый сердечной жгучестью, в замок сцепил, прислонив ко груди статной, вздымающейся тяжко от дыханья глубокого, да стоял так с минуту-иную с глазами закрытыми, коря себя страшно за своеволие выказанное, за то, что не сумел сдержать порыва сердечного, контроль утратил, испугал господина, оскорбил его страшно сей вольностью. — Прости меня, эмир мой... — прошептал Кахир горько, покачав головою. — Коли сможешь, коли слышишь, — прости... Сотни лет я держался, а ныне... Прошу, прости, что нарушил слово... О, не ведаю, что стряслось со мною... Слабоволие моё мне прости... Опустил вазир голову медленно, не отнимая рук от груди, не открыл глаз покамест, размышляя о том, как и вовсе показаться отныне хозяину, как прощение его вымолить, как взглянуть во его глаза; да и чудилось всё ифриту тоскливо, что ощущает он под руками собственным минувшие изгибы тела стройного, знойного, сопротивляющегося напору грубому, гладкость кожи цвета песка пустынного да трепет шеи заломленной под поцелуем крепким; да всё тревожили сердце люто вдохи судорожные, сорвавшиеся с уст господина, слова жалобные, что простонал он в истоме горестной, извиваясь лозой непокорною под руками жаркими. А после вдруг услышал Кахир издалека откуда-то, словно проистекло по стенам извилистым дворца восточного аки по венам тела живого да чувствующего: «Пригласить на свидание? Калифу? Ты в своём уме?! Я не могу так в лоб!..» Разом открыл глаза Кахир, воззрившись пред собою серьёзно, нахмурил чуть брови строгие, ибо узнал во гласе смолвившем Паймона досадствующего, во покоях своих всё расхаживающего. Да и немедля устремился Кахир прочь из комнаты, прошёл чрез дверь, не раскрыв прежде да обратившись во всполох песчаный, что разбился о твердь дверную песчинками несметными колкими. ...А Паймон же весь день нынешний от утра самого провёл во раздумьях тягостных; сновал по комнате, заложив руки за спину, да рассуждал озадаченно, отягощённый заботой наставшею, размышлял всё, что делать ныне да как подступиться к Азазелю следует; дромадер Боня на софе пролежал всё то время, наблюдая с интересом за мэром, да гыркал участливо, подсказывая ему варианты. — Давай начнём сначала! — продолжил Паймон недовольно опосля тех слов, что услышаны были Кахиром; воздел руки, подле кровати стоя, на коей лежал чемодан раскрытый, да продемонстрировал Боне вновь две рубашки сложенные, бордово-малиновую, что держал во руке правой, да тёмно-фиолетовую некую, что держал во руке левой. — Из трёх — какая? — вопросил мэр настойчиво, кивнув вдобавок на рубашку белую, в которую облачён был сам. Призадумался Боня, коснувшись рукой подбородка, склонил голову на бок, рассматривая рубашки указанные. — У меня ещё жёлтая есть, в цветочек, — молвил Паймон, глядя на него внимательно. — Но она дурная какая-то, — добавил он, нахмурившись. — Мне её торгаш в Милане впарил. Сказал, что в ней я как Ален Делон! Ага, фиг. Я проверил потом, посмотрел: не похож. Я один счастливый обладатель этой безвкусицы... Да вродь как выбрасывал, так и убей не пойму, какого чёрта она опять очутилась в шкафу моём! — Р-рыу! — попросил Боня с любопытством мирным. — Показать? — изогнул бровь Паймон. — Ну, вот... — отложив рубашки на кровать, выудил он хмуро из чемодана рубаху жёлтую, и впрямь с узором в цветочек, да, к тому же, цветы сии были окраскою и вовсе зелёные, невесть по какой причине решено было так дизайнером. — Во! — раскрыл мэр рубашку чудну́ю, ко груди приложил, рукав левый во сторону вытянув. — Страх Божий! — добавил он, покачав головой да взглянув на Боню. — Не бывает зелёных цветов! — Бывают, господин надим. — Раздалось вдруг ровно со стороны двери. Вздрогнул Паймон, не ожидавший таковой внезапности, взглянул быстро — да и завидел, что стоит подле двери закрытой Кахир чинный, сложив руки над поясом, да смотрит в ответ спокойно, статный осанкой гордою. — Да?.. — вопросил Паймон растерянно, да после подсобрался как-то, возразил, брови подняв да рубашку показав ифриту: — Но ромашек зелёных — нет! — а цветы и впрямь ромашками были. — Таковых, что начертаны на одёже твоей, нет действительно, — склонил голову вазир строгий. — А «ромашка зелёная», что Matricaria discoidea, коль на латыни молвить, давно людом в книгах описана. — Не придирайся к словам, — нахмурился Паймон, возвратив рубашку в чемодан да затолкав поглубже, буркнул: — Чего явился-то? Да без стука. Я не разрешал войти. — То не твой чертог, господин, да не тебе и решать, кто вхож в его комнаты, а кто не вхож. Ничего Паймон не ответил, скрестил лишь руки на груди, взглянув на ифрита скептически. — Впрочем... — произнёс снисходительно Кахир, прикрыв глаза на миг, — ...я не для споров явился. Помолчал он малость, наблюдая Паймона досадливого взором задумчивым, пристальным, а после прошествовал неспешно до кровати обширной, обогнул, заставив мэра посторониться сим, да и сел с краю, не меняя осанки строгой. — Сядь. — Молвил вазир спокойно. — На кой чёрт? — осведомился Паймон неучтиво, глядя на него растерянно, — но да узрев взор ответный, строгий, твёрдый, повиновался нехотя, уселся от ифрита слева, свесив с краю ноги козлиные. Боня гыркнул тихонько, изогнул шею, возложив голову на софу, да приготовился разговор грядущий слушать внимательно. — Наш великий эмир очень ценит тебя, господин. — Сказал в итоге Кахир, глядя пред собой серьёзно. — Да?.. — взглянул на него Паймон рассеянно, с надеждою во глазах круглых. — За множество веков минувших... — продолжил ифрит сдержанный, — ...не припомню я никого, кого б всерьёз пожелал он наречь другом. Не говорит того прямо, но и без того ведаю. Мой повелитель... — он опустил взгляд задумчиво под взором Паймона притихшего, — ...одинок немыслимо. Столь увлекает его общение с господами различными, с простолюдинами пуще, с чинами поменее, однако близко к себе никого не допускает он. К сердцу, то бишь. Для всех одинакова его улыбка. К тебе пришёл я, маленький господин, для того... — перевёл взгляд тяжёлый на мэра Кахир, — ...чтоб уберечь от ошибок возможных. И тебя, и моего эмира. Чтоб не допустить возможною боль новую, очередную обиду, рану сердечную. Оскорбишь, господин, моего Повелителя... так не прощу и вовек. — Да ты что, я... — нахмурился Паймон, смешался, взгляд отведя. — Я и не думал обижать как-то!.. — Я ведаю, что ты жаждешь соделать. Покраснел Паймон разом, воззрился на вазира дико. — Посему... — отвратил от него взгляд пристальный Кахир, пред собою вновь поглядел. — Дозволь поведать тебе одну историю. Мою историю. Быть может, опосля рассказа этого уразумеешь ты моего эмира пуще. Коль порыв твой сердечный — не мимолётная прихоть плоти, а серьёзное намерение, взвешенное... внимательно меня ты выслушаешь, дабы разуметь пуще в душе того, коим очарован искренно. Смирил смущение да неловкость Паймон, глядя на вазира серьёзно, помолчал малость, да и кивнул засим. Вздохнул тогда Кахир глубоко, медленно, — да и начал рассказ неспешно.

***

Блеск

застывших слез,

Искажённый мир за ним,

Мёртвый сад шипов без роз,

Все вокруг стало другим.

Век чужих голодных игр,

Интересы разных стай,

Кто-то – лань, а кто-то – тигр,

Кто из них ты – угадай!..

(с) Гран-Кураж – Царство Диких Людей

А случилось то во времена стародавние, в годах этак семисотых, — не столь много лет минуть успело опосля того, как зародился на Земле ислам, религия молодая, новая; да в Саудовской Арабии то было, в землях засушливых, знойных, обживаемых постепенно всё пуще людом арабским. В те времена далёкие пустыня Эль-Хаса песчаная, что на северо-востоке полуострова Аравийского расположилась в низменности, вдоль залива Персидского, до полуострова Катар да пустыни Джафура, заселялась постепенно всё более, оседали во просторах её бедуины-кочевники, общины их уверенно множились, — да особливо Аль-Ахса популярностью общей пользовался, оазис протяжённый некий, плодородный да изобилующий водою живительной. Да только вот беда: скалы великие, сухие, знойные, невдалеке от земли этой высились, пещерами темнели глубокими, в коих свет солнца жаркого тонул, чернотою съеденный; а во глубине сих скал община джиннов обитала, оказывается: прежде, покамест не пришёл ислам в житие человеческое, почитались людом джинны аки боги, ибо первые из них были рожены от союзов ангелов падших да духов неких таинственных; наплодили сии потомки потомков следующих, да вид особливый сей наименовался джиннами, кои, как уже говорилось, по могуществу друг от друга были отличными: силаты — из всех слабейшие, гули — что звери дикие, мариды — чиноначальники, по могучести этак срединные, да ифриты — из всех сильнейшие, да потому и редчайшие. Да как оно обыкновенно и ведётся, силат мог стать маридом, марид же мог стать ифритом, коли развивали б они могущество собственное, что, впрочем, давалось не каждому. А во главе общины, тем временем, чаще прочих стоял марид; ифритов средь соплеменников было мало шибко, да и не все из них до власти рвались, порой и вовсе стояли свитой верною у главаря-марида, — но, коли б свергнуть вздумали, на схватку честную вызвали б, дабы решить навсегда, кто сильнейший. А как распознать с виду, кто пред тобою, — силат, марид аль ифрит? Да по символам извилистым, испещряющим кожу, будто ножом кто глубоко чертил: у силатов либо нет сих узоров, либо наблюдаются они во количестве скудном; у маридов сих символов больше стократ, по груди они обыкновенно вьются, по рукам да ногам порою; а у ифритов — по груди, рукам да ногам, да к тому же — по лику. У маридов да ифритов светиться способны узоры эти, да чем мощней сила джинна — тем постоянней свечение, ибо то могучесть чрез извилистость сию исходит. А гули не имеют таковых рисунков и вовсе, ибо звери они пуще, нежели души разумные. Итак, община таковая обширная обитала во скалах тех, что недалеко от Аль-Ахса высились; да, обозлённые на люд, богами прежде считавший их, а ныне нарёкший шайтанами, третировать поселения арабские джинны затеяли, увидав, что любо народу людскому в окрестностях скал сих. Взмолился люд о пощаде опосля очередного набега джиннов лютых да диких, вопросили люди бедные, что разбойникам надобно, да не могут ли они прийти к какому согласию. И изрёк тогда возглавитель общины джиннов, марид Абдульфатах, крупный, обширный чревом, на лик — жуткий: смолвил, что всякий год должны будут поселенцы сии приводить ко сводам пещеры скальной троих девственниц да троих же девственников, а иначе ни житья люду не будет во просторах оазиса, ни уйти отсель живыми они не смогут до иных земель. Делать нечего: стал люд местный отдавать джиннам трёх дев да троих юнош во всякий год единожды; да лет шесть минуло засим в беде этакой, — покамест не пришёл в оазис Аль-Ахса странник некий, видать, бедуин да кочевник: в кандуре опоясанной, цвету песка, да во накидке дорожной поверх, цвету земли тёмной, шёл он издали, опираясь о посох деревянный витой; на голове его куфия сидела белая, да повязана была на манер чалмы, шлейфом вкруг шеи да плеч обёрнутая; шуршали по песку сухому сандалии лёгкие кожаные, смотрели твёрдо очи тёмные, окрашенные на манер египетский, да рога козлиные изо лба выдавались ввысь; да Азазель то был, разумеется, но не «Калифа» покамест, из далей дальних он шёл, не находя себе нигде пристанища, да не улыбчивым был отчего-то ныне, забота некая читалась во чертах лика стройного. Прошёл Азазель меж люда местного, что окрест да подле домов ходил разрозненно, делами всяческими занятый; да отвлеклись арабы вразнобой от дел, провожая молчаливыми взорами гостя с земель далёких, а иные зашептали друг другу: — Это Хозяин Песков Пустынных!.. Ибо видел люд рога козлиные во лбу пришлого, да разумел, что дух пустынь это идёт ныне мимо, шеддим почтенный, великий, покровитель Востока знойного. Миновав сию улочку под несметными взорами местных, дошёл Азазель спокойно до водоёмчика малого, что был во конце сей улочки, окружённый зеленью свежей да высоченными пальмами; остановившись подле воды самой, сел архидемон задумчивый на брегу том, скрестив по-турецки ноги, возложил посох витой подле себя, в траву, да на воду покойную смотреть принялся, локтями о колена опеершись. А позади него люд всё толпился растерянно, глядели арабы во все глаза на явление этакое, любопытно таращили очи, — да подходить, однако, никто не решался ближе. Да вдруг мальчишка малый, поглядывающий на Азазеля из-за платья матери, не выдержал: сорвался с места, поспешил к архидемону быстро, будто и вовсе не страшась рогов. — Муса́! — окликнула его мать встревоженно, вперёд шагнула за сыном, но осеклась, не решилась следовать, прижав руку ко груди боязливо. — Шайтан сайид!.. — подоспел тем временем мальчишка бесстрашный к Азазелю, что глядел всё на блеск воды свежей под зноем солнца восточного; отвлёкся архидемон от раздумий, оборотился влево, на оклик, узрел, что остановился Муса подле него, вблизи, смотрит очами искренними, взволнованный, смуглый, чумазый, дышащий тяжко опосля бега быстрого. — Мир с тобою, ибни, — улыбнулся Азазель мальчишке, разглядывая его с интересом да сощурив очи тёмные. — Что стряслось у тебя? — О, великий шеддим! — молвил Муса встревоженно, сжав кулаки, покамест смотрел на разговор сей народ окрест в тишине гробовой. — Помоги! Помоги нам, прошу! Аллах не хочет внять мольбам нашим, так хоть ты помоги, Ветер Пустынный! — Муса!.. — подал голос отец седобородый, подле матери стоящий, протянул руку требовательно; но оборотился чуть Азазель, скосив на старца взгляд внимательный, и осёкся араб тотчас, отошёл на шаг, жену за плечо придерживая. — Пусть делает храбрец, пока трус страшится. — Изрёк архидемон спокойно, на мальчишку поглядел опять. — Говори, дитя. Говори, чтобы тебя услышали. — Всякий год... — начал Муса уверенно, стиснув во руках край рубахи да глядя прямиком во глаза тёмные, очерченные на манер египетский, — ...отдаём мы джиннам, что в горах тех... — махнул он рукой во сторону скал, что неподалёку, позади Азазеля, высились, — ...шесть собратьев наших! Дабы джинны ужасные не истребили всех нас! Мне страшно за сестру, Шайтан сайид! — указал Муса во сторону отца да матери; обернулся Азазель неспешно, да узрел, что подле четы молчаливой стоит дева юная, придерживаясь за плечо отцовское, смотрит в ответ робко очами прелестными, красавица стройная, кроткая. — Завтра — день тот! — добавил Муса встревоженно, глядя на архидемона очами искренными. — Поутру вести нам до пещеры трёх сестёр да троих братьев! Помоги, Великий! За всех нас молю я, ведь ты Всемогущ да силён! Да взамен попроси, что хочешь! Посмотрел Азазель с минуту на деву юную, что пряталась скромно за отцом седым, не отводя, однако, взгляду жгучего; засим люд прочий окинул архидемон взором раздумчивым, поглядел на лики взволнованные, осунувшиеся, исполненные отчаянья да скорби, на юношей да дев младых с очами, от слёз на вид болезными; затем сказал: — Ввечеру дам ответ. Да ничего мне от вас не нужно: лишь дозвольте мне пробыть подле воды вашей до закату самого. Да и пал тотчас люд окрестный несметный на колена пред Азазелем, разом; лбами тверди земной коснувшись, склонились арабы подобострастно пред духом мудрым, да молвил гласом дрогнувшим отец Мусы, видать, старейшина местный: — О, Великий!.. Да что же разрешенья у нас ты просишь?.. Кто и вовсе мы пред Тобою!.. — Души чувствующие. — Ответил Азазель спокойно. — Да великий народ. Да и ничего не сказал более, отвернулся, вновь на воду глядеть принялся, бесстрастный ликом, одинокий, задумчивый. ...Пообвыкли постепенно поселенцы к Азазелю рогатому, на брегу подле воды сидящему, разошлись вразнобой по делам покинутым, порой поглядывая на архидемона боязливо, опасливо; Муса же, мальчишка смелый, отошёл поначалу подалее, да засим передумал, окрест Азазеля бродить принялся, пиная дорожные камушки, после и вовсе подошёл ближе, обогнул архидемона, на брегу гулять начал справа, то в воду окуная руки, то камушки невеликие бросая на водную гладь. И размышлял прежде Азазель о своём о чём-то, наблюдая рябь бликов на воде прозрачной, да после на мальчишку поглядывать начал, на то, как бросает он в воду камушки, маяча нарочито поблизости. А вскорости и воскликнул Муса весело: — Смотри, Шайтан сайид! Бросил он камушек плоский ловко на водную гладь, изловчившись, вперёд запустил, — и оттолкнулся тот от тверди воды волнующейся этак пару раз, затонул затем с плеском гулким. — Видал, Шайтан сайид! — поглядел Муса на архидемона, вскинув руки. — Вот так могу! Улыбнулся Азазель слегка, глядя на него в ответ, да ничего не сказал, — переведя взгляд на траву подле себя, взял вдруг оттуда невеликий камушек, повёл рукою, взмахнул легко, да и кинул умело до глади водной. И раскрыл рот Муса, узрев, как поскакал тот камушек по тверди воды чистой раз за разом, раз за разом; девятнадцать раз насчитал мальчишка, прежде чем канул камушек в воду с бульканьем звонким. — Девятнадцать! Девятнадцать, Великий! — подбежал Муса к Азазелю, рядом встал, восторженный. — Но как?! — Вопроси не «Как»... — улыбнулся ему Азазель, — ...а «почему». Когда узнаешь причину — уразумеешь и следствие. — О, почему, Великий?! — всплеснул руками мальчишка. — «Ан-Наср», — ответил архидемон мирно, устремив взгляд на круги беспокойные, раздающиеся вширь на глади водной. — Сура последняя. В ней девятнадцать слов, да в айате первом букв девятнадцать. — «Помощь!»... — выдохнул Муса поражённо. — Долог путь камня, друг мой, — кивнул Азазель в ответ. — Хотя чудится, что лежит без движения. — А как мне увидеть, куда идут камни, о Великий?.. — вопросил Муса вдохновенно, сев поблизости да глядя на архидемона очами искренными. — Прожить с ними вместе сотни сотен лет, — произнёс Азазель, наблюдая за водой живою. — Да самому спустя срок тот не стать камнем хладным. — Я не буду камнем! — возразил Муса уверенно, мотнув головой взлохмаченной. — Я человек живой! Поглядел на него Азазель мирно, да улыбнулся, наблюдая яркость очей детских, сказал: — Камни тоже живы. По-иному лишь. Всё живо, что суще, ведь таит в себе процессы несметные, силы бытийные, полёт созидательной мысли. Не живо лишь сердце каменное. Оно — злодеяние супротив любви, супротив той сути духовной, что дозволяет нам быть великими. Да заслышал засим Азазель шорох шажков неких множественных у себя за спиною, обернулся неспешно; да и узрел деток многих, во компанию собравшихся этакую, толпились они позади нерешительно, возрасту разного, в одёжах пыльных, на архидемона смотрели молча. — Мир с вами, детки, — улыбнулся им Азазель тепло, поворотившись к ним да рассматривая с интересом ласковым. — Рога, как у нашей козочки!.. — указала пальчиком девчушка махонькая, прячась робко за мальчишкой ближним. — Ты что! Больше! — возразил тот мальчишка, покачав головою да глядя на архидемона с любопытством несмелым. — А тебе не больно от них, Шайтан сайид?.. — вопросила иная девчоночка, приложив ладошки ко лбу. — Нет, бинти, — ответил Азазель мирно, щуря очи тёмные. — Ныне — нет. — А когда-то больно?.. — ахнул парнишка постарше. — Когда-то и крылатым больно от крыльев. — Склонил голову архидемон снисходительно, качнув куфией. — А человеку? — нахмурился мальчишка первый. — А человеку больно, что нет у него ни того, ни другого. — Тебя боятся! — махнула девчушка махонькая на люд окрест, что и впрямь глядел с опаской шибкою, делами занятый. — Но ты не страшный! — добавила она растерянно. — Почему я не страшный, бинти? — поинтересовался Азазель, воздев брови чёрные. — Потому что ты добрый! — Вот как! А почему же ты так решила? — Злые так улыбаться не могут! — О, ты, родная, не видала покамест... — ответил Азазель с улыбкой печальною, глядя на девчушку малую очами тоскливыми, — ...сколь ласково умеют улыбаться жестокие. — Ты поиграешь с нами, Шайтан сайид? — вопросил мальчишка второй. — Во что же, дитя? — В камушки! — Как же это? — Мы бросаем их наземь и чрез них прыгаем! Улыбнулся Азазель под взором Мусы внимательного, что всё сидел подле, глядя на архидемона очами яркими, интереса исполненными. — Но просто прыгать, родные, то не столь весело, — молвил Азазель лукаво. — А как «не просто»? — вопросила растерянно девчушка махонькая. — Как веселее? — Под музыку, — ответил ей Азазель мирно; да засим ребаб из всполоха дымового явил руки мановением, возложил в ногах, без смычка ныне. — Что это?!.. — воскликнули вразнобой дети, да Муса подался ближе, рот удивлённо раскрыв, произнёс вдохновенно: — Что это, о Великий?!.. — Ребаб, инструмент чудесный, — ответил Азазель с улыбкою, поводя когтистыми пальцами по корпусу прочному под взорами любопытных ребят. — Молвят, царь Соломон на таком играл. — Да, ребаб поудобней устроив, коснулся архидемон струн натянутых, провёл лукаво, да и заиграл умело, выводя мелодию бодрую, лёгкую, задорную своим настроем. Попритихли дети, замерев на месте да наблюдая игру сию, с удивлением слушали музыку складную, дребезжащую, звонкую; а после и оживились пуще, переглянувшись друг с другом, на месте постепенно запрыгали, в улыбках расплывшись радостных. Вскочил и Муса, улыбаясь весело, вскинул руки ввысь, наблюдая Азазеля играющего, — да и затеяла детвора плясать задорно под музыку ребаба восточного, разойдясь окрест да подскакивая, закружились ребята смеющиеся, поглядывая друг на друга да на архидемона засим, а девчушка махонькая и вовсе подошла бесстрашно, потянула Азазеля за рукав кандуры, приглашая танцевать со всеми. Да и не возразил Азазель, улыбнувшись лукаво, поднялся, не прекращая игры складной да на весу держа ребаб деревянный, пустился в пляс с детворой обрадованной, что окружила его да скакала с ним вместе под мелодию бодрую, звонкую, под взорами люда местного, что подле домишек толпился, отвлёкшийся от дел невольно. — Э-э-э!.. — услыхал укоризну староста седобородый, стоящий во стороне с женою, обернулся неспешно, узрев мужей двоих, наблюдающих зрелище. — У нас горе, а он тут пляшет! — буркнул один, покачав головою. — Шайтан. — Пожал плечами второй. — Что взять. Хмыкнул староста, отвернулся от них, вновь поглядел на Азазеля улыбчивого, заботу лика, серьёзного прежде, переменившего на радость ласковую; поглядел, как танцует рогатый странник в гуще детворы местной, наигрывая на ребабе ловко да подымая ввысь коленки стройные под подолом кандуры длинной, — да и сказал негромко, уверенно: — Ничего вы не разумеете. А люд окрестный, наблюдая забаву сию беззлобную, осмелел постепенно пуще, опаску да враждебность смирил; подходить к Азазелю девы начали, угощая его яствами скудными, но от сердца самого; юноши подле садились, вопрошая о том да о сём; старцы кланялись, во домишки приглашали любезно, просили историй правдивых о том, что есть в мире этом, в далёких землях; и всем улыбался Азазель приветливо, со всеми был дружелюбен, учтив, щуря очи тёмные, окрашенные на манер египетский; всем отвечал, со всеми шёл, все яства принимал с почтением, — да и полюбился крепко за день целый народу местному, что рогов во лбу по итогу не замечал и вовсе. А затем к горизонту начало солнце клониться; закат занялся, багрянцем зловещим окрасил небо. И смолвил тогда седобородый староста, вновь скорбный да угрюмый ликом: — Пора. Прежде сказывавший историю некую, замолчал Азазель, на траве подле воды сидящий в окружении дев да юношей, воздел голову, взглянув на старца; опомнились и девы с юношами, опечалились, встревожились разом, позабывшие доселе о заботах на время некое. — Подойдите ко мне те, кто достиг зрелости, но не стал ещё ни женой, ни мужем. — Изрёк староста, принёсший из домишки своего мешок некий плотный, не малый, но и не шибко великий. Встали нехотя с травы девы да юноши тягостно, отчаянные, разумеющие, что на погибель идти им ныне; отошли от Азазеля, что о колено опёрся локтем да глядел вослед внимательно, молча. Приблизились юноши да девы множественные ко старосте, что на улице сей остановился посередь, воздев к ним руки с мешком раскрытым; да один за иным подходили к нему обречённые, окунали руку в мешок, по камушку малому вынимали засим, — и в том дело было, что средь гущи тёмных камней лежат шесть светлых, да общее количество светлых и тёмных равно количеству дев да юнош; и коль светлый кто вытянет — знать, того и поведут ко джиннам. Тянулась вереница несчастных тоскливо, тягостно; поначалу выбирали юнош, да вскорости трое из них оказались с камнями светлыми, зарыдали, закрываясь руками, осели наземь прямиком где стояли; дев выбирать начали вскорости, да средь дев двоих, что камни светлые вытянули, сестра Мусы оказалась вдруг; оробела дева, отшатнувшись на шаг, едва узрела роковой камень в пальчиках тонких, слезами залилась горькими под взглядом отца отчаянного; ахнул Муса, сидящий подле Азазеля пристального, зажал рот руками, покачал головою медленно, не в силах поверить в увиденное. — Брат мой, — подал вдруг Азазель глас твёрдый, окликнув старосту горестного; обернулись на архидемона несметные головы жителей, воздел взгляд на него и старец, убитый горем, но рук с мешком не опустивший покамест. — Не избирай третью. — Повелел Азазель в тишине тягостной, что нарушалась лишь плачем сдавленным отовсель. — Но как это, о Великий? — не уразумел староста, нахмурив брови кустистые. — Третьей девой... — ответил архидемон уверенно, — ...пойду я́. — Ты? — удивился старец, да зашептался люд окрест растерянно, глядя на шеддима сидящего; воззрился на него и Муса, слёзы льющий, с надеждою взглянул в очах искренных. — Молвил я прежде, что ответ свой дам ввечеру. — Сказал Азазель спокойно, глядя на отца очами тёмными, без всякого страху да робости. — Так вот ответ мой. Вместо девы третьей пойду я средь прочих, сим образом приведут меня во стан врага прямиком. Даю слово, брат мой: из беды уведу и твою дочерь, и иных дочерей с сыновьями. — О, Великий!!.. — бросил староста наземь мешок с камнями, павший глухо да громыхнувший вослед, на колена рухнул, в мольбе сложив длани; да за ним и люд окрестный на колена попадал следом, клонясь Азазелю низко. — Ты правда спасёшь всех, Шайтан сайид?!.. — дёрнул Муса архидемона за рукав кандуры; перевёл на него Азазель взор спокойный, узрел слёзы да надежду во глазах выразительных, улыбнулся, потрепал мальчишку дланью когтистой по волосам коротким да тёмным. — Я скажу тебе так, родной, — молвил он мирно, ласково. — Быть на словах лучше, чем на деле, — низость. Я не могу знать наверняка, каким будет Завтра, — но я могу сотворить это Завтра сам. А коль погибель моя стоит предо мной, то не вижу её я. Потому как глаза любви — слепы. — Перевёл Азазель взгляд засим на старосту, что стоял на коленах, глядя в ответ печально, но с надеждою истовой в очах блеклых. — Я проведу ночь до утра на брегу этом. — Молвил архидемон спокойно. — А настанет пора вести несчастных ко скалам — будите. Кивнул горячо седобородый староста, поклонился подобострастно, прижав к челу длани сложенные, да и поднялся засим на ноги, увлекая за собой и люд прочий. ...Едва настала пора ночная, лёг Азазель одиноко на брегу водоёма чистого, на траву прямиком, не постелив тряпицы никоей, отказался от предложений многих заночевать в домишках, положил под голову локоть, отвернувшись лицом к водоёму, да почивать приготовился. Да открыл глаза вдруг, ибо почувствовал, что прилёг к нему со спины некто маленький, обнял тесно, обвив рукою за пояс. Оборотился Азазель чуть, взглянув рассеянно, да и завидел, что то Муса к нему прижался зябко, прилёгший рядом на траву прибрежную. — Скажи, Шайтан сайид... — молвил мальчишка в полголоса в тишине оазиса спящего, уткнувшись лбом во спину архидемона да глаза закрыв. — Вот нас — община целая, и все мы семья. А тебе... не одиноко разве? Ведь ты — один. Улыбнулся Азазель печально, отвернувшись обратно да возложив на локоть голову, помолчал малость, глядя пред собой задумчиво, а после ответил: — О, друг мой... Я отвечу тебе так, да вряд ли уразумеешь ты ответ сей. — Замолчал он вновь, да засим смолвил с улыбкою печальной, мирной: — «Ибо Иешуа сказал ему: выйди, дух нечистый, из сего человека. И спросил его: как имя тебе? А он сказал в ответ: И имя мне — Легион. — Опустил Азазель взгляд задумчивый, да и добавил тоскливо, тягостно: — Потому что нас много». Подумал Муса с минуту над словами этими, да вопросил растерянно: — Это про то, что вас, шайтанов, много в мире? — Нет, родной, — улыбнулся в ответ Азазель. — А про что? — Про то... что я — Легион такой же. Хмыкнул Муса тихонько, не разумея и впрямь; а после смолвил вполголоса, зарывшись пуще лицом во ткань накидки на спине Азазеля: — Твоя одёжа пахнем зноем палящим, Легион сайид. Мы тоже под светилом живём, но наши одежды не несут в себе такого запаха. — Моей одёже — сотни сотен лет, — ответил Азазель спокойно. — Она пропитана жаром Востока. Я был до тебя, я есть при тебе, да буду после тебя века. — А если ты завтра погибнешь?.. — То не смерть, ведь я вечен. — Как Аллах!.. — прошептал Муса, лишь крепче обняв архидемона. — Обещай, Легион сайид... — добавил он серьёзно, глядя в темноту ткани накидки. — Обещай мне, что не только спасёшь всех... а что захочешь спастись и сам. Сжалось болезненно да странно сердце во груди Азазеля лежащего опосля слов таковых; ничего не ответил архидемон, глядя пред собой задумчиво да наблюдая гладь воды покойной, вздохнул глубоко засим, да и молвил: — Обещаю, родной. ...Заутро разбудил староста Азазеля спящего, окликнув издали; проснулся архидемон да с Мусой на пару, узрел, что вышли к нему две девы да трое юношей, заплаканные, осунувшиеся, убитые горем страшным. — Не страшитесь так, — сказал им Азазель, поднявшись с травы прибрежной. — Я с вами буду. Да смотрите, меня не выдайте. Не обещаю вам безопасности... Но заклинаю: не падайте духом, что б ни выпало вам пережить. Да и вышла вскоре до скал их процессия скудная: в одёжах обычных шли юноши, в кандурах размашистых да в куфиях цветных, на манер чалмы повязанных; девы же хиджабы надели плотные, вкруг голов обернули да закрыли вполовину лики. А во главе сего шествия, во платье ярком да во хиджабе белом, шёл Азазель уверенно, в девицу выряженный, прикрывающий свой лик тканью хиджаба плотного да бороду египетскую за ним сокрывший как-то, что не выдавалась она вперёд, — лишь очи видать было ныне тёмные, жгучие, окрашенные на манер египетский; рога козлиные сокрыл Азазель, вдобавок, да хвост вертлявый под подолом прятал, дабы не узнали его джинны жуткие, разумеющие о лордах адовых. Подошли шестеро вскорости ко входу пещеры обширной, что скрывалась в глубине скал засушливых, чернела пастью глубокой да страшною. Остановил Азазель процессию, воздев взгляд на своды пещеры той, да молвил тихо: — Ждём, видать. Не страшитесь, о задумке помните. — Но коль отверзнут тебе хиджаб, о сайид! — подал голос один из юношей. — Я о порядках их ведаю, — ответил Азазель серьёзно. — Не отверзнут... ранее нужного. Засим, ждать начали, вереницей подле пещеры стоя. Но не минуло и пары минут, как послышались шаги уверенные из недр пещеры жуткой, — да и вышли к несчастным трое джиннов сильных, рослых, облачённых лишь в шаровары, опоясанные широкой лентой, да в сандалии кожаные. Воззрился на них Азазель внимательно, прикрываясь хиджабом плотным, да ахнули юноши с девами, попятились, заливаясь слезами немедленно. Цвету синего, без влас на главах — лишь хвосты из влас длинных там сидели высокие — осклабились джинны довольно, узрев плату привычную, подошли быстро, похватали обречённых за руки, повели по двое. Азазеля за плечо грубо стиснули, увлекли до пещеры уверенно, поминутно одёргивая, когда спотыкался архидемон невольно, поспешая за шагом размашистым да противясь малость, ибо неудобно было идти. Так, миновав расстояние не шибко великое, исчезли вдруг джинны да с пленниками вместе во всполохах дымовых голубовато-призрачных, а появились внезапно, резко, посередь помещенья обширного под сводами пещеры мрачной. Да и узрел Азазель, придерживающий ткань хиджаба на лике, джиннов несметных, жутких; замер на месте он, прекратив вырывать плечо из захвата руки грубой, огляделся внимательно: не было в зале пещерном никоей мебели, лишь ковры пёстрые набросаны были на пол небрежно; да камней вместо мебели той было множество, размеров внушительных, на них да на коврах и сидел люд джиннов разномастных, свирепых: синие, багряные, охристые, цвету земли иль песка пустынного, с власами тёмными, кои у многих повязаны были во хвост на макушке, длины всяческой, то на лысине, то на власах зачёсанных; востроухие, во каменьях да злате, с узорами извилистыми по полунагим телам, да кто в какую облачён одёжу восточную, лёгкую, порой и вовсе лишь в шароварах одних; смотрели джинны жуткие на пришедших пристально, светили в полумраке пещерном очами звериными, — а мрак кромешный освещали шары световые махонькие, будто светляки какие под потолком парящие; а прямиком впереди у стены скалистой престол возвышался каменный, — то бишь, трон грубый, из камня высеченный, да окружённый джиннами рослыми; а на троне том восседал марид обширный, блекло-багряный кожею, во колье златом массивном да во перстнях с браслетами — Абдульфатах, управитель общины. — Вот плата люда, о хазретлери! — молвил джинн, что сжимал плечо азазелево; пихнул он архидемона неучтиво к пленникам, коих в ряд пред Абдульфатахом выставили, едва ли живых от страху да горя лютого. Пошатнулся Азазель от толчка неучтивого, шагнув поспешно во сторону, остановился подле невольников, придерживаясь за платок на лике, выпрямился, гордо встав да без страху всякого, взглянул на управителя твёрдо. Осклабился Абдульфатах довольно, да свита его окрест престола заухмылялась кровожадно, зверски; остальные загоготали отовсель грубо, взирая очами горящими, оскалили в улыбках клыки вострые, будто звери затаившиеся дикие, узревшие добычу желанную. Да и воздел вдруг голову джинн некий, оживившийся взглядом очей пронзительных, светящихся златом; во свите Абдульфатаха стоял он чинно средь охраны этакой, прежде ликом бесстрастный, сдержанный, — да то Кахир был, впрочем, ифрит могучий уже в года те; с нагим торсом плечистым, испещрённым витиеватыми символами, в шароварах блекло-синих, опоясанных бордовою лентой, воздел он взгляд, качнув хвостом длинным из влас чёрных да вместе с тем и бородою вьющейся, воззрился на «деву» гордую, что стояла во хиджабе белом. А та, тем временем, отличалась от прочих пленников: жались юноши да девы друг к другу, руками закрываясь во страхе от джиннов диких, да слёзы ужаса катились по щекам их, отчаявшихся на спасение всяческое; «дева» последняя же смотрела твёрдо, грациозная силуэтом, уверенная, да не видать было лика её покамест из-за хиджаба белого, вкруг головы да лица обёрнутого, — лишь очи тёмные, выразительные, жгучие, не закрывал хиджаб тканью плотною, и зрили очи сии яркие смело, без слёз да робости смотрели на погибель собственную. Да и прочно приковали глаза эти прелестные, храбрые, взор Кахира статного; взволновали собою сердце жестокое, не ведающее ни пощады, ни жалости, — да и любви, впрочем, точно так же не знающее, ибо лишь охотой да схватками жил ифрит, воин верный Абдульфатаха жуткого; воззрился Кахир на «деву» гордую пристально, покамест иные джинны, мужи да жёны, тоже глядели на пленников, присматриваясь да выбирая, за кого из них будут биться с собратьями, дабы себе заполучить безраздельно. — Назови имена свои, мясо! — молвил тем временем Абдульфатах ухмыляющийся, повелел невольникам, так, будто не живые то души и вовсе. Смешались девы да юноши, не решились ответить, едва ли в себе от страху шибкого, — но рявкнули тогда на них вразнобой джинны синие, приведшие их прежде: — Отвечать повелителю! Да и молвил тогда первый юноша тихо, горестно: — Ибрагим, о Великий... — Махмуд, о Сильнейший... — пробормотал второй. — Самир, о Мудрейший... — прошептал третий слабо. Да делать нечего, молвили и девы, слёзы льющие скорбно: — Зульфия, о господин, — склонила голову первая робко. — Камила, о повелитель, — вторила сестра Мусы, опустив взгляд очей печальных. Азазель же помедлил с ответом, воздел он голову пуще, придерживая данью хиджаб на лике, да, глядя на Абдульфатаха жуткого, молвил твёрдо, ровно, гласом высоким, деланным: — Багира. Хмыкнул марид, узрев сию гордость, протянул, осклабившись: — Хо! Баги-и-ира? Да, никак, госпожа какая стоит пред нами, что к земле не клонится? — Я не клонюсь и богам, — ответил Азазель на это, не отводя взгляду. — А ты хочешь, чтоб клонилась ничтожествам? Зароптали удивлённо джинны окрест, не разумея такового бесстрашия; нахмурил брови кустистые Абдульфатах суровый, стиснув крепко подлокотники во руках когтистых, сказал ровно: — О, да взглянуть бы, что под хиджабом за лик скрывается! Что за уста там сокрыты, молвящие столь неучтиво!.. Да нагнулся вдруг к нему Кахир неторопливо, чинно, окликнул вполголоса, зашептал нечто на ухо вострое, взглянув на невольницу гордую очами внимательными. Хмыкнул Абдульфатах, выслушав ифрита верного, поразмыслил, кивнул засим. — Впрочем, это успеется! — изрёк он спокойно, рукою махнув. — Во клетку их! Пусть ждут часа своего покорно! Похватали немедля джинны синие невольников за руки, увлекли прочь рывками; схватили и Азазеля, за плечо вновь стиснули, дёрнули грубо, дабы шёл; и сощурил враждебно архидемон очи тёмные, прожигая Абдульфатаха взором смелым, да взглянул невольно во сторону, на Кахира сдержанного, ибо ощутил, почувствовал взгляд на себе внимательный, интереса исполненный тайного. Будто огнём каким опалили тотчас очи тёмные эти; воздел Кахир голову пуще, сощурив глаза светящиеся, да наблюдал задумчиво, как уводят пленников прочь из пещерного зала, за поворот коридорный, что позади был, подалее. ...А обитель джиннов жутких, тем временем, представляла собою множество пещер различных, сеть этакую, да коридоры вели от одних до иных помещений, мрачно окрест было, темно, хладно; в коридоре одном, далёком от зала центрального, в коем доселе побывали невольники, высечена была полость во стене скалистой, темница этакая, зарешеченная прутьями коваными. Туда и определили пленников бедных, втолкнули небрежно, решётку за ними захлопнули. Да и узрел Азазель немедленно, что во темнице глухой этой томятся и иные пленники, те самые девы да юноши, коих отдали джиннам в года минувшие: осунувшиеся, бледные, в одеждах изношенных, сидели они на лавках каменных али на полу и вовсе, изнурённые пленом жестоким, не поглядели даже во сторону новеньких, — лишь девы некоторые поворотили взгляды тусклые, да, однако, без интересу особливого. И насчитал Азазель внимательный двадцать одного пленника, коль без учёту нынешних, — а то на пятнадцать менее, чем должно быть. Подошёл архидемон ближе, неспешно прошёл, медленно, в тишине местной давящей, опустился на лавку слева, подле юноши исхудавшего некоего, с бородой неопрятной, рваной. — Брат мой, — молвил Азазель тихо, наклонившись к пленнику малость, покамест рыдали невольники новые, по углам рассаживаясь да, видать, не уповая уж на помощь обещанную. — Отчего вас меньше, чем изначально было? — Слабые не выжили в игрищах, — ответил юноша гласом бесцветным, усталым, не поглядев в ответ. — Что за игрища это? — глядел на него Азазель внимательно. — Узнаешь, сестра. Недолго ждать осталось. — Да более не сказал ни слова. Отвратился тогда от него архидемон да глядеть пред собою принялся, размышляя в полумраке темницы да под плач сдавленный, что делать далее надобно, — а задумка-то, заранее обмысленная, в том состояла, дабы главаря устранить местного, убить, то бишь; коль убьёшь — растеряются джинны, ориентир утратившие, да отступятся, покамест нового главаря не выбрали; знать, всех подчистую выкосить следом надобно, дабы никто из местных не покусился на общину людскую в оазисе. Обратиться ветром? Песком пустынным, вьющим песчинки лёгонькие, — да одного за одним порешить негодяев, исподтишка нападая? Нет, ведь и джинны не промах... Когда завидят, что делается, — сами обратятся дымом, в ответ нагрянут, неуязвимые для клинка отныне, ибо сколь ты дым ни секи кинжалом, — всё одно, сквозь да мимо; да невольников охранить от опасности надобно, дабы под руку никому не попались, ушли отсель целыми. Так, размышлял Азазель время некое, в думы тяжкие погружённый серьёзно, покамест не заслышал оклик протяжный: — Принимай, мясо! Жри баланду, чтоб не сдохнуть к чёрту! Повернулся Азазель во сторону решётки кованой — да и узрел, что подошёл ко темнице мальчишка-джинн, силат, подросток некий, мордастый, наглый ликом насмешливым; да чан обширный во руках он держит, в коем плещется неизвестное нечто, — видать, суп некий для пленников, сомнительный на цвет да запах. Отверзла решётку стража суровая, что по сторонам стояла да охраняла узников, и прошёл тогда мальчишка во клетку тяжко, чан пред собою воздев еле-еле, наземь засим поставил, да остановился так, опершись руками о края плотные, воздел голову со взглядом вместе, ухмыльнувшись гадко, едва лишь узрел «деву» в хиджабе белом. — А-а! — выдал он гласом скрипучим. — Ну и ну, пантера! Знатный же навела ты шорох! Перевёл на мальчишку-джинна Азазель взгляд твёрдый, прикрывая лик тканью хиджаба, ничего не сказал на это. — За тебя вон, уже грызутся, — добавил парень с ухмылкой недоброй. — Всякому хочется приручить дикарку. Эх, и мне бы... Да годами не вышел. — Ха! — раздались вдруг возгласы ребятни из коридора мрачного; то мальчишки некие из-за угла высыпали, засмеялись вразнобой, насмешливо. — Мустафа опять к бабью льнёт! — МустафаР!! — обернулся разом мальчишка на соплеменников, рявкнул злобно. — Сколько раз повторять?! МустафаР! Р-р!! Как тигр-р!! Захохотала ребятня лишь пуще, сорвалась с места, бросилась прочь гурьбою, за угол, восклицая весело: — Тигр! Тигр! Ах-ха-ха, он тигр!.. — Чёртовы отродья маридовы... — выругался парень обиженно, тихо, вновь на Азазеля посмотрел засим. — Знаешь, Багира... — молвил он спустя минуту раздумий тоскливых, без ухмылки прежней сказал, задумчиво, разглядывая пленницу гордую. — Тебе это имя к лицу. Есть на свете такое... Заведено так по жизни... Что одни шакалами родятся, а иные — тиграми. У нас, джиннов, как? Коль марид да ифрит от рождения — так тебе все от рожденья и клонятся. А коль ты силат — так ни во что не ставят. У люда, верно ведь, картина схожая. Отец да матерь мои... с малолетства Абдульфатаху прислуживают. Мне твердят: «О силе не думай. И без нас есть сильные. Наше дело малое: восхвалять господина да воли его придерживаться». — Помолчал мальчишка малость, хмыкнул, продолжил засим: — А я не хочу придерживаться... Я держать хочу сам. Весь мир. — Опустил он взгляд, скрестив руки на груди нагой, ухмыльнулся печально. — Вот и снится порой мне... что тигр я могучий, и бегу по пустыне обширной. За мною — весь прайд мой следом. И велик я, силён, прекрасен... Газель неотступно преследую, что из сил вот-вот выбьется, падёт под клыком моим. — Замолчал парень, глядя пред собой задумчиво под взором Азазеля серьёзного, да воздел засим голову, взглянув на пленника мрачно, да и закончил с усмешкой презрительной: — А просыпаюсь шакалом. Развернулся он неспешно, угрюмо, да и пошёл прочь, засунув руки в карманы шаровар; да остановился резко, ибо услыхал вдруг вослед: — Судьбу изменить возможно. Обернулся мальчишка растерянно, взглянул на «деву» в хиджабе белом, ибо то она смолвила; Азазель же посмотрел спокойно на силата малого, — да и добавил ровно: — И шакал становится тигром. — Так не бывает! — возразил недовольно мальчишка. А дело в том было, что большинство джиннов и впрямь не ведали, что силы собственные могущи они возрастить, до высот дойти следующих, из силата обратиться в марида, а коль достанет выносливости, то в ифрита и вовсе, — в тайне знание это хранили управители местные, дабы никто их не посмел свергнуть с мест насиженных, сильнейшим став. — Во природе животной — да. — Молвил Азазель. — Но не в среде душ разумных, могущих над собой возвыситься. Простолюдинам в мире людском молвят так же: будто не может босяк господином стать, что безволен да слаб он, нуждается в покровителе сильном. Знать так молвит, дабы не свергнули их босяки те, не разумеющие силы собственной. Подумай над этим, друг мой. Иначе вечность тебе горевать во ловушке разума. Нахмурился мальчишка-силат, призадумался над словами услышанными, да покивал засим, покраснев малость от такового внимания женского, вышел вон поспешно, оставив пленникам чан с похлёбкой. — Да за кого ты?.. — заслышал Азазель шёпот отчаянный, обернулся неспешно; а то Камила, сестра Мусы, смолвила, подле лавки иной сидящая да взирающая на архидемона с неприязнью растерянной. — Спокойно, сестра моя. — Ответил ей Азазель, отвернувшись. — Я помню слово своё обещанное. Но не успела решётка кованая возвратиться на место под руками стражи суровой, как узрел Азазель внезапно ифрита могучего, рослого, что подошёл ко решётке ближе; отвернулся архидемон тотчас, пред собой устремив напряжённый взор, ибо узнал в нём джинна того, из свиты, что в зале пещерном столь пристально глядел на пленника. Да то был Кахир, конечно; остановился он спокойно подле решётки кованой, разглядел средь невольников искомую, в хиджабе белом, воззрился на профиль гордый, тканью плотной закрытый надёжно, — да и молвил в тишине наставшей бескомпромиссно да твёрдо: — Ты. В белом. Ко мне. Но да напрочь не сдвинулся Азазель с места; всё так же сидел он на лавке каменной, не глядел на ифрита, пред собой взгляд устремив, вперёд, независимый видом да бесстрашный очами тёмными, — лишь сердце во груди обеспокоенно ёкнуло, забилось чаще, не предвидевшее наставших сложностей. — Ко мне, я сказал. — Повторил Кахир грубо, статный, сильный, чинный осанкою, и глас его низкий эхом оттолкнулся от стен, загудел опасно. — Ты раба́, так слушайся. — Я никому не раба, — ответил Азазель достойно. — И коль с женою ты говоришь, так прояви уважение. — Я верноподданный моего хазретлери, — молвил Кахир сурово. — Да рука его правая. Я чин, после него вторый, военачальник здешний. А ты, жена, лишь безродное мясо. — Отчего ж тогда пришёл ты к мясу... — хмыкнул Азазель бесстрашно, — ...да разговоры ведёшь с ним, будто оно живое? Да и ничего на сие не ответил Кахир; прошёл он за решётку грозно, невозмутимый, спокойный, мрачный, схватил грубо пленника за плечо тощее, рванул за собой безжалостно. Воспротивился Азазель немедля, платок на лице придерживая, отпихнуться попытался хоть как-то, но да не вышло напрочь; заплетаясь во подоле платья, поплёлся он за ифритом рослым, не прекращая супротива отчаянного, но всякий раз рывки его Кахир без труда сдерживал, возвращая к себе. Так, до комнаты пещерной некоей довёл пленника Кахир, видать, до покоев собственных, огороженных от коридора дверью косою каменной; втолкнув «деву» во комнатку, отвернулся ифрит, потянул на себя валун, закрывая проём дверной; Азазель же не удержался на ногах от толчка мощного, пал сходу на груду тряпья да ковров, в ложе этакое на полу хладном сваленных, у стены справа да от входу подалее; окромя сего ложа, столик каменный был здесь, лампы златые некие, витиеватые, кальяны вычурные из себя представляющие; лавка слева была, монет златых груды, шкуры животных диких по стенам оказались развешаны. Рухнул так Азазель, вниз ликом, ударился плечом о твердь ложа, что оказалось отнюдь не мягким; охнул архидемон от боли, упёршись дланью в ковры возложенные, зажмурился, выдохнув тяжко, — да и опомнился, обернулся резко, с опаскою в очах выразительных. Да на Кахира он воззрился, разумея, что творится неладное шибко, — а ифрит, загородив проход валуном скальным, обернулся неспешно к пленнику, взглянул на павшего очами пристальными, да и направился к нему медленно, не сводя взгляду жуткого. Вдохнул Азазель испуганно, судорожно, попятился, не вставая на ноги, подалее отползти устремился, не спуская взгляду жалобного с ифрита сильного. — Ты же не тронешь создание хрупкое!.. — воззвал он гласом женским к совести мужеской, покачав головою. — Ведь по нраву тебе пришлась я!.. — Любопытно страсть... — молвил Кахир, приближаясь всё пуще, — ...что за личико скрыто от глаз сторонних, коль такие у сего личика очи... А ну, краса, открой же лик свой... Не перечь своему господину... Да опосля слов сих и ринулся Кахир вперёд, налетел на Азазеля бедного, что рванулся было прочь кое-как, да не успел ни вскочить, ни отшатнуться во сторону; нагрянул на него ифрит, вжал в ложе, разведя рывком коленки стройные, обнажившиеся подолом задравшимся; навис джинн сверху страшно, схватил запястья рук тощих, что вскинул Азазель пред собою отчаянно, забрыкавшись да забившись люто под джинном жутким, отпихнуть от себя пытаясь. — Нет!!.. Нет!!.. Не надо!! — воскликнул Азазель гласом срывающимся, горестным, воззрившись на джинна в близи тесной очами жалобными да противясь дико. — О, строптивая... Мне такое по нраву... — произнёс Кахир, вглядываясь во глаза эти жадно да ощущая с усладой, как вьётся под ним тело стройное, содрогая беспокойные бёдра под рукой горячей, скользнувшей по трепету кожи. — Да не вопи, не вопи... — перехватил ифрит запястья тощие рукою левой, закинул над головой Азазелю, без труда всякого сопротивление его удерживая, покамест бился архидемон горестно, выгибаясь да порываясь во стороны. — Окажи мне своё прелестное личико... — прошептал горячо Кахир, воздев руку правую, — да и сдёрнул разом ткань хиджаба белого с лица Азазеля испуганного. А сдёрнув — опешил немедля, глаза округлив поражённо, замер, не уразумев сполна; ибо предстал его взору лик не женский напрочь, с бородою, к тому же, что вновь показалась прежнею. Пискнул Азазель жалобно, воззрившись на ифрита очами горестными, замер тоже, дыша тяжело да судорожно. — Ты... не дева!.. — произнёс Кахир растерянно, таращась на архидемона. — Ты же муж!.. Что за шутки?!.. Кто ты?! — Пусти!.. — бросил Азазель сквозь зубы, ощущая, сколь ломит запястья под тяжестью захвата руки грубой. — Скажи, кто ты! — настоял Кахир, лишь сильней надавив. — Пусти меня!! — рявкнул архидемон горестно, рванувшись прочь. — Говори!! — громыхнул ифрит, схватившись за запястья его руками обеими, на себя дёрнув да сжав немыслимо, так, что вот-вот переломит и вовсе; вскрикнул Азазель злобно, оказав за оскалом язык змеиный извившийся, зажмурился, изогнувшись в муке под напором жестокого Кахира, что держал его руки, пред грудью во локтях согнутые, да давил безжалостно, в лик мужеский упорно вглядываясь. — Ну!! — встряхнул ифрит Азазеля пуще, не выпуская запястий из рук сильных, да рога сим изо лба пленника заставил выдаться, не удержались они незримыми боле. — А-а-а!! Азазель я!! — прошипел архидемон, от боли скалясь, взглянул на джинна злобно, сверкнув златом зрачков змеиных, проглянувших из-за привычных тёмных. — Хозяин Песков Пустынных да соглядатай Востока!!.. Хмыкнул Кахир, прекратил ломать запястья рук его тощих, однако из захвата не выпустил; отошла боль жгучая, да выдохнул Азазель, на ложе устало откинувшись да дыша часто, горестно. — Я о тебе слыхал, — молвил Кахир в итоге, глядя на него внимательно да ощущая под когтистыми пальцами дрожь рук невольника. — Пусти меня!.. — произнёс Азазель измученно, взглянув на руки собственные в кулаках грубых мужеских да на ифрита взор воздев засим. — Я лучше раздеру тебе глотку. — Ответил на это Кахир. — Давай! — сощурился Азазель презрительно, мотнул головою с гонором: — В Пекло отправишь! Что толку? Отпусти мои руки!! — вновь устремил он взгляд на запястья собственные, сжатые джинном, рванулся кратко, зажмурившись злобно. — Мне девица нужна была та, — произнёс ифрит ровно, мрачно, без труда рывок сей сдержав. — С очами жгучими. В коих земли простёрлись далёкие, испепелённые солнцем восточным. Пустынь там пески я узрел, вились ветром песчинки несметные, золотистые под палящим зноем да окружённые землёй повыжженной. Усмехнулся Азазель надменно, тяжко дышащий с глазами закрытыми, сказал с насмешкою, воздев взгляд на Кахира резко: — Поэт! Так гляди же в очи желанные. Иль уже не по нраву более? Да и сжалось сердце во груди Кахира тотчас, едва узрел он взор твёрдый, жгучий, выразительный своею силой, устремлённый бесстрашно в упор; отяжелело во груди в одночасье, ибо будто дотла сжигали глаза роковые, очерченные на манер египетский, да что женские, что мужеские, — то неважно уж было, ибо красота не имеет пола. Поглядел так Кахир с минуту-иную в очи жгучие, не в силах отвести взгляду да ощущая жар мучительный, ядом во груди разлившийся; затем спросил ровно: — Ты зачем женой вырядился, Хозяин Востока? — Надоело быть мужем! — отшутился Азазель язвительно. — Я серьёзно тебя вопрошаю. Зачем в плен нам сдался? Помолчал Азазель малость, глядя на ифрита сдержанного задумчиво, без улыбки всяческой; да отвернулся засим, молвил спокойно, с тягостью жуткой во гласе тихом: — Да осточертело всё. Нахмурился Кахир, не уразумев ответа. — Что значат слова твои? Взглянул на него Азазель лукаво, вопросил с ухмылкой: — Тебе всерьёз есть дело до чужих тягостей? Ты хотел разодрать мне глотку. — Раздеру. — Кивнул Кахир серьёзно. — Так дери! — да и запрокинул дерзко Азазель голову, заломил шею стройную, взгляд отведя. Опустил ифрит взор очей пронзительных на обнажённое горло, рассмотрел, как напряглась кожа цвету песка пустынного, как выступил пуще кадык острый, как натянулись тугие связки; посмотрел так Кахир на изгиб обнажённой шеи, на то, как вздымается тяжко грудная клетка при вдохе каждом, да как глядит Азазель во сторону очами печальными, презрения к самому себе исполненными, — а после и молвил сдержанно: — Чудной ты какой-то. Прекратил Азазель пред собою глядеть да в мысли, повернул голову, взглянул на ифрита растерянно. — Какая жертва сама во клыки хищнику прыгает? — изогнул бровь Кахир. Хмыкнул Азазель, наблюдая его задумчиво, да и ответил ровно: — Та, которая жить не хочет. Иль та, которая жаждет клыков. — А ты — какая из них? — вопросил ифрит, глядя на архидемона пристально, во глаза его выразительные да тёмные. — Третья, — ответил ему Азазель с печалью тайной во взгляде. — Себе самой лгущая, что не желает ничьих клыков, да убегающая, хоть убегать и не хочет. — Какая странная жертва. — Ухмыльнулся Кахир — да и отпустил из рук запястья измученные. Прижал длани Азазель ко груди тощей, ко ткани платья цветастого женского, отвернулся, дыхание успокоить силясь, ощутил, что поднялся с него Кахир массивный да сел рядом на ложе, оправив пленнику подол одёжи его помятой. Облокотился Кахир о колена, глядя на архидемона с интересом сдержанным, понаблюдал, как перелёг узник на бок, возложив пред собою руки; да произнёс засим: — Мне матушка о лордах адовых сказывала. Скосил Азазель на ифрита взгляд безрадостный, промолчал покамест. — Будто пали вы прямиком с Небес, — продолжил Кахир спокойно. — С Шайтаном вместе. Будто крыла у вас за спиною были, но обрубил их Аллах да рога даровал вместо. Скажи, Хозяин Востока... У тебя правда крыла были? — Правда были. — Ответил Азазель печально. — И каково оно — летать? — поинтересовался ифрит сдержанно. Закрыл глаза Азазель скорбно, вздохнул глубоко да тягостно, да и ответил вполголоса: — Невыносимо прекрасно. Да и завидел вдруг Кахир слёзы редкие, кои прикрыл Азазель тотчас рукою, смахнув небрежно со смеженных век. — Ты плачешь, Хозяин Востока? — вопросил Кахир ровно, не разумеющий причины сполна. — О, нет, то песчинка в глаз попала всего лишь, — соврал архидемон, не взглянув в ответ. — Ты и впрямь чудной. — Покачал головою ифрит. — А вернее... — хмыкнул Азазель, пред собой устремив взгляд язвительный, — ...чокнутый. Нахмурился Кахир, склонив голову на бок, вопросил: — За что ты себя так? — То не я. Говорят так сторонние. — А зачем ты о себе чужими словами молвишь? Помолчал Азазель малость, размышляя о чём-то безрадостно да на боку на ложе жёстком притулившись зябко, а после ответил: — Да потому как и впрямь безумец. И поныне будто надо мной плита гроба плотного, хоть и, казалось бы, небосвод высокий. — Гроба? — Саркофага чёрного. Я пал с Небес уже стократ позже Шайтана. О, «пал»? Не-ет, не хотел я падать. Крыл не хотел лишаться. Да и... Впрочем, не важно. А херувимом будучи... ведаешь?.. Кожею был я бледен. Вседержитель невеждами держал людей, хоть и курировали мы их по приказу его же. И когда я узрел, сколь они несведущи... возжелалось мне принесть им свет знаний сполна, без утайки. О, я люблю людей... Они... удивительны. Как и все мы, впрочем. Я Григори возглавлял, нисходил с собратьями наземь. На тверди наземной мне нравилось, средь просторов знойных, средь люда, очами жгучего. Я танцевал с богами Та-Кемет — с наместниками, коих поставил там царить Вседержитель. О, чудные, чудные танцы... Никто не видел доселе, как пляшет Инпу воздержанный, нравом строгий, — а он возьми да спляши... Крылатым нисходил я с иными в люд, обучал человека всякому. Но натворили мои собратья дел, и нефилимов мы расплодили, что пожрали пищу людскую да и за человека взялись вскорости. А там уж и иная вскрылась правда, вдобавок: о том правда, что даровал я тверди наземной знания, кои во тайне Вседержитель хранил, ведающий, что человек знающий, но не разумеющий знание, не разумеющий толком добра да зла, дурное лишь принесёт. Но мыслишь, друг мой, обрубили мне крыла да попросту наземь сбросили? О, нет... — усмехнулся Азазель тоскливо под внимательным взором Кахира, покачал головой, глядя пред собою печально. — Видать, тяжкий у меня был проступок. Да и впрочем-то, лишь изречение такое — «обрубили», «отрезали»... Не-ет... Когда низвергают с Небес ангела... крыла ему... вырывают из сустава напрочь. На живую. Так-то. Так вот, вырвали мне крыла, до исподнего раздели и вовсе — да заточили меня во гроб обширный, в саркофаг тяжёлый, прямоугольный, чёрный, сковав по рукам да ногам. Я взывал к милосердию, к великодушию Вседержителя нашего... Но не тронули сердца его мои крики истошные. С Небес меня в том саркофаге сбросили, погребли во пустыне, что в Дудаеле, под скалою некоей. На глубину погрузился гроб тяжкий, под песком залёг под пустынным. Тебя когда-нибудь, друг мой... — поглядел Азазель на Кахира взором тоскливым, — ...погребали заживо? Не ответил Кахир словесно, лишь головой помотал отрицательно. — Это страшно немыслимо... — произнёс архидемон полушёпотом тяжёлым, горьким, глаза закрыв. — Оказаться во черноте кромешной... В духоте да тишине звенящей... Один на один с собою... Навеки вечные... — помолчал он с минуту, обхватив себя руками за плечи да сжавшись на неудобном ложе, да совладал кое-как с дрожью гласа, продолжил хрипло под взором неравнодушного Кахира: — Я лежал в тишине той, не могущий двинуться, да смотрел во крышку гроба страшного, что нависла надо мной вплотную. Что я слышал? Лишь дыхание собственное... исполненное дрожью страха отчаянного. Да то, как бьётся во груди моей сердце скорбящее, несогласное с роковым исходом. Я слышал каждый удар сердечный. Тук-тук... тук-тук... И столь не хотелось в тот миг... перестать его слышать. Не ведая ни дня, ни ночи, раз от разу взывал я о помощи, но крик мой исправно от крышки саркофага отскакивал, возвращаясь ко мне назад. Никто не слышал да никто не пришёл. Ты и помыслить себе не можешь... что значит пролежать века несметные будто труп во могиле глухой. Мертвецу-то всё равно, где лежит он... А живому... О, нет, не спрашивай... — да вновь замолчал Азазель на время некое, глядя пред собою потерянно, но засим продолжил рассказ свой: — Я не поведаю тебе о том, как горько мне было. Как мучительно я изводил себя несметными мыслями, ибо они лишь у меня и остались. Не сумею поведать о том, как хотелось мне умереть навеки, всякий день, всякий час, всякий миг... Я много думал о смерти... Впадал в забытье порою, уносился куда-то мыслью, и уж чудилось мне, что не здесь я, что далеко я отсюда, живу жизни иные, свободный, вольный... Но засим непременно возвращалась чернота кромешная, крышка гроба пред глазами оказывалась, и по новой умирал я опять, раз от разу, весь мир изведавший да иссмотревший мыслью, но не разумеющий напрочь, зачем. Но шло время... И спустя века сии несметные... я заслышал вдруг голос. Невесть откуда, невесть чей, зазвучал во сознанье моём глас мужеский, по имени меня назвал. «Азазель» — услыхал я уверенное, открыл глаза, помышлявший опять забыться, в черноту воззрился испуганно. «Кто здесь?..» «Ты Азазель?» — настаивал голос. «Да, я Азазель, всё верно!.. — прошептал я гласом дрожащим, слабым, разумея, что коль бы мыслил попросту, не произнося ни слова, всё одно, глас бы слышал мои ответы. — Кто ты?.. — вопросил я тотчас. — Откуда молвишь ты?..» «То не важно, кто я, — сказал глас спокойно. — А то лишь важно ныне, кто ты́» «Я ответил!..» — не уразумел я, отчаянный. «Почто лежишь там тогда?» «Ты глумишься надо мною, верно?.. Я под толщей песка, под крышкой гроба страшного, по рукам да ногам окован!..» «Нет оков» — сказал глас уверенно. «Есть!!.. — едва ли не крикнул я горестно, звякнув цепями на запястьях слабых. — Есть оковы!!.. Я звон их слышу!!..» «Покамест не поймёшь ты, что нет оков... так и будут они тебя сковывать» Ничего я не ответил на это, таращась в черноту да дыша тяжко, запрокинул голову, глаза закрыв горестно. «Может, молвишь, что и тверди крышки гробовой надо мною нет?..» — вопросил я злобно в итоге, не веруя. «Молвлю» — ответил тогда глас твёрдо. «Уходи! Уходи, не терзай меня!» «Я останусь тут до тех самых пор, пока свободным тебя не увижу» Не уразумел я ни черта и вовсе, не могущий мыслить здраво покамест, отвернулся, зажмурившись да заливаясь слезами отчаянья, забылся вскорости, хоть и взывал глас далее. И продолжалось так время какое-то, не ведаю, сколь, да, навскидку, этак с дней осемь. Дней осемь я спорил с гласом о том, есть оковы иль нет, доказательств надёжных требуя; покамест не согласился в итоге, что, быть может, ошибаюсь и впрямь я, да нет оков никаких всерьёз. «Я не сумею из беды тебя вызволить. — Изрёк глас терпеливый мужеский. — Лишь сам ты в силах себя спасти» «Так и впрямь нет оков?..» — вопросил я с надеждой странною, коей, мыслил, уж нет в моём сердце. «Всё верно. Уверуй искренно, и вера обратится явью» Да и стал я убеждать себя отныне и впрямь, что нет оков на руках моих. Минуло в думах сих дней этак девять. На день девятый я и впрямь уверовал, убедивший себя железно. Воздел руки тогда, дабы вновь услышать звон кандалов, — но ни звука не услыхал и вовсе. Растерялся тогда я, дыша судорожно, ощупал свои запястья; а на руках моих и впрямь никоей оковы не было, сгинул металл страшный прочь, будто и сам в то поверил, что нет его. «Как это?!.. Как это?!..» — едва ли не задохнулся я, будто в горячке какой запястья свои ощупывая. «Ты сильнее оков всяческих, — молвил глас спокойно. — Как и мысль — великая сила, да особливо та, что рождена от духа волевого твёрдым разумом» Ничего не ответил я, ощутив в тот миг, что и на ногах моих нет кандалов роковых; задышал лишь пуще, будто в какой истерике, упёрся дланями во крышку гроба сверху. «Гроба нет!.. Гроба нет!!.. Гроба нет!!.. — зашептал я дико, шумно, гласом срывающимся, ощущая под пальцами твёрдость крышки надёжную. «Уверуй, Азазель, — сказал глас настойчиво. — Слова пусты без веры». Да ещё дней пять ушло на то, дабы уразумел я, наконец, что делать надобно: успокоил дух растревоженный, опустил руки, коими всё крышку роковую ощупывал; лёг так, глядя в черноту кромешную да в мыслях ясных расщепляя твердыню гроба на атомы, будто мыслью разводя их во стороны, прогоняя прочь; да уверовал в миг некий железно, что нет боле надо мной преграды, — а уверовав, сел разом, так, будто не ожидаю напрочь лбом тотчас во крышку воткнуться; да не воткнулся и впрямь, сел свободно, воздел голову резко, уразумев, что удалась задумка; да и вновь преисполнился пылкости, рванулся вверх, загребая руками песок, разрывая его да отталкивая куда-то во стороны, устремился всё выше да выше, задыхаясь от песчинок колких, вслепую рвался, глаза зажмурив, ни на миг не прекращал движения. Да и разверзли руки мои дрожащие твердыню песка пустынного; свет солнца полуденного ослепил меня тотчас даже чрез веки смеженные; раскинув во стороны песок плотный, жаркий, да упёршись руками во твердь его, наружу выбрался я, закашлявшись, вдохнул глубоко да хрипло, пал наземь, плача, — да и раскрыл глаза. Резануло мне по очами немыслимо светом дневным, от коего прочно отвык я в черноте темницы минувшей; но хотел я глядеть немыслимо, на мир воззриться жаждал скорее, да посему, невзирая на боль сию, воздел голову, на песке лежащий, поглядел вперёд. Да и узрел я пред собою копыта ног козлиных раздвоенные, выше взгляд устремил, запрокинув голову пуще; а предо мною стоял сам Шайтан, сам Дьявол, таковой, каким и остался поныне; да уразумел я немедля, что его то был глас, говоривший со мной упорно, несмотря на мою несговорчивость, — а уразумев, на колена пал пред спасителем, зашептал горячо, клонясь: — О, спасибо тебе, Люцифер!!.. О, спасибо, спасибо, Спаситель!!.. — Не зови меня именем этим, — услыхал я спокойное. — Да с колен поднимись, ибо ты не раб. Повиновался тогда я немедля, кое-как встал на ногах дрожащих, ослабших люто за века минувшие; щуря очи, ибо больно смотреть было, да руками себя обхватив, будто зябко мне стоять без одёжи, оборотился вкруг себя я, взглянув на мир окрестный со слезами счастья на глазах печальных, да столь непохож был на себя нынешнего, бледный кожею, без бороды да с короткими власами. — Что за земли это, Спаситель?.. — вопросил я хрипло, обращаясь на месте да не веруя счастью собственному, ибо всё ощущал, всё слышал, всё видел, всё чувствовал: и горячий песок под ногами, и дуновение ветра знойного, и свет Светила великого, что жизнь да тепло дарует, всё, всё ощущал сполна, будто родился впервые на свете, да не неразумным младенцем, а уже разумеющим мужем. О, сколь великое счастье, друг мой... видеть, слышать да чувствовать... Сколь великая это награда, сколь немыслимое это блаженство... Жаль, что иной поймёт это тогда лишь, когда лишится того, что имеет... — Это земли Востока Великого, — ответил мне Шайтан серьёзный, наблюдая меня внимательно. — Пески пустынные тебя приветствуют. — Восток великий... Пески пустынные... — прошептал я жадно, дрожащий мелко, да не от хлада, впрочем, ибо в жар бросало и вовсе; вновь на колена пал, коснулся руками песка горячего, ощутил вожделенно, заливаясь слезами счастья, умирая да воскресая немедля, раз за разом, да по иному напрочь, нежели во гробу доселе. — О, Спаситель... Я навеки тебе верен отныне... — произнёс я гласом дрожащим, едва ли в уме и вовсе. — Дозволь в ряды демонов встать... Дабы вечно услаждаться Востоком... Да быть супротив гнёта божия... Да любить всё сущее искренно... Склонил тогда Дьявол голову, принимая просьбу, — и узрел я вдруг, как бледность кожи моей исполняется цвету иного, перенимает цвет песка пустынного, объявшего руки мои, когтистые ныне; да согнулся я тотчас от боли неистовой, пал наземь бессильно, уткнувшись ликом в песок; а при падении том узрел мутно кобру тёмную, что проползла невдалеке, извивая стан, да на меня скосила глаз золотой. Да изо лба моего рога козлиные тем временем выдались, загнулись кверху, залив кровью алою лик мой да песок окрестный; да и хвост засим взвился червём вертлявым, лёг наземь покойно, чёрный. — Адов лорд ты отныне, друг мой. — Молвил Шайтан серьёзно, возвышающийся надо мной велико. — Твой дар люду я помню, заслугу твою пред свободой, познаньем да правдой. Иди и чествуй жизнь свободную, Хозяин Песков пустынных, шеддим над шеддимами, соглядатай Востока знойного, принёсший великое Знание. ...Замолчал Азазель под взглядом Кахира строгого, что смотрел на архидемона внимательно, пристально, всерьёз увлечённый да ощущающий жжение странное во груди собственной, отклик неравнодушного сердца. — Да столь жадно возлюбил я жизнь... — добавил Азазель засим, — ...что, видать, для иных безумцем выглядел. А мне хотелось... везде быть, разом; то здесь, то там, всё успеть, всё познать, всё прочувствовать... Жить, жить мне хотелось неистово... И никогда подневольным не быть. Перевёл взгляд серьёзный Азазель на Кахира, сказал ровно: — Потому и бежит эта жертва, друг мой, когда бежать и не хочет вовсе. А неволями наш мир свободный полнится, на неволях зиждется. Этот мир — средоточие войн... Да извечных битв Зверя и Святости. — Зверя и Святости?.. — переспросил Кахир, нахмурившись, ибо не ведал доселе таковых значений, не слыхал прежде. — Что это?.. Да осёкся засим он, воздев руку да обернувшись ко входу, прислушался; Азазель же насторожился тотчас, поднял голову, опершись на локоть, да тканью хиджаба закрылся немедля, взглянув поверх очами выразительными, жгучими. Усмехнулся Кахир, отвернувшийся от двери да узревший это, сказал спокойно: — Ты интересно сказываешь, Хозяин Востока. Пока не буду раздирать тебе горло. — О, спасибо, ты великодушен немыслимо! — хмыкнул Азазель чрез хиджаб ворчливо, повращав очами. Ухмыльнулся Кахир, покачав головой да с любопытством глядя на пленника, добавил: — Там зачинаются игрища. Тебе страшиться нечего: у хазретлери я себе тебя выпросил. Пойдёшь со мною смотреть? Иль запереть тебя здесь? Бежать не сможешь, не обратишься ветром: мы защищаем свой чертог от сил подобных надёжно. — Ты даёшь мне выбор? — изогнул бровь Азазель скептически. — За то, что складно сказываешь. Позднее мне поведаешь далее. Хмыкнул Азазель, отвернувшись, поразмыслил — да и ответил уверенно: — Тогда пошли. ...Спрятав рога с глаз долой да прикрывшись хиджабом надёжно, вышел Азазель за Кахиром статным из комнаты его пещерной, и повелел ифрит вполголоса, нагнувшись к нему чуть: — Держись меня, не отходи ни на шаг. Изображай, будто моя избранница. — Да куда я денусь, друг мой? — усмехнулся архидемон, воздев руку левую, на коей окова сидела звякающая, с цепью короткой, что держал Кахир прочно. — Обращай ко мне «господин», — поправил ифрит, устремляясь вперёд. — У меня нет господ. — Заслышал он непреклонное в ответ, вздохнул, покачав головой, ничего не сказал. Да вскорости и дошли они до зала знакомого, тронного, — а там уже вовсю бушевали Игрища: узрел Азазель толпы джиннов вдоль стен несметные, что ликовали да руками взмахивали, порой златниками перебрасываясь весело, видать, ставки свершали на что-то; а в центре, посередь сего окружения шумного, пленники бедные ото всех шарахались, перепуганные, отчаянные; оказалось, что стравливают их джинны друг с другом под началом Абдульфатаха обширного, что на троне восседает развязно: оружие людское невольникам кинули, приказали друг с другом биться, а кто из них победит, тот привилегии получит некие; да не до смерти биться велели, и добавил Абдульфатах, осклабившись: — А не будете приказу слушаться — так самолично вспорю вам глотки! Остановившись во толпе ликующей, наблюдали Азазель да Кахир, как взялись обречённые за оружие брошенное, за секиры, скимитары да ятаганы, щиты похватали, друг от друга пятясь, да и всерьёз биться начали, неумело, нескладно, во страхе за жизнь свою. — Как смешно людишки страшатся смерти, — молвил Кахир в шуме всеобщем с ухмылкою сдержанной; Азазель поглядел на него растерянно, ничего не сказал покамест. — Чуть пригрози им погибелью — так всё, что пожелаешь, исполнят. Ничтожные! Нахмурился чуть архидемон, перевёл взгляд очей тёмных на «арену» просторную, где Камила, сестра мальчишки смелого, махала ятаганом нескладно в гуще прочих невольников, заливающаяся слезами отчаянья. — Нет. — Возразил Азазель тогда, обратив на себя взор Кахира. — Они великие. — Молвил архидемон серьёзно, наблюдая за схваткой да придерживая ткань хиджаба на лике. — Просто не разумеют многого да жаждой жизни исполнены. Оттого страшатся. — Великие? — изогнул бровь Кахир, глядя на него внимательно. — Ты разумеешь, что молвишь? Хрупкие, слабые, нуждающиеся в еде да отдыхе! Живущие срок, столь малый, да подверженные старению немощному! Глухие ко ближним, лишь о себе пекущиеся, — это ты называешь величием? — А вы, джинны, лучше? — поглядел на него Азазель бесстрашно. — Забавы ради терзающие, жизни сторонние губящие, не разумеющие отличие добра от зла. Но каждый человек, каждый джинн, каждый ангел да демон, — то душа живая, целый мир отдельный, неповторимый, особый. Этот мир способен на всё. И всё — в нём. Зверь да Святость там друг с другом бьются, битвой этой рождают Личность. — Ты спорить со мною смеешь?.. — молвил грубо Кахир суровый, сверху вниз взирающий. — Смею. — Ответил Азазель, прямиком во глаза ему глядя. Хмыкнул ифрит, прожигая очи тёмные взором тяжёлым, — да вновь ощутил, сколь шибко сжимается всё во груди от очей сих, невесть по какой и причине. — Что, строптивая, брат? — усмехнулся вдруг со стороны некто; а то, видать, сослуживцы Кахира подошли к товарищу, трое, поглядывая на «невольницу», что отвернулась тотчас, придерживая ткань хиджаба. — О, не то слово, брат. — Кивнул Кахир, взглянув на джинна смуглого да сжав цепь в кулаке крепче прежнего. — Багира, да? Так зовут красотулю? — нагнулся к Азазелю иной воин, цвету синего, встав близко да ухмыляясь лукаво. — И впрямь тигрица! О, что за очи! А ну! — он вскинул руку, стиснул грубо архидемона напряжённого за лик, объятый тканью белою, да на себя повернул по-хозяйски; но встряхнул головой Азазель сердито, из захвата вырвался, отошёл ближе к Кахиру, прожигая силата взором злобным да гордым. — Ох! — оценил нрав джинн синий, выпрямившись да осклабившись гадко; а третий воин, рослый пуще двоих прочих, молвил жадно, вперившись взглядом нездоровым да пристальным в лик, за хиджабом спрятанный: — Слушай, брат!.. Так, можа, того, а? «Распилим» на четверых красотку? Вдохнул Азазель невольно да судорожно, опустив настороженно голову, отошёл к ифриту лишь пуще, не сводя с врагов взора враждебного; а Кахир нахмурился строго, на товарищей глядя, да молвил: — Не забывайтесь, братья. Вы говорите с высшим по силе. Склонились джинны тотчас почтенно, неспешно, да молвил первый спокойно: — Не гневись, брат, мы помним! Лишь веселье предложить хотели! А как бы визжала, знойная!.. Меж нами-то разом, а?.. — Пошли вон. — Повелел Кахир сухо, отвернувшись прочь да более не глядя на джиннов. А те постояли ещё чуток, с сожалением на Азазеля поглядывая, да и ушли восвояси, подалее, бранясь тихо да понося ифрита словесами нелестными. Опустил Кахир взгляд тем временем, на Азазеля поглядел спокойно. Тот впереди стоял ныне, глядя уходящим вослед, да спокоен был со взгляду первого, — но заметил ифрит, как подрагивают мелко плечи тощие под тканью платья, дыханием частым вздымаются тяжко, судорожно. — Ты боишься? — вопросил с интересом Кахир. Воздел на него взгляд Азазель растерянный, поглядел очами тёмными, будто жалобными ныне какими-то, отвернулся засим, ответил ровно: — Нет. — Я чую страх твой, не лги мне, — сказал на это ифрит с ухмылкой. — Бояться ныне грешно? — поинтересовался Азазель скептически. — Боится тот, кто слаб. — Из нас всякий слаб в чём-либо, друг мой. — Я ни в чём не слаб. — Молвил Кахир уверенно. Взглянул на него Азазель внимательно, покачал головою: — Знать, не выдалось покамест случая, при коем бы узрел своей слабости. Отвернулся архидемон засим, на Абдульфатаха поглядел задумчиво; тот на троне сидел вальяжно, гадкий ликом обрюзгшим, наблюдающий за сражением жадно. «Как бы так до него мне добраться?..» — помыслил Азазель серьёзно, прищурившись; да услышал тотчас спокойное из уст Кахира: — Отчего смотришь на хазретлери нашего? Обернулся архидемон на ифрита, осведомился ехидно, сощурив очи хитрые да взглянув снизу вверх: — А что, ревнуешь? Сплюнул Кахир досадливо, покачав головою: — От змея! Вопрошаю, ибо за всяким взглядом таится умысел. — Не скажу я тебе своих умыслов, — молвил Азазель на это, отвернувшись вновь. — А надо бы, — нахмурился джинн, наблюдая за ним пристально. — Ты в моей власти, так слушайся. — И не подумаю. — Так. Пойдём. — И со словами этими дёрнул Кахир за цепь натянутую с силой; пошатнулся Азазель растерянно, едва устоял на ногах под рывком сим, обернулся на ифрита гневно. Но да ничего не успели они друг другу смолвить, ибо раздался вдруг над главами толп глас Абдульфатаха громкого: — А, Кахир, воин мой верный! Никак, и Багиру-прелестницу привёл ныне? Да оказалось, что окончательно завершилась тем временем схватка невольников, на которую и не смотрели-то даже Азазель да Кахир, да посему не узрели финала. Пустовала арена, но не расходились джинны покамест, как один все смотрели на парочку, что застыла на месте, воззрившись на Абдульфатаха молча. — Её-то и не хватало весьма, — осклабился марид гадко, восседающий на троне каменном. — Да, понятное дело, не хотелось портить ятаганом каким это личико! Стало быть, — развёл он руками вальяжно, — По-иному ты нам сослужи. Танцевать, пантера, умеешь? Загоготали тихонько джинны окрест, мужи да жёны дикие, с очами горящими, все как один поглядели на «деву» в хиджабе белом. Азазель же выпрямился гордо, смело, придерживая ткань платка на лике, да и ответил ровно, на Абдульфатаха глядя: — А коль бы даже не умела — заставил бы. — Хо, верно! — кивнул марид с одобрением. — Смекалистая! — щёлкнул он вдруг пальцами когтистыми резко — и едва ли не ахнул Азазель от испуга, руками прикрывшись, ибо сгинуло платье его пёстрое, переменилось на наряд откровенный, танцевальный, восточный: бюстгалтер вычурный оказался на груди худой, коричневый, златом шитый, с бахромою из цепочек тоненьких; на бёдрах же очутился поясок некий, от коего нисходили до низу волны тряпиц шелковых, под цвет бюстгалтера, прикрывших, слава Господу, и зад, и перед, сокрывших с глаз сторонних то лишнее, что с головой бы обман выдало; да хиджаб переменился на иной малость, под стать наряду прочему, но лика не открыл для взгляду. Прикрылся судорожно Азазель руками, глаза вытаращив, коснулся лика, ибо испугался искренно, что исчезла ткань хиджаба напрочь; опешил Кахир, хоть и виду не подал, обеспокоился малость; засвистели да заржали отовсель джинны дикие, одобряя таковой наряд, Абдульфатах же усмехнулся развязно, разглядывая бёдра нагие да изгиб живота стройного, бросил с насмешкою: — Да-а-а, худовата!.. Но ножки — что надо! Отдышался понемногу Азазель напуганный, разумея, что, видать, не заметили джинны в «деве» пленной никоих странностей; не обращая внимания на смех злорадный да похотливый из толп окрест, обернулся Азазель на Кахира, взглянул серьёзно, воздев руку с оковой звякнувшей, — дескать, освобождай, что поделать. Нахмурившись едва ли заметно, снял окову невозмутимый ифрит, коснувшись лишь, отверз браслет железный; да под взорами несметными очей горящих пошёл Азазель вперёд медленно, твёрдый взглядом да гордый осанкою, да и грациозно пошёл-то, покачивая нагими бёдрами да изящно держа руки тощие, будто дева какая и впрямь; расступались пред ним джинны жуткие, пред уверенностью бесстрашной поступи, — и вышел вскорости Азазель на «арену» просторную, посередь остановился, воздев взгляд на Абдульфатаха гадкого, что на троне восседал напротив. — Хочу напомнить тебе, хазретлери, — молвил Азазель гласом женским, прожигая лик марида взглядом твёрдым. — Что тобою я ифриту обещана. Уповая на честь твою, рассчитываю, что никто меня и пальцем не тронет. — Разумеется! — развёл руками Абдульфатах, осклабившись. — Я оскорбить не посмею своего воина верного! Танцуй предо мной, Багира... точно Саломея пред Иродом. — Кого же обезглавят в итоге? — вопросил Азазель лукаво, воздев голову да поведя плечами. — О, строптивица!.. — процедил горячо да жадно Абдульфатах сквозь зубы, пожирая «невольницу» взором да сжав в пальцах когтистых подлокотники тронные. — Остра на язык, королева!.. Танцуй, танцуй, Саломея знойная!!.. Да и грянула в тот же миг музыка восточная, дерзкая, мотивом не медленная, но и не шибко быстрая; то джинны некие, оркестром этаким малым подле стены стоящие, заиграли на инструментах струнных, на флейтах, на барабанах гулких да бубнах. Да и вскинул Азазель грациозно руки, изогнувшись лозою гибкой, обернулся вкруг себя элегантно — да и начал танец красоты немыслимой, извивая стан стройный во Ракс Шарки срамном — во «танце живота» арабском, выводя пируэты руками. И затаил дыхание Кахир, поражённый напрочь, наблюдающий из толпы сей танец; забилось во груди сердце люто, в жар престранный бросило, покамест смотрел ифрит, как изгибается да вьётся стан мужеский, облачённый в одёжу женскую, но чувственный да возбуждающий не менее, гладкий кожею цвета песка пустынного. Выдохнул Кахир тяжко, следя за красотою танца жаркого, растерянный напрочь чувствованьями, что объяли с головы до ног да каплей махонькой по спине стекали; а засим на Абдульфатаха взглянул вдруг пристально: тот пожирал Азазеля танцующего взором диким, следя за каждым движеньем да подлокотники тронные стискивая, — и уразумел неладное Кахир, наблюдая сие вожделение, нахмурил брови чёрные, озаботился тайно. А джинны прочие глядели схоже, попритихшие как-то, очи горящие таращили с жаждою; средь них и Мустафа был, мальчишка-силат знакомый, раскрыв рот наблюдал он со всеми, алея румянцем на щеках, как вьётся в танце Азазель уверенный, грациозный, будто кобра вёрткая; да ни узора на спине, ни рубцов от крыл, никто из зрителей не видел и вовсе, ибо спрятал архидемон их с глаз долой, как и рога да хвост чёрный доселе. Да спустя время некое отзвучала восточная музыка, завершилась, стихла; остановил и Азазель свой танец, замерев элегантно да воздев руки ввысь. Тишина воцарилась в зале пещерном тронном; как один все смотрели на архидемона, разгорячённые, распалённые, взмокшие, вожделели да жаждали тайно, — но не могли подойти, не могли схватить добычу желанную, посему изнывали молча, не спуская с невольника взоров. — Превосходно! — раскинул руки Абдульфатах, осклабившись да тяжко выдохнув, хрипло, шумно. — Ты, пантера, видать, Богиня и вовсе! — Как знать! — ответил Азазель, опустив руки да взглянув на марида гордо. — О, да узнать бы! — погрозил ему Абдульфатах пальцем хитро. — Повезло же моему воину верному, — ухмыльнулся он, взглянув на Кахира, невозмутимого ликом строгим. — Иди с ним, Багира, — разрешил марид, кивнув задумчиво. — Переодень наряд, во покоях ифрита твоё платье ныне. — Благодарю, хазретлери. — Молвил Азазель с достоинством да и пошёл неспешно до Кахира, взгляды все к себе приковавший прочно да виляющий задом умело. Поравнявшись с ифритом растерянным, ухмыльнулся Азазель лукаво, сощурив очи да отвернувшись кокетливо, прошёл горделиво мимо, до коридора знакомого; окатило будто водою хладной Кахира опосля взгляда жгучего, торжествующего какого-то, яркого, обернулся он, наблюдая, как покачиваются бёдра стройные при шаге грациозном каждом, как изгибается талия мужеская, как уверенны плечи чувственные; да после опомнился, устремился за Азазелем мрачно, не взглянув ни на кого окрест. ...Едва очутились они во комнатке невеликой известной, закрыл Кахир поспешно проём дверной валуном неотёсанным, обернулся разом, молвил поражённо, грубо: — Ты в своём уме?! Азазель же нагнулся тем временем, подняв с ложа платье пёстрое, выпрямился, поглядел на ифрита беспечно. — Что? — вопросил он ровно. — Да ты и впрямь безумец! — приблизился к нему Кахир с угрозой, за плечо схватил резко; отшатнулся Азазель малость, воззрившись на джинна с опаскою из-за вуали хиджаба танцевального, вычурного, бросил язвительно: — Ах, вот так! И для тебя я таков, ифрит?! А то «не молви о себе словами чужими»! — передразнил он едко, головой встряхнув да взгляд возведя к потолку. — Да отчего ты, муж, женой столь умело прикидываешься?! — покачал головою Кахир. — То безумие, дикость!! Как тебе самому не стыдно?! Выдернул резко Азазель плечо из захвата руки грубой, прожигая Кахира взором злобным, молвил гласом шипящим, враждебным, сорвав вуаль да обнажив лик бородатый мужеский, искажённый оскалом хищным: — А отчего я стыдиться должен?.. Велика да прекрасна женщина! Красота молвит её наружностью, жизнь дарует жена во Свет, в себе выносив мужественно да чрез муку порождая из чрева! Что стыдиться мне того, коль в одёже я женской?!.. То честью должно быть и вовсе!!.. — Да о том ли ты мыслишь сам? — покачал головой Кахир, — О величии жены ли ты мыслишь, когда в одёже щеголяешь женской? Промолчал Азазель покамест, глядя гневно на ифрита сдержанного, тяжко дышащий от злобы шибкой да пригнувшийся чуть, будто вот-вот вопьётся в горло змеёй ядовитою. — Тебе по нраву было, как тебя вожделели! — ткнул во сторону его Кахир пальцем сурово, грубо. — Я видел! И не нужно лгать! С коим видом ты ушёл с арены! Победителя была то поступь! Те осанка да взгляд торжествующие! — Какое тебе до этого дело?!.. — прошипел Азазель и вовсе, тараща очи бешено, разумеющий, что прав ифрит, да оттого лишь сильнее злящийся. — Поведение, недостойное мужа! — Отправляйся ты к Шайтану, хара!! — да и набросился Азазель резко на Кахира строгого, прыгнул разом, клинок изогнутый из всполоха дымового выхватив; но размахнулся Кахир немедля, воин закалённый, внимательный, да и ударом единым мощным отбросил от себя архидемона; во стену напротив Азазель спиною врезался, с размаху лютого, затылком ударился, рухнул наземь, подле стены той, зажмурив очи скорбно, встать попытался слабо, приподняв голову да упёршись рукою об пол, но да утратил сознанье от удара минувшего сильного, уронил подбородок на грудь. Вздохнул Кахир глубоко да мрачно, узрев картину сию безрадостную, постоял малость, раздумывая над всем случившимся; а после подошёл неспешно, нагнулся, взял Азазеля бесчувственного на руки, под спину да под бёдра нагие, да и донёс до ложа жёсткого, из ковров да тряпья соделанного, уложил мягко, головою на свёрток ковровый, подушкою этакой служащий. Выпрямившись да вздохнув по новой, оглядел Кахир тело архидемона стройное, полунагое во наряде восточном, на лик покойный поглядел засим, разглядев скорбь неявную в вертикальной морщинке меж чёрных бровей; да засим прочь направился, до выходу, отодвинул валун громоздкий, вышел вон, загородив проём снова, сел там же, подле стены справа, возложив на колена руки, да в потолок поглядел задумчиво, запрокинув ко стене голову. Да так сидел он время некое, о чём-то всерьёз раздумывая да раз за разом в голове прокручивая, как вьётся в танце силуэт стройный мужеский, не хуже девы извивает стан. — О, чушь какая-то... — выдохнул Кахир шёпотом, опустив голову да отерев дланью лик. — Что стряслось, мой дорогой? — заслышал он вдруг глас знакомый; воздел ифрит голову резко да и узрел, что стоит подле него Абдульфатах персоной собственной, в окружении охраны верной, глядит на него снисходительно, придерживаясь за пояс одёжи длинной, царственной. Встал Кахир немедля, выпрямившись, ответил ровно: — Да ничего, о хазретлери! Устал едва, да и всё. — Ну, славно! — не стал вникать Абдульфатах, поманил рукою, уходя по коридору дальше. — Пойдём со мной. Нахмурился Кахир, проследив за ним взглядом растерянным, да после и пошёл вслед за охраною рослой, надеясь мысленно, что в комнату его никто не вздумает лезть, — не принято такое было, но да мало ли!.. Да привёл Абдульфатах Кахира во покои свои роскошные; велика была сия пещерная комната, ложе обширное посередь присутствовало, из ковров да тряпья цветного, вдоль стен же злата груды были свалены, ламп да иной посуды нагромождения высились, шкур поболе наблюдалось на стенах; да вдоль стен сих мебель была деревянная, видать, награбленная когда-то из домов людских, — кровати две узких да лавки некие. Но не пустил Абдульфатах ифрита во покои эти, остановился во проёме дверном, покамест стража вставала окрест; да молвил, взглянув на Кахира с ухмылкой гадкой, облокотившийся о стену вальяжно: — Как там Багирочка? — Да-а... отдыхает, о хазретлери, — ответил Кахир смятённо, пред ним стоя да глядя в ответ сдержанно. — Славно, славно! — одобрил марид, поразмыслил о чём-то, да сказал после лукаво, слова растягивая, вновь воздев взгляд на ифрита да потирая подбородок пальцами: — От слова я своего не отказываюсь. Она твоя, воин мой верный. Хоть женись на ней, вижу, что по нраву тебе она точно. Однако... — воздел он брови многозначительно, — ...пусть ко мне придёт опосля отдыху. — З...зачем, о хазретлери? — вопросил Кахир, насторожившись заметно, да во груди нечто ёкнуло гулко. — Ну что ты как юнец, родной! — усмехнулся Абдульфатах гадко, по плечу ифрита хлопнув по-дружески. — Испробовать хочу твою девку! А потом уж — женись, не женись!.. Ну, ты понял. Передохнёт — ко мне веди немедленно. Я всё сказал. — Да и ушёл вглубь покоев, задвинув за собой плиту каменную. Опешил Кахир люто, впрочем, уразумевший всё и в зале тронном, при танце; стоял всё, однако, да глядел взором потерянным во плиту скальную, не в силах и с места сдвинуться. Да засим кое-как опомнился, пошёл прочь медленно, под ноги глядя разбито, задумчиво, да посуровел спустя минуту-иную, ускорил шаг. Да и не заприметил вовсе, что подслушал разговор сей Мустафа внезапный, мальчишка-силат, из-за угла коридора осторожно высунувшийся; и всё расслышал паренёк мордастый, весь разговор минувший от началу самого, да призадумался крепко, за стену обратно спрятавшись, прищурил очи жёлтые, глядя пред собой да в мысли, — а засим и побежал прочь куда-то, поспешил, замыслив нечто уверенно. ...Отверзнув валун обширный, прошёл Кахир в комнатку собственную, загородив опосля камнем скальным дверной проём; да узрел, что на боку ныне лежит Азазель, отвернувшись к стене, — видать, в себя уж пришёл, но отчего-то не спешит подниматься. Прошёл Кахир к ложу скудному, глядя на архидемона молча, опустился поблизости на ковры нагромождённые пёстрые, сел сбоку от Азазеля лежащего, облокотился о колена крепкие. — Жив? — вопросил он спустя минуту молчания общего. Но не ответил Азазель, руками себя обхвативший, без движения лежал он, изображая, видать, что не вернулся в сознание, да во стену глядел задумчиво, отрешённо, печально. — Не притворничай, — молвил Кахир спокойно, отвернувшись малость да подперев кулаком подбородок. — Доигрался ты, Хозяин Востока. Хазретлери тебя к себе требует. Уединиться для соития с тобою хочет. Прикрыл Азазель устало глаза на миг, и завидел ифрит вздох тихий, едва ли заметный, покачнувший собою плечо острое. Отвернулся Кахир снова, не дождавшись ответа никоего, — да однако услышал вдруг тихое, сдержанное, да исполненное горечи тайной: — Извечно жаждут поймать меня да посадить на цепь. Поглядел ифрит на Азазеля внимательно; тот не обернулся, не пошевелился нисколь, да во стену смотрел лишь, в камень скальный да пыльный. — Ловят, ловят... — продолжил говорить архидемон. — Да поймать не могут. Зачем я им... Что во мне?.. Не ведаю... Не имею я дома да крова, по Востоку скитаюсь извечно... А коли где я осяду — найдутся вновь, изловить устремятся точно. Да воздвигнуть бы крепость такую... чтоб ни один подступиться не мог... Ищу я Маср свой вечно... Но где же ты, где же, Маср души моей?.. Дом, где безопасно, покойно... где тебя возлюбили воистину... без жажды подмять да разрушить. — Замолчал Азазель на минуту иную, да добавил засим: — Впрочем... Лучше рождать во сердцах желанье... чем жалость. Да не понять тебе того, ифрит. Нахмурился Кахир, взирающий на Азазеля внимательно, да во груди продолжало тянуть да жечь, столь незнакомо для джинна да странно. — Ты не слышал меня? — вопросил он в итоге ровно. — Хазретлери тебя ждёт. Но ты не дева даже. — Да, может, то-то и кстати, — повернулся, наконец, Азазель, опёрся о локти, взглянув на Кахира с ухмылкою мрачной. — Ты вопрошал, зачем я здесь, друг мой? Так отвечаю теперь: пришёл сюда я да в плен вам сдался, дабы вызволить из темницы мужей да жён человечьих, увести отсель. А прежде — истребить вас дочиста, дабы боле не терзали люд оазиса, дабы росло их поселение скудное, облагораживало местность да процветало всё пуще. Нахмурился Кахир сурово, заслышав таковой ответ, растерялся малость, опустил взгляд. — Почему ты, демон, за люд беспокоишься? — вопросил он засим. — Потому как они души живые, жить стремящиеся не хуже нашего, и на житие прав у них не менее, — ответил Азазель уверенно. — Да потому как то возлюбленный мною народ. — Почему... ты рассказал мне об этом? — воздел на него Кахир взгляд. — Ведь я тотчас раздеру тебе горло. — Не разодрал же прежде. — Хмыкнул Азазель, сощурив очи. Ничего не смолвил ифрит на это, опустил взгляд снова. — Поведай, есть ли у тебя здесь близкие? — заслышал он вопрос затем, да ответил немедленно: — Нет. — Тебе по нраву здесь быть? — изогнул Азазель бровь чёрную. — Я... — прикрыл глаза Кахир, отвернулся. — Не ведаю. Я живу — да и всё. Живу там, где родился. — А как же матерь твоя? Ты сказывал. — Её люди убили давно. Для забавы. Хмыкнул Азазель понимающе, покивал с сочувствием искренным. — Тебе по нраву Абдульфатаху прислуживать? — Я... не думал об этом. — Так и самое время задуматься. — Сел Азазель неспешно, взглянув на платье пёстрое, на полу одиноко брошенное, засим сказал: — Веди же меня к возжелавшему. Не страшись, себя в обиду не дам. Порешу его прежде, чем до меня он коснётся. Возразишь мне, ифрит? Поглядел Кахир на Азазеля уверенного, растерянный напрочь, смятённый; да ничего не ответил, поднялся с ковров тяжко, прошёл до проёма дверного. — Пошли. — Молвил он гласом глухим, бесцветным, не взглянув на архидемона более. ...Облачённый во платье пёстрое, да с хиджабом белым, вкруг головы обмотанным, прошёл Азазель во покои Абдульфатаха вскорости, — отверз пред ним марид плиту скальную, ухмыльнувшись довольно, гадко, пропустил внутрь комнаты, взглянул на Кахира, что стоял по ту сторону, в коридоре пещерном, глядя в ответ мрачно, странно; да ничего не сказал ему Абдульфатах ухмыляющийся, плитою каменной отгородился прочно. Закрыв надёжно проём дверной, оборотился он к Азазелю немедленно; тот прошёлся подалее в комнату, грациозный, гордый, хиджабом прикрывающий лик; обернулся засим, взглянул на марида спокойно. — Проходи, проходи, Багирочка! — расплылся тот в улыбке лукавой, подходя поближе. — Присаживайся да вина отведай! — указал он плавно на ложе обширное посередь комнаты, из ковров соделанное; да близ ложа, на подставке вычурной, два кубка златых покоились совместно с бутылью винной. Ни слова не говоря покамест, опустился Азазель на ложе, на боку сев да опершись рукою об пол; марид рядом плюхнулся грузно, протянул «деве» бокал златой, исполненный вином багряным. — Откель же ты родом, красавица? — вопросил Абдульфатах непринуждённо, наблюдая за рукою стройной, взявшей кубок грациозно, плавно. — Неужель из Аль-Ахса, как прочие? — Нет, — ответил Азазель беспечно, приняв кубок, но не отпив и вовсе. — А откуда ж? Поведай! — воздел брови марид, приложившись к своему бокалу. — Из далей дальних, — сказал Азазель спокойно, наблюдая за ним внимательно да поджидая всё момент подходящий. — Как загадочно! Что же в далях тех? — Да много чего, хазретлери. — Кто ж научил тебя твоей строптивости? — поглядел на архидемона Абдульфатах лукаво, отставив кубок прочь да подавшись чуть ближе. — Жизнь научила, видать, — ответил Азазель, посторонившись малость. — А во постели, под мужиком, так же горда ты да несговорчива? — склонил Абдульфатах голову на бок, надвигаясь всё ближе. — Как знать, о хазретлери... — хмыкнул архидемон, заведя незаметно руку за спину, — да во руке той кинжал очутился вдруг вострый, волною изогнутый. — О, а узнать-то надо!.. — осклабился марид гадко, пожирая «деву» взглядом жаждущим. — Так узнай. — Сощурил очи Азазель коварно. — Ну, чертовка! — да и ринулся на архидемона Абдульфатах обширный, вскинув руки, дабы схватить да под себя подмять; да немедля замахнулся Азазель кинжалом вострым, вперёд подавшись да нацелившись распороть джинну горло. Но да тотчас узрел сие Абдульфатах, ибо, видать, инстинкты джиннов что у зверей диких; перехватил он немедля руку тощую, глаза вытаращив во гневе немедленном, сжал до боли, так, что вскрикнул Азазель кратко, горестно, изогнувшись да упёршись во грудь марида рукою свободной. — Это что за шутки?! — гаркнул Абдульфатах в лицо архидемону, кинжал выхватив да бросив прочь, покамест стояли они на коленах друг против друга, на коврах пёстрых. — Убить меня вздумала?! — выплюнул марид во гневе, пока силился Азазель бедный вырвать руку из захвата грубого, отпихиваясь от джинна отчаянно. — О, спесивица!! Живой ты из-под меня не вылезешь!!.. Да и осёкся он вдруг, глаза выпучив: ибо ятаганом изогнутым рассекло ему голову надвое, да засим и срубило разом, - с чавканьем крови излившейся во сторону глава немедля съехала, покатилась по коврам разложенным. Захрипел Азазель от ужаса, узрев внезапность этакую, немедля вскочил на ноги да отшатнулся прочь, ибо рухнул навзничь Абдульфатах обезглавленный, пал мешком на ковры обширные. Да и завидел Азазель в тот же миг, чьих рук это было дело: стоял позади убиенного Мустафа-силат, дыша тяжко да судорожно, таращился на Азазеля дико, не ожидавший, видать, что сумеет всерьёз. — Я смог!!.. Я смог!!.. — воскликнул он хрипло, отирая пот со лба рогатого, покамест глядел на него архидемон опешивший, не разумея, что и делать надобно. — Я под кроватью прятался!.. Эта тварь подохла!! Теперь я тут главный!! Он не тронул тебя, пантера?!.. — подался Мустафа к «невольнице», перешагнув небрежно чрез кровавую лужу. — О, теперь ты моею будешь! Да ведь?! Да ведь?!.. — Да вы задрали!! — воскликнул вдруг Азазель, не совладав с собою; сорвал хиджаб он с лица, таращась на мальчишку бешено, и вскрикнул тот, узревший лик мужеский да с бородою чёрною, возопил, отшатнувшись дико: — А-а-а!! Бородатая баба!!.. Да ворвался вдруг во комнату сию, отшвырнув прочь плиту скальную, Кахир внезапный; остановился сходу, узрев, что стряслось, на Азазеля поглядел серьёзно. — Я всё решил, — сказал он твёрдо, сжав кулаки. — Я помогу тебе люд пленный вывести. Взглянул на него Азазель растерянно, брови подняв, — да и улыбнулся тепло, сощурив очи тёмные. ...Оставив во покоях кровавых Мустафу рыдающего, бросились прочь Азазель да Кахир по коридору пещерному, да переменил архидемон наряд свой женский на тот, в коем пришёл он в оазис пустынный, — на кандуру с накидкой да на куфию белую. — Сколь непривычно видеть тебя в одёже мужеской, — усмехнулся Кахир сдержанно, узрев перемену этакую. — Ты скажи лучше... — молвил Азазель с ухмылкою, — ...сколь ифритов в общине вашей? — Да один я только. — Весть благая... — Что делаем далее? — Мне истребить всю общину надобно. — Тогда в зал тронный нужно! Там соберём большинство! — Машаллах! Ум украшает мужа!.. А джинны местные тем временем волноваться начали, неладное нутром почуяв; охрану, павшую от руки Кахира, подле покоев Абдульфатаха завидели, всполошились, гурьбой ввалились во комнату, кровью залитую; да там уж ждал их Мустафа-силат, навстречу к ним выбежал, взмахнув руками с притворной скорбью: — Беда, братья, беда-а!.. Негодяи, преступники!.. Хазретлери скончался, убили его бесчестно, подло!.. Да пред тем, как почить, вверил мне он престол! — Тебе? Силату? — усомнились джинны. — Да не бывать тому! Престол занимает сильнейший! Отстоять трон силёнок хватит? — Я... — да и смешался Мустафа, потупился, разумея, что слаб немыслимо. — То-то! А вероломников, убивших хазретлери не во схватке честной, прилюдной, ждёт расплата! Кто такие, молви! — Ифрит Кахир да его наложница... — пробормотал мальчишка понуро. Да и ринулись прочь джинны жуткие, по коридору устремились вперёд, сбирая попутно собратьев по души убийц бесчестных. А Азазель да Кахир до зала тронного добрались тем временем, разумея, что за ними погоня; посередь остановились, по центру, спина к спине единовременно встали; да и высыпала за ними следом толпа джиннов обширная, страшная: будто волною единой нахлынули духи злобные, рассредоточились вдоль стен пещерных, во круг плотный объяв беглецов. — Я сберу все свои силы... — молвил Кахир, наклонившись чуть к Азазелю. — Потому как не выстоять нам супротив такого количества долго. На один удар сил моих достанет. Не отходи от меня ни на шаг. Усмехнулся Азазель, кивнул, глядя гордо на джиннов окрест, что надвигаться постепенно начали, скаля клыки звериные да ощетинив вострые когти. — Скорее, друг мой, — молвил он спокойно. — Все уж в сборе. Да и воздел Кахир руки сильные резко, оскалившись, напряг мышцы могучие; воссияли вдруг златом пронзительным витиеватые символы, испещряющие стан да лик, да и глаза засияли не менее, ослепили сим светом джиннов; всю мощь духовную собрал в кулаках воздетых Кахир, содрогая загудевший воздух, — да и раскинул разом руки во стороны, обдав волною воздушной окрест. Светом яростным златым озарило вокруг всё, сбило с ног джиннов страшных, разрывая на части; да задрожали своды пещеры скалистой, закрошился потолок каменный, заходили ходуном и стены. — Чёрт! Назад!! — рявкнул Кахир, подхватив Азазеля на руки да на плечо закинув, столь быстро, что не успел ахидемон и возмутиться-то, воздев удивлённо брови; кинулся ифрит прочь немедля, избегая глыбы массивные, что обрушиваться наземь одна за одною начали; да в коридор дальний выскочил Кахир во момент последний, рванулся, прыгнув, наземь грохнулся слёту, Азазеля не удержав во падении; рухнул наземь архидемон, кувырком проехался, руками закрывшись поспешно; а зал тронный да коридоры ближние завалило с грохотом лютым камнями надёжно, наглухо, ни малейшей не оставив лазейки. — Хозяин Востока!! — заслышал Азазель оклик Кахира; воздел голову, вниз ликом павший, да и узрел, что из коридора иного несутся к ним джинны оставшиеся, не шибко много их, силатов синих. — Мой черёд! — да и вскочил тотчас Азазель резво на ноги, кинжалы выхватил, волною изогнутые, да и ринулся на джиннов бесстрашно; приподнявшись с земли пыльной, заваленной обломками камня скального, опёрся Кахир о колено, откашлявшись, да смотрел завороженно, как рассекает Азазель кинжалами глотки силатам, скачущий меж джиннов легко да ловко, будто пёрышко, парящее в воздухе да под порывами ветра клубящееся. Да покончено было с силатами вскорости; распались дымом тела рассечённые, и остановил Азазель свою прыть, опустил кинжалы, обернулся на Кахира, дыша часто от битвы неистовой. — Ты и сражаешься так, будто во танце вьёшься, — молвил ифрит сдержанно, подымаясь на ноги. — Что, не по нраву и это? — осведомился Азазель лукаво, устремляясь по коридору прочь да взметнув полы накидки коричневой. — Нет, отнюдь. — Мотнул головою Кахир, нахмурившись да за ним последовав. — То... занятно по-своему. Ты ловок, Хозяин Востока. Прими же моё восхищение, уважение к мастерству от воина. — Не время почестям, друг мой, — ответил Азазель на это. — Веди меня к пленникам. Засим, добрались до клетки известной, до темницы прочной, что без стражи стояла ныне; да волновались в ней узники, чрез прутья решётки поглядывали, ибо слышали грохот минувший, содрогнувший все недра скальные. — Спокойно, братья да сёстры! — окликнул их Азазель, убрав кинжалы во всполох да встав поблизости. — Я пришёл вас вызволить. — О, великий сайид! Он пришёл, он сдержал своё слово! — воскликнули те девы да юноши, что ведали о задумке архидемона. — Ты и впрямь сумел, господин! — взялась за прутья Камила, поглядев на спасителя нежно. Да отверз тем временем решётку Кахир, не имевший ключа, но с петель её сорвавший попросту; да высыпали из темницы невольники, кто пободрее, кто — едва не падая, изнурённые пленом долгим, во лохмотьях да шрамах многих. Окружили девы да юноши Азазеля немедля, воздели руки, благодарностями осыпать затеяли, обливаясь слезами счастья. — О, обождите чествовать! — осадил их Азазель, вскинув руку серьёзно. — Друг мой, — обратился он к Кахиру, что во стороне стоял чинно. — Не припомню я, так подскажи ты: во какой стороне выход будет наружу да из скалы сей? Помолчал Кахир, обратив на себя взгляды множественные, да засим и ответил мрачно: — В той стороне... коридоры до коей засыпаны камнем отныне. Застыл Азазель на месте, растерявшись малость, вопросил, сдвинув брови взволнованно: — Все ль засыпаны? — Все, — кивнул Кахир сдержанно. — Не ожидал я такого исходу. Встревожились девы да юноши, зашептались, заахали. — Скала сия — что лабиринт великий, — добавил ифрит, глядя на Азазеля растерянного. — Испещрена ходами несметными. Да выходы должны быть иные, ибо пещер, что выводят наружу, несколько. Но я не ведаю пути до них. Наугад нам идти придётся. — Что ж... — опустил Азазель взгляд серьёзный, хмурясь. — Движение — сила, медлительность — гибель. Я поведу свой народ вглубь скалы. Освещай незрячим путь во тьме, коль разумеешь в созидании света. Кивнул Кахир послушно, взмахнул рукою, длань раскрыв уверенно, — да забился над дланью его, в когтистых пальцах, огонёк пронзительный, такой же точно, что по углам сего помещения вились, да лишь цветом от них отличный, ибо жёлтым был. — Все ль во здравии? — осведомился Азазель ровно, окинув взглядом люд измученный. — Идти сможем, — ответил за всех некий юноша, на товарищей поглядев засим, что покивали согласно. — Веди нас, о Шайтан сайид, — добавил невольник печально. — Коль Аллаху на нас всё равно. Так, повёл Азазель уверенно за собою двадцать шесть невольников, устремившись по коридору пещерному вглубь скалы прямиком; да освещал Кахир путь во темноте незрячим, вторым идущий, опосля архидемона. И долго шла сия процессия по коридорам несметным, порой прерывая ход на минуту-иную, ибо уставали идти девы многие, выбивались из сил и юноши. Да во походе безрадостном минули, видать, сутки целые; окликал люд Азазеля серьёзного, впереди идущего да покачивающего полам накидки, взывал к архидемону жалобно, будто нет боле сил да поспать ныне надобно. И сжалился Азазель в итоге, объявил привал на ночлег; в коридоре широком некоем обосновалась сия компания, разместился люд на полу да подле стены скальной, ко сну приготовился; Азазель же ко стене присел, во стороне от люда, костерки развёл прежде для себя да для народа озябшего, ибо в недрах нынешних скальных оказалось весьма прохладно. Поставив пред собой посох дорожный, что прежде явил из дымового всполоха, на огонь невеликий глядеть Азазель затеял, о своём размышляя о чём-то да скрестив по-турецки ноги; да воздел взгляд засим, ибо подошёл к нему Кахир неспешно, сел поблизости, напротив да правее чуть, отпустив огонёк жёлтый порхать по пещере свободно. — Люду пища нужна, — молвил ифрит спокойно, глядя на архидемона пристально. — Увы, — склонил голову Азазель на бок, вздрогнув куфией длинною. — То не могу я им дать. — Разумею, — кивнул Кахир, помолчал малость, наблюдая, как танцуют всполохи языков пламенных в очах тёмных, жгучих не менее; засим сказал: — Но мне рассказ ты дать способен. Усмехнулся Азазель мирно, слушая, как потрескивает огонёк костерка невеликого, ответил: — Вопрошай, что тебя волнует. — Зверь да Святость, — молвил ифрит немедля. — Что они есть такое? Да почему в душе разумной друг с другом бьются? — Зверь — дурное, к разрухе влекущее, — ответил Азазель, наблюдая костерок танцующий. — То суть незримая души живой, жаждущая жить во грехе. Грех — деяние, направляющее душу к погибели, к разрушению себя да мира. Зверь терзает, губит, рушит, жаждет власти над сущим, над ближними. Зверь — дурное деяние, скверный помысел, его кормит зло всяческое, что руками соделано нашими. Святость — то, что ему супротив, суть вторая. Благое деяние, благо. Рост духовный, любовь, созидание. Стремление пожинать добро. А друг с другом в душе разумной оттого они бьются... что душа разумная невозможна без одного иль второго. Чрез благое познаём мы дурное, чрез дурное благое изведаем. А в единстве они есть гармония, не могущая быть частичной. — Я не уверен, что хочу разрушать, — молвил Кахир задумчиво. — Не разрушай. — Но я зверь дикий. — Зверь дикий бывает святее, чем иной святоша названный. — А коли зло пожинать, не добро? — Мир рухнет. Скорбь преисполнит сердца. — Я не хочу, чтоб мир рухнул. — Пожинай добро. И тогда мир останется крепок. Помолчал Кахир малость, наблюдая за очами тёмными, что любовались спокойно пламенем костерка невеликого. — А что такое любовь? — вопросил он в итоге. — Величие души человеческой, — ответил ему Азазель. — Да и иной разумной. Аллаха глас в сердце каждом. Жизни смысл, наиглавный самый. Та материя, единственно верная, из коей всё сущее соткано. — Не понимаю, как это? — Это благо над всеми благами. — Даже коли дарует боль? — Разумеется. То болит неравнодушное сердце, живое, чувствующее. — Ты любил кого-то? Улыбнулся Азазель мягко, не отводя взору от костерка потрескивающего, ответил мирно: — Я люблю весь мир. Он прекрасен немыслимо. Совершенство созидательной мысли. Многогранный, неизмеримо сложный, бесконечный в своих проявлениях. — Ты чудной и впрямь, — покачал головою Кахир. — Сам же молвил, что извечно тебя изловить пытаются да на цепь посадить надёжно. Как ты можешь любить сей мир, когда к тебе он столь враждебен? — А люблю, всё одно. В нём же всё неимоверно чудесно. Жаль, что иной уразумеет сие тогда лишь, когда утратит навеки. Хмыкнул Кахир, наблюдая Азазеля мудрого, да сказал засим ровно, потребовал: — Покажи мне следы от крыл. Воздел на ифрита взгляд Азазель немедленно, посмотрел так с минуту, растерянный. — Что на спине твоей должны быть точно. — Добавил Кахир, не отводя взгляду. — Недопустимая просьба, друг мой, — ответил Азазель на это сдержанно, вновь на пламень костерка поглядев да нахмурив чуть брови чёрные. — Точно требовать наготы сторонней. — Да что во шрамах этих? — не разумел ифрит несведущий. — В них — обнажённое сердце, — воздел на него взгляд архидемон серьёзный. — Что сокровенней, чем нагота телесная. — Я готов к наготе сердечной, — отозвался уверенно Кахир. — Не разумеешь ты, о чём говоришь. Нахмурился Кахир, ибо и впрямь не разумел сполна, призадумался, взор опустил. — Коль обидел, Хозяин Востока... — сказал он в итоге хмуро, — ...Так не хотел всерьёз. Улыбнулся мягко Азазель, узрев лик угрюмый, смолвил, на земле да на боку укладываясь, лицом ко стене пещерной: — Я не обидчивый, друг мой. Да запомни всего лишь, что нельзя требовать у души живой обнажить свою тягость сердечную. Сама всё расскажет, коль узрит, что не будет осмеяна да ранена, что не впустую прозвучит сокровенность. Вздохнул Кахир, взглянув на архидемона, почивать приготовившегося, ничего не сказал; да ещё долго сидел близ костерка потрескивающего, наблюдая, как вздымаются во сне размеренно плечи тощие под тканью кандуры с накидкою. ...Опосля сна недолгого, затушив костерки, повёл Азазель всех далее, из коридора широкого в иных множество. Да сим образом длилось странствие это дней количество некое, неизвестное, ибо тянулось время безбожно медленно; изнурённый без еды да воды, едва ли во здравии, тащился за архидемоном люд бедный, утративший надежду всяческую на то, что отыщется выход желанный из лабиринтов скалы роковой; в обмороки голодные девы да юноши порою падали, обессилившие немыслимо, взывали к Аллаху в молитвах безмолвных, воздевая взгляд очей заплаканных; а вскорости, опосля очередного привала, не поднялся с земли один юноша, исхудавший, с щеками впалыми, — испустил дух, привалившись к стене одиноко. И всполошился люд пуще прежнего, воззвали несчастные к Азазелю, протянув к нему руки: — О, Шайтан сайид!.. Ты обещал, обещал спасение!.. Но мы гибнем!.. Да лучше б не приходил ты и вовсе!.. — Халас! — бросил Азазель раздражённо, взмахнув рукою; против люда стоял он, издали на почившего глядя. — Я выведу вас отсель, — сказал он строго, окинув юношей да дев взором твёрдым. — Дорогу да осилит идущий! — Тебе легко! — воскликнул вразнобой люд несчастный. — Ты ни глада, ни смерти не ведаешь! Ты без устали вперёд идёшь! А мы слабы! Мы умираем с голоду! — Вы сильны. — Ответил Азазель мрачно. — Боритесь с гладом. Дух сильный одолеет тело. — Нет, Шайтан сайид, — покачал головой некий юноша. — Мы в телах наших заперты, мы подчиняемся законам телесного. — Воля выше закона всякого, — бросил архидемон злобно, отвернулся с досадою, взметнув полы накидки коричневой. — Я иду далее, — сказал он засим под взором Кахира сдержанного, что во стороне стоял, наблюдая. — А вы, коль столь ничтожны, оставайтесь на месте да подохните шакальём трусливым. А коль венец вы творенья и впрямь, так за мною следуйте. Либо выход отыщете, либо падёте, но в пути хотя бы, до последнего с судьбой сражавшиеся. Сказал так — да и пошёл прочь уверенно, опираясь о посох дорожный. Зароптал люд измученный, друг на друга поглядывая, вослед архидемону посмотрел нерешительно. Да первою Камила вышла, шагнула от стены, воздев взор уверенный, твёрдый, за Азазелем пошла решительно. А за нею спустя минуту-иную и люд потянулся прочий, вереницей устремился нескладною. ...Останавливались путники часто на привалы недолгие, ибо сил уж никоих не было; да покамест отдыхал народ, садился подле Азазеля Кахир, просил разнообразное сказывать. И за время привалов сих многое ему архидемон успел поведать, о мире, о Вселенной, о Господе; запомнил Кахир отличие добра от зла, внимательно Азазеля слушающий, но отвлекался порою на очи тёмные, жгучие, что волновали нещадно сердце; на уста архидемона мудрого смотрел ифрит, на профиль гордый с выдающимся носом, на брови подвижные чёрные, на выразительность богатой мимики; руками худыми любовался Кахир, что во рассказах порхали по воздуху, ибо жестами был Азазель красноречив не менее, чем речью эмоциональной да чувственной; на всего Азазеля смотрел ифрит внимательно, с любопытством разглядывал, терзаясь сердечной жгучестью, — да и хотелось немыслимо рвануться разом, схватить, сграбастать, будто зверь то добычи жаждал, изнывая от глада лютого. А вскорости, опосля очередного ходу, вывел Азазель двадцать шесть невольников во пещеру просторную некую; и ахнул люд изнурённый немедля, ибо завидели все, что впереди озерцо невеликое гладью водною блещет, невесть откуда и взявшись в недрах самых глубин скалы. Разом ринулся люд к воде живительной, дабы напиться вдоволь, прямиком в одёже ворвались в воду девы да юноши, плеск подняли дикий, воздевая воду в дланях да устами приникая жадно. — Молвишь, будто и впрямь не ничтожны? — усмехнулся Кахир, подле Азазеля встав; архидемон глядел на люд издали, опираясь на посох витой. Хмыкнул Азазель, наблюдая, как хлебает воду люд обезумевший, дикий; да ответил: — Не их вина, что заточили их во законы телесности. Пойдём во пещерку соседнюю, не будем мешать. Да и впрямь устремились Азазель да Кахир до соседнего грота, правее; миновав проход арочный скальный, очутились в помещении просторном, с минувшим сходном, да с озерцом невеликим вдобавок, по руку левую оно поблёскивало. — Откель здесь вода, интересно... — молвил Кахир задумчиво, окинув взглядом озерцо чистое. — Земля наша тайнами полнится, — улыбнулся Азазель, на брегу сев да ноги скрестив по-турецки, отложил во сторону посох. — Красив вид пещерный, — подошёл к воде ифрит ближе, остановился подле. — Не замечал я прежде, — воздел он взор, рассмотрев своды скальные. — А ныне будто взглянул впервые. Обернулся он к Азазелю, статный торсом мужественным, плечистый, сильный, узрел, что смотрит на него архидемон задумчиво, с тоскою странной во глазах выразительных. — Что глядишь на меня, Хозяин Востока? — вопросил с ухмылкою Кахир. Усмехнулся Азазель, сощурив очи хитрые, отвернулся, качнув куфией белою. — Молчишь, лукавец, — хмыкнул ифрит с интересом. — О, немерено в тебе загадки. Да опосля слов сих нагнулся внезапно он, снял шаровары синие, наземь сбросил, обнажив чресла крепкие без стыда да стеснения всяческих; завидел это Азазель краем глаза, поднял брови, смутившись малость, да ничего не сказал, отвернувшийся. А Кахир в воду прошёл тем временем, на глубину устремился, нырнул вскорости, ибо глубь там оказалась порядочная; спустя время некое объявился снова, встал в воде по колено, убирая дланью со лба капли множественные, струящиеся на строгий лик; да молвил мирно, обсыхая быстро, ибо горяч был кровью звериною: — Искупайся со мною. Улыбнулся Азазель, опустив взгляд, ибо доселе взглянул на ифрита. — Нет, друг мой, — ответил он мягко, лукаво. — Ведь обнажить мне нужно будет спину. — Так обнажи. — Склонил голову Кахир на бок, наблюдая за ним внимательно, неподалёку стоящий, напротив. — Ты опять об этом. — Нахмурил Азазель брови малость. — Не бывать тому. — Но тебе я не враг. — Коль не враг — не настаивай. — Но я хочу узреть. — Нахмурил брови Кахир суровый. — Не разумею, отчего столь велико желание это... — поднял голову Азазель в итоге, поглядел на ифрита с опаскою. — Но не по нраву мне твоя настойчивость. Не учили тебя обращаться с сердцами чужими... То я ведаю. Так говорю: осторожнее будь. Сломать — то быстро, да починить не всегда возможно. Хмыкнул Кахир, наблюдая очи серьёзные, поглядел так с минуту, а после сощурился хитро, нагнулся разом — да взмахнул руками сильными, волною воду взметнул, накрыл сим валом Азазеля опешившего, глаза округлившего дико; разом обрушилась волна на архидемона бедного, с головою накрыла, до нитки вымочила. — Да что ж ты делаешь, сын собаки!!.. — рявкнул Азазель истерично, злобно, отшатнувшись прочь; вскочил он на ноги, встряхнув руками да взглянув на одёжу вымокшую, на ифрита воззрился в ярости, сорвав с головы куфию, сплюнул ядовито, грубо, потрясая платком в кулаке: — О, ибн харам!! Куль хара!! Элиф аир аб тизак!! Захохотал Кахир звучно, поставив руки на пояс да покачав головою. — Ну и словечки ты ведаешь, Хозяин Востока! — произнёс сквозь смех он с укором. — А доселе как улыбался невинно! — Ты на кой это соделал, юродивый?! — воскликнул Азазель беспомощно, бросив куфию наземь да накидку с себя сорвав. — О, сколь неприятно!! Сколь гадко!! Я насквозь вымок!! Посмотри, что наделал ты!!.. — развёл он руками, нагнувшись, по бёдрам себя хлопнул горестно, ибо объяла стан его тесно кандура намокшая, прилипла тканью к худощавому телу. Воздел Азазель засим голову, вне себя от расстройства, — да и осёкся, насторожившись разом; ибо смотрел на него Кахир странно, пристально, пожирал взором жутким, звериным. — Э... — выдавил Азазель кратко, выпрямляясь медленно да взгляду не спуская с ифрита. — Теперь рубаху снимай, коль вымок. — Велел Кахир уверенно, глядя в очи напуганные. — И не подумаю... — ответил архидемон на это, попятившись малость да ощущая, как забилось во груди беспокойно сердце, встревоженное взглядом страшным. — И вновь строптивый. — Ухмыльнулся ифрит опасный. — Сколь же это прелестно воистину. Да и кинулся он немедля зверем диким, оскалив клыки да ощетинив когти вострые; ринулся прочь от него Азазель перепуганный, исчез во всполохе дыма чёрного, из песчинок состоящего множественных; но да и джинн обратился вослед песчаным всполохом, настиг собою, не дал уйти, сбив полёт; да посему вновь возник Азазель из дыма, вперёд рванувшись беспомощно, — но да рухнул наземь, погребённый под Кахиром статным, что за шкирку его схватил, вдавив в землю, да сорвал с него с треском кандуру вымокшую, вспоров когтями вострыми, донага раздел разом. Забился под ифритом Азазель бедный, вцепляясь пальцами в землю, обернулся горестно, прижатый прочно; а Кахир на спину его обнажённую глядел ныне, на четыре рубца продольных, кои спрятать пытались, видать, за рисунком коричневым да обширным, за узором извилистым, точно на капюшоне у кобры. — Совершенство... — выдохнул Кахир, взглядом пристальным в рубцы эти вперившись. — Пусти!.. — взмолился Азазель сдавленно под рукою его, дрожа мелко да противясь отчаянно. Перевёл на него ифрит взор туманный, на лик поглядел внимательно, на профиль точёный да стройный, прижатый к земле каменистой; на то поглядел, как вцепляются в землю пальцы когтистые, загребая судорожно, как изгибается стан худощавый, стройный, напрягающий мышцы под кожею гладкой, цвету песка пустынного. Да и ни слова не сказал более Кахир, ничего не ответил: рванул он к себе Азазеля скорбного, объяв руками обеими, покамест противился тот люто, отпихиваясь да извиваясь точно змея песчаная; поднявшись на ноги, сходу вжал его Кахир во стену скальную, развернул кое-как, ибо норовил всё архидемон отчаянный выскользнуть, царапаясь точно кошка дикая; к себе лицом повернул его Кахир, схватив за горло напряжённое рукою правой, и вдохнул Азазель испуганный хрипло, стиснув длань его руками обеими да сорвать с шеи силясь; подхватил ифрит архидемона под бедро правое, воздел ногу ему повыше, собой вжимая во твердь стены да сопротивленье его неистовое сдерживая, — да и вдавил себя после, вторгся безжалостно, единым с ним воцарился грубо. Зажмурился Азазель от боли, застонав надрывно, горестно, вцепился когтями люто в запястье руки сильной, сдавившей горло нещадно; толчком мощным вогнал себя Кахир глубже, содрогнув стан худой да заставив под собою выгнуться, взглядом жадным в лик скорбный воззрился, зачиная движение грубое. Судорожно ловил ртом воздух Азазель печальный, под толчками неспешными корчась, стонал мучительно, сдавленно, скребя когтями по руке ифрита; открыл глаза он несмело, взглянул чрез прищур горестный на лик Кахира грубого, нависший в близи страшной; да лишь пуще вдавил себя ифрит в архидемона, узрев очи тёмные, исполненные боли немыслимой, выпустил горло несчастного из пальцев когтистых да сильных, да вместо того тотчас за власы на затылке стиснул, запрокинул Азазелю голову; упёрся тут же архидемон стонущий во плечи джинна руками дрожащими, слабыми, отпихнуть от себя попытался, изгибаясь от боли тягостной под поцелуями жадными да порываясь из захвата вырваться, — но лишь сильнее начал двигаться Кахир, быстрее, резче, во стену скальную вжимая жертву без всякой жалости да раздирая до крови спину стройную о камень твёрдый. Всё пуще распалялся Кахир жестокий, будто зверь какой дикий и впрямь, ласкал жадно, терзая когтями вострыми, клыками впивался во плечи, дрожащие под укусом всяким; извивался под ним Азазель жалобный, роняющий слёзы со щёк стройных, вырывался люто, лишь боль ощущая единственную, но не мог супротива должного рукам оказать могучим, рыдал сквозь стоны хриплые сдавленные, порой и вовсе на крик срывающиеся. Развернул его рывком Кахир вскорости, наземь бросил с силою, вниз ликом, нагрянул сверху; хотел было броситься прочь Азазель окровавленный, да не смог, ибо длань когтистая вдавила голову его в землю твёрдую, — на коленах поставив так архидемона бедного, кверху задом хвостатым, продолжил ифрит соитие, всем весом шибким навалившись безжалостно да опершись оземь рукою левою. Содрогался Азазель заплаканный под толчками мощными, частыми, зажмурив очи скорбно да вдыхая пыль земли каменистой; да ломило колена нагие, до крови истирало всё пуще, а нутро будто и вовсе раздирало на части страшно, сотрясало люто, нестерпимо да тягостно. Но не молил Азазель, не взывал о пощаде, стонал лишь сквозь слёзы скорбно, ощущая, что пуще нутра терзаемого сердце бедное мучилось, обнажённое вероломно ныне, пылало ядом унижения жгучим, на пару с жаждой больною, отчаянной. А Кахир сверху зрил пристально, дикий оскалом звериным да жутким, пожирал сим взором иссечённую камнем скальным спину, израненную, кровью измазанную, с тетрадой шрамов от ангельских крыл; и долго ещё терзал он Азазеля бедного, бросал, обращал как вздумается, набрасываясь да рыча глухо сквозь оскал опасный, клыками вострыми до крови впивался, вонзал когти, раздирая кожу цвета песка пустынного, давил, сжимал за бёдра дрожащие, насаживая на чресла крепкие да лишь глубже вожделея вдавить себя, сполна возобладать над жертвою. Да и не слышали девы да юноши сей страсти жуткой, что услаждались водой живительной, — лишь Камила ощутила неладное, из воды вышла вскорости, подошла осторожно ко входу в пещерку соседнюю, из-за стены заглянула робко; а завидев немыслимое, ахнула тихо, прижав длань к устам, отошла назад — да ничего не сказала собратьям, оповестив лишь спустя время некое, что нельзя во грот соседний ходить. ...Закончил Кахир вскоре с рыком тихим, глухим, упёршись во твердь земную руками, по бокам от Азазеля скорбного; выдохнул шумно, тягостно, глаза закрыв да запрокинув голову медленно, напряжённый мышцами сильными, гудящими в неге сладостной. А засим вдруг и опомнился разом, очнулся будто, переменившись взглядом, опустил голову; да и узрел Кахир, будто впервые и вовсе, Азазеля измученного, на животе под ним лежащего ныне: без сознания был архидемон, спокойный ликом печальным, в пыли да крови перепачканном, с устами разбитыми, с кровоподтёками на скулах стройных; покойны были руки бессильные, прежде царапавшие когтями твердь земную отчаянно, да на боку лежала голова рогатая с растрёпанными власами тёмными; в синяках лиловых был стан худой обнажённый, во ссадинах, во кровавых следах от когтей; багровела кровью и спина разодранная, осквернённая грязью да пылью. Выдохнул Кахир судорожно, узрев картину страшную этакую; округлил глаза испуганно, протянул руку дрогнувшую, потрепал Азазеля за плечо поспешно. — Нет!.. — сорвалось с уст ифрита отчаянное; отпрянул от Азазеля он резко, на коленах сев, вскинул руки да воззрился на длани собственные, на когти, во крови испачканные, будто напрочь не веруя, что соделал такое всерьёз. Вскочил на ноги Кахир засим, вне себя от ужаса, прочь куда-то ринулся, в сторону, ко стене самой дальней; там пал на колена он снова да пред булыжником неким, схватил иной камень крепко, возложил на булыжник ладонь, расправив пальцы дрожащие, — да и обрушил камень грубый на когти свои с криком яростным, раз за разом воздевая руку, до крови разбивая отчаянно. Пришёл в себя Азазель тем временем, открыл глаза, пред собой устремив взор измученный; пошевелился засим, поморщившись, приподнялся слабо, опираясь локтями оземь да изогнув стан худой; да после отполз потихоньку ко стене скальной, привалился плечом, на боку сел, поджав под себя ноги, запрокинул ко стене той голову, дыша изнурённо, тяжко. Воздев руку слабо, коснулся архидемон живота своего стройного, прижал длань скорбно, пальцы сжав когтистые, да глядел пред собою потерянно, не роняя слёз более, кои обсохли давно, да дорожками бледными остались на щеках точёных, во крови да пыли измазанных. Так сидел Азазель время некое, ни о чём и вовсе не думая да ощущая лишь, сколь страшно ноет от боли всё тело истерзанное, будто рана одна кровавая, обессилившее, едва ли живое и вовсе; закрывал он глаза поминутно, будто мысля вновь кануть в забытье, да живот стройный всё дланью придерживал слабо, ибо ядом боли лютой истекало нутро разодранное, растревоженное вторжением зверским. Да тогда лишь хоть малость какую Азазель опомнился, когда рухнул пред ним на колена, напротив, Кахир отчаянный, воздев руки к архидемону скорбно; и завидел Азазель, скосив взгляд измученный, что во крови страшной пальцы дрожащие мужеские, истерзанные камнем вострым, без когтей звериных отныне, обломанных кое-как под корень. — Я отринул когти!!.. — проговорил вполголоса Кахир, взирая на архидемона горестно. — И клыки, видит Бог, отрину! Да не берёт их камень!.. Да ничего Азазель не ответил, не переменился в лице никак, отвёл взгляд обратно. — Прости меня, Хозяин Востока!!.. — покачал головою Кахир, в лик бесчувственный отчаянно вглядываясь. — О, прости, молю, прости меня!!.. — Ты обнажил моё сердце силою да растерзал его в клочья, — молвил Азазель бесцветно, тихо, пред собою глядя потерянно. — Сломать — то всегда легко... Да не починишь потом и вовек. — Я не ведаю, что нашло на меня, о Великий!!.. — прижал длани дрожащие ифрит ко груди в сердцах. — Будто разом попутал Дьявол!!.. Молю, прости!!.. Да никогда, никогда отныне я тебя не коснусь и вовсе!!.. О, Шайтан!.. — опустил он голову, зажмурив очи горестно. — Что же я наделал!!.. Как искупить мне вину?!.. — вновь воздел взгляд Кахир на Азазеля измученного. — Что соделать мне надобно?!.. — Всё, что хотел, ты уже соделал. — Ответил Азазель равнодушно. — Нет! О, нет!!.. Я... — мотнул головой ифрит, взгляд отведя, да вновь воззрился, отныне — уверенно. — Я служить тебе буду!!.. Я слуга твой отныне, а ты!.. Ты — мой повелитель!!.. Я... — подполз он на коленах поближе, всплеснув руками кровавыми. — Помнишь, молвил недавно ты... о такой прочной крепости... что оградит тебя ото всех, кто покорить тебя себе стремится!.. О, я клянусь!.. Я воздвигну тебе такую крепость, коей мир ещё доселе не видывал!!.. Я вызволю нас отсель!!.. Лишь скажи, лишь скажи, господин!!.. — Что сказать?.. — вопросил архидемон безучастно, тихо. — Прикажи мне стать рабом твоим!!.. Помолчал Азазель малость под взором Кахира горестного, да засим и смолвил вполголоса: — Заклинаю, ифрит, да приказываю: стань слугой моим на веки вечные. — Я слуга твой на веки вечные, — склонил голову Кахир серьёзно. — Покорен воле твоей, повелитель. Да и шикнул затем он кратко, поморщившись, опустил взор; а на запястье руки левой символ проступал златой да извилистый, будто кинжалом кто вострым вырезал прямиком на коже, до крови и вовсе, что закапала наземь редко. Сжал кулак Кахир уверенно, глядя на символ, исполненный мощи новой, удвоенной службою вверенной; поднялся ифрит немедля, прекратив стенать да вновь строгим представ отныне, до воды озерца воротился, надел шаровары, накидку коричневую с земли поднял, вернулся к Азазелю истерзанному; укутал его Кахир в сию одёжу плотно да на руки поднял бережно, прижав к себе чутко, серьёзно; не возразил Азазель, казалось, не обратил и внимания, лишь прислонился щекою ко груди ифрита, не воздевая взгляда. Да и пошёл прочь Кахир статный с господином на руках сильных, из грота вышел в пещеру ту, во коей отдыхал люд ныне, по брегу рассевшийся; завидели девы да юноши ифрита высокого, испещрённого царапинами многими, оставленными когтями чёрными, растерялись, узрев Азазеля истерзанного, накидкою плотной укрытого; да Камила поджала губы скорбно, поднялась с собратьями на ноги. Поравнялся с людом Кахир чинный, встал посередь, ибо окружил его народ немедля, исхудавший, изнурённый гладом; да и молвил ифрит, опустив взор на господина своего рогатого: — Прикажи, повелитель, скалу отверзнуть прочь. Чудотворно отныне слово твоё, силы мои приумножит стократ. Воздел взор уставший Азазель на джинна сурового, поглядел измученно, да после и молвил ровно: — Отверзни скалу, ифрит. Из беды нас вызволи. Кивнул Кахир спокойно, да нагнулся чуть, поставил Азазеля на ноги, придерживая за плечи рукою правой, ибо едва стоял архидемон на ногах подрагивающих, привалившийся к джинну немедля; вскинул руку ифрит левую, сжав во кулак длань кровавую твёрдо, нахмурился пуще, да и воздел выше разом, резко; воссиял тотчас златом символ извилистый на запястье крепком, да свет неистовый раздался от него во стороны, объял собою и Кахира статного, и Азазеля разбитого, и люд окрест; да повергла в себя всё вокруг вспышка света яростного, ослепила, засияла немыслимо, — а когда спала напрочь, сгинув вон, то узрели все, что стоят они ныне на верхушке скалы роковой, откель спуститься вниз возможно уверенно; а там, внизу да вдали, видать оазис знакомый, Аль-Ахса, зеленеющий средь земель пустынных под полуденным зноем. — О, слава Спасителям нашим!! — возликовали девы да юноши, вскинув руки во счастье немыслимом. — Слава Великим, могучим да храбрым!!.. Но не слушал Кахир сии почести громкие, вразнобой отовсель грохочущие; на Азазеля он взгляд опустил, посмотрел молчаливо, сдержанно, как, приподняв голову слабо, глядит Азазель спокойно на оазис вдали, прислонившийся к ифриту бессильно, да пусть измучен, пусть изнурён да во крови перепачкан, — всё одно, горд да красив профиль мужеский с выдающимся носом южным, с бородою египетской, с очами жгучими, печальными страшно. — Я воздвигну Тебе дворец, — заслышал Азазель негромкое, отвернулся от Аль-Ахса, воздел взор на ифрита статного. — Он велик да красив будет, — продолжил Кахир спокойно, наблюдая глаза выразительные да снедая себя виной немыслимой. — Из себя я его исторгну, сам сей крепостью стану, пусть и не сумею из неё выйти боле. Ты эмиром в ней воцаришься, Хозяин Востока. Моим эмиром. И величие Твоих владений затмит халифат Омейядов. — Так, знать, не эмир я... — подал голос Азазель задумчиво, опустив взор уставший, да засим вновь поглядел на Кахира, -...А... Калифа... — молвил архидемон ровно, вглядываясь в очи пронзительные. — Да, мой Калифа, — улыбнулся ифрит печально. Помолчал Азазель, опустив взгляд снова, покамест ликовал люд окрест, обнимаясь друг с другом сердечно; да после и сказал уверенно: — Чудесное имя, вазир мой. Так и буду зваться отныне.

***

Замолчал Кахир на минуту некую, рассказ окончив да глядя пред собой задумчиво; и во все глаза на него Паймон таращился, сидя с ним на краю кровати обширной, с опаскою глядел, не в силах уверовать, что столь страшное с Азазелем случилось некогда, что столь жесток сей ифрит и впрямь. — Воздвиг я моему господину дворец великий, — добавил засим Кахир ровно, сердечной тягости стремясь не оказать ненароком да оттого хмурясь строго. — Да не было покамест хадимов у моего эмира, лишь шеддимы пустынные. Тогда и стал он ходить по миру да хадимов себе избирать. Извечно бился со Змееликой, Та-Кемет они меж собою делили, отнимая друг у друга земли, — и до меня они бились, да не шибко на равных, ибо была у Змееликой империя целая, а господин мой не имел и дворца. И я... единственный из джиннов, что не переметнулся к Нахеме после. Я и есть дворец этот. Не могу я отсюда выйти, ибо возможно ли оказаться снаружи себя самого? Неприступной крепостью предстал я моему эмиру, оберегая да охраняя от бед наружных. Но так и не сумел стать для него Масром истинным. Ведь всякий в этом мире ищет Маср души своей... Родную душу ли, кров ли с крышей, — для всякого персонален Маср, ибо разным и нужно разное. Как молвил один писатель египетский... «Дом не там, где вы родились... а там, где прекратились ваши попытки к бегству». Вот и всякий из нас в мире этом свой дом ищет, такой, из коего убежать не захочется, когда прежде убегал отовсель. Но одинок мой повелитель немыслимо, неприступный, непокорный, великий, чтущий честь превыше всего. Будто от всех отгородил себя он стеной незримою, страшась уязвимым оказать себя, слабым. И извожу я себя виною издревле, всякий день, всякий миг... Сожалею день изо дня я страшно, что содеянного изменить я не в силах. Он научил меня многой мудрости... Научил уважению к душе живой, показал, чем Дурное деяние дурно да чем Благое — благо. Мой Калифа — велик воистину, — повернулся Кахир, посмотрел на Паймона серьёзно. — Я не допущу до него новой боли. Но хочу ему счастья искренно, с кем бы счастье то к нему ни пришло. Ты серьёзен своим намерением, маленький господин? — Я... — замялся Паймон робко, запнулся, ибо шибко много в голове было мыслей опосля рассказа ифрита, да и сердце давило нещадно. — Ну разумеется!.. — произнёс он в итоге растерянно, кивнув поспешно. — Значит, не в праве тебе я препятствовать, — сказал на это Кахир, наблюдая мэра очами мудрыми. — Да, напротив, благословляю уверенно. Но коль обидишь ты моего эмира — раздеру тебе глотку, господин надим. Сглотнул Паймон невольно, глядя несмело в очи пристальные, пронзительные златом горящим, да и помыслил ненароком, что, быть может, и пошло бы всё к чёрту с такими угрозами... Но одумался быстро, укорив себя в малодушии мысленно, ибо ведь мучилось сердце чувствующее, очарованное Калифой ярким, желало всерьёз. — Что мне соделать нужно?.. — вопросил Паймон тихо. — Чтоб было оно... по уму да правильно... Посоветуй, а? Ведь ты его ведаешь лучше!.. — В том я тебе не советчик, — покачал головою Кахир, поднимаясь с кровати. — Из рассказа моего понять ты о том был должен. Скажу одно лишь: обожди до вечеру. Иди к господину в часу позднем. Не выйдет он из покоев сегодня. Сказал так — да и пошёл до двери чинно, исчез во всполохе песка неистового. Опустил Паймон голову, задумавшись крепко над рассказом минувшим да над тем, что ныне делать надобно. — Гр-ру! — подал голос дромадер Боня с софы, приподнявший рогатую голову. Взглянул на него мэр, смолчав покамест, да после и вопросил ровно: — Так чего там ты про цветы говорил?..

***

Так и оставшись во рубашке белой под пиджаком чёрным, ибо напрочь не сумел выбрать, как лучше было бы, шёл Паймон по коридору дворцовому, заплетаясь во коврах ногами козлиными, вперёд таращился напряжённо, взволнованно, да во руке правой букет роз держал обширный, к себе прижимая, а в левой вина бутыль сжимал крепко за горлышко; и подталкивал его во спину Боня настойчивый, позади неотступно идущий, руками аккуратно подпихивал, ибо тормозил мэр изрядно, всё порываясь прочь броситься, неуверенный во себе немыслимо. — Я не по нраву ему!.. — выдал Паймон несчастно, воздев брови да противясь рукам шеддима. — Я коротышка! Карлик! А он!.. А он — вон какой!.. — Р-рых!.. — встряхнул Боня головою скептически, настойчиво тесня мэра далее. — Да, ты прав!.. Что я и вовсе?!.. Всё смогу, всё сумею!.. — Р-ру! — О, нет, ни черта не смогу я!.. Я ни на что не гожусь, да какой из меня жених?!.. От земли не видать! Что предложить я могу совершенству?!.. — Г-р-рыу! — Да, точно! Ну и что, что мал! Да харизма — вот главное! Не за рост шибкий любят — лишь за натуру яркую!.. — Р-ры! — Да какая из меня натура?!.. Кому я интересен могу быть?!.. Неудачник, на этом — всё!.. — Гр-ру! — Всё, ты прав! Всё во моих руках! Я готов, готов, отпусти! — да и остановился Паймон напротив двери роковой, что вела во покои Калифы, от рук Бони отмахнулся букетом, воззрился на дверь уверенно. Засим на розы поглядел с досадою, осерчал, выбросил вон букет роскошный, во сторону, откупорил бутыль винную, приложился знатно. — Ну, была не была! — выдал он, вдохнув поглубже, задержал так зачем-то дыхание — да и постучал во дверь закрытую. А после и бросил вдруг: — Я домой пошёл! Да только лишь отвернулся Паймон разбитый, дабы прочь от двери кинуться, как заслышал из покоев мирное: — Заходи, надим драгоценный! Открыто! Замер Паймон на месте, повернувшись обратно, на дверь поглядел, оробев шибко; сдавило всё во груди волнением, захлестнули вмиг чувства несметные, нерешительность там боролась с желанием, страх подлый объял сердце чуткое. Вдохнул да выдохнул Паймон раза три, успокоиться силясь отчаянно, бутыль кинул прочь, к букету павшему, да и раскрыл пред собою дверь. Едва прошёл он тихонько во комнату, из-за двери робко выглянув, — узрел тотчас Азазеля лукавого: на кровати роскошной лежал тот, на спине, читал книгу некую, возложив подушки под голову, да облачён был в халат всё тот же, во коем и был с тех пор, как с вазиром повздорил; лежали ноги его стройные во длину да одна на другой, нагие под подолом халатика, во сторону сбившегося, да вновь красовались на них востроносые тапочки, ибо и ныне забыл их снять Азазель. Да к тому же, очки-половинки внезапные во златой оправе сидели на носу горбатом, с цепочками тонкими, на кончик носа были надвинуты, и глядел поверх них Калифа во книгу, что пред собой во руках держал; да приглушён был свет во покоях сих, не затушен напрочь, уют создавал полумраком тёплым. — Хе-хе, привет... — выдал Паймон неловко, покраснев малость, едва бросил взгляд на ноги обнажённые стройные, одна на другой возложенные. — Мир с тобою, страдалец из колодца пустынного! — откликнулся Калифа приветливо, да был, видать, в благом расположении духа, смирив горести полудня минувшего; взглянул мельком Азазель на пришедшего, взгляд воздев очей лукавых тёмных, молвил, возвращаясь ко чтению: — Присядь, ведь молвят: во ногах нет правды! Огляделся Паймон растерянно, да заприметил софу невеликую, диванчик этакий от двери слева, напротив кровати роскошной; вдохнул мэр глубоко в который раз уж, ибо чувствовал, как волнением лютым нутро нещадно сводит, да и прошёлся к софе нерешительно, сел, свесив ноги козлиные, возложил на колена руки, на Азазеля воззрившись молча. И так пробыли они в тишине глухой время некое, покамест не вопросил Паймон, откашлявшись, ибо сел глас заметно: — Что читаешь? — О, Булгакова! — ответил Калифа немедленно, перелистнув страницу. — Ва-а-й, какой у него Шайтан, вай, какой!.. — добавил он самозабвенно, покачав головою рогатой. — Машалла-ах, складно! — Хы, — улыбнулся Паймон неловко, глядя на него с интересом. — Книги любишь? — И читать, и сам пописывать! — Вот как... А поэты есть у тебя излюбленные? — Да не счесть их, друг мой! — Назови хоть кого-то? Отвлёкся Азазель от чтения, поглядел на Паймона задумчиво поверх очков-половинок, засим ответил мирно: — Рабиндранат Тагор, к примеру. Ракша мне о нём много сказывал! — Что пишет? — поинтересовался Паймон, на месте беспокойно ёрзая да тайком обливаясь потом. — Скажи то, что по нраву более! Хмыкнул Калифа, вновь оборотившись ко книге, да продекламировал беспечно, спокойно, не запнувшись ни разу: — «Тяжки узы, но сердце страждет, когда я пытаюсь разорвать их. Свобода — вот всё, чего я хочу, но стыд — надеяться на неё. Я знаю, что бесценные сокровища таятся в тебе и что ты мой лучший друг, но у меня не хватает сил вымести сор, что наполняет мой дом. Одежда, облекающая меня, — прах и смерть. Но, сгорая ненавистью к ней, я всё же ношу её с любовью. Мои прегрешения безмерны, пороки велики, мой стыд сокровенен и тяжел; но когда я прибегаю к тебе, ища своего спасения, я дрожу от страха... что моя мольба исполнится». Замолчал Азазель, глядя непринуждённо во книгу да потирая страницу во пальцах когтистых; Паймон же моргнул пару раз, притихший прежде, да ощутил отчётливо, как лишь пуще всё во груди сдавило, будто ядом каким повыжженное. — Но кто напишет лучший стих в мире... — молвил Азазель мирно, — ...Лучшие мелодию, картину да книгу... кроме тебя самого? Нахмурился Паймон, не уразумев сходу, — да засим дошло до него. — Ты и стихи пишешь? — вопросил он с интересом искренным. — Да было б и вовсе престранно, коль не писал бы я стихов, друг мой, — улыбнулся ему Калифа, вздрогнув цепочками златыми на очках-половинках. — Прочтёшь? — ухмыльнулся в ответ Паймон нескладно, смущённый взглядом очей выразительных. — Быть может, в иной раз. — О, ну, как знаешь... — А ты, надим мой? — вопросил Азазель, склонив голову на бок. — Ч-что? — не уразумел мэр, вне себя от волненья да робости, поглядывающий порой мельком на ноги Калифы стройные, на колена нагие, на стан изящный во шелках да роскоши. — Созидаешь ли что-то? — Я?.. — растерялся Паймон напрочь, оробел лишь пуще, ибо вспомнил, что ни черта-то он не привнёс в мир прекрасного ни в век нынешний, ни когда-либо и вовсе. — Да нет... — молвил он хмуро, опустив виновато голову. — Не сочинительствуешь? — поднял брови Калифа. — Нет... — Не ваяешь из камня? — Нет... — Не исполняешь на инструменте каком? — Нет... — Может, картины малюешь? — И картины... нет... Хмыкнул Азазель разочарованно, сдержанно, вновь перевёл взгляд во книгу; да будто кинжалом вострым исполосовало разочарование это мышцу сердечную Паймона бедного. — Но... — поспешил мэр оправдаться тотчас, воздев руку. — Никогда ведь начать не поздно!.. — О, это верно, — покивал Калифа, цепочками златыми позвякивая. — Я просто... никогда не пробовал! Не умею ведь! — Всяк поначалу не умеет ни в чём, надим мой. Но хотение шибкое, побуждение души глубокой, не взирает на то, что не может; а делая — всё пуще учится. Да по итогу мастерства достигает. — Значит... — изрёк Паймон обиженно, — ...пробовать буду. — Благой помысел, друг мой, — кивнул Калифа уже более мирно. — Да когда б обратился в действие... Хмыкнул Паймон, опустил взгляд угрюмо, ничего не ответил покамест, задумался о чём-то тягостном; да опомнился невольно, когда смешок задорный да краткий издал в тишине Азазель, читающий книгу раскрытую, — видать, забавное нечто там встретилось. Расплылся тотчас Паймон в улыбке дурацкой да сдержанной, отведя от архидемона взгляд, покачал головой досадливо. — Что-то притих ты совсем, — заслышал мэр спустя время некое; воздел он взор растерянно, поглядел на Калифу; тот вложил меж страниц книжных полоску бумажки златой, заложил этак место, на коем остановил прочтение, закрыл книгу плотно, посмотрев на Паймона лукаво. — Да я... — протянул мэр рассеянно, повёл неопределённо рукою. — Я просто спать ложусь, — улыбнулся Азазель мягко. — А! — поднял брови Паймон, глядя на него во смятении, да и сказал виновато: — Ну я тут посижу покамест. Ладно? — Сиди, сиди, коль угодно! — одобрил Калифа беспечно. — А я передохну чуток. Утро не нуждается в лампе! — дотянулся он элегантно до тумбочки, возложив на неё книгу с очками совместно, отвернулся засим от Паймона, на бок лёг, оправив подол халатика, да опомнился, тапочки востроносые небрежно скинул, положил после локоть под голову, ко сну приготовился мирно, одеялом укрыться запамятовав. Поглядел Паймон молчаливо на стан худой, объятый тканью халата шелкового, на изгиб талии стройной мужеской, на бедро покатое, в позе принятой пуще выдавшееся; покраснел засим, вдохнув глубоко да тяжко, — да и взяло его тотчас волнением лютым, немыслимым, объяло робостью сердце колотящееся, нутро свело безбожно; ощутил Паймон горестный, как взмокли длани от тревоги шибкой, да как в жар окунуло душный целиком, с головою туманной. Да посему стянул он пиджак с себя, положил поблизости, ослабил пальцем узел галстука тёмного, закатал рукава рубашки, отёр лоб рукою небрежно. «Что же делать?! — помыслил мэр лихорадочно, разглядывая Азазеля стройного. — Что делать-то?!.. О Аллах, сейчас откинусь нахрен... Тьфу, какой „Аллах"?! Понабрался!..» Опёрся Паймон о колена локтями, запустил пальцы рук обеих во власы короткие чёрные, так сидел продолжительно, глядя пред собой напряжённо; засим опомнился, воздел взгляд на Азазеля, окликнул шёпотом: — Спишь?.. Не ответил Калифа, ибо и впрямь уж заснул давно, и вздымались его плечи худые размеренно от дыхания глубокого, медленного, гладью ткани халата поблёскивая. — Спит. — Вынес вердикт Паймон шёпотом, отняв длани от головы рогатой, выпрямился, глядя на Азазеля разбито. — О, Дьявол... — выдохнул он, глаза прикрыв да ощущая слабость во ногах козлиных. — Всё. Была ни была. Слез он тихонько с софы светлой, оправив рубашку небрежно, да устремился медленно вкруг кровати роскошной, стараясь не шуметь особливо; обойдя кровать, пред Азазелем Паймон очутился, да забрался засим на край, сел подле колен архидемона, глядя, как покоен лик Калифы спящего, посапывающего во сне едва слышно. Вдохнул глубоко Паймон в который раз уж, ибо кружилась малость голова отчего-то, затаил дыхание, глядя на Азазеля жалобно, с любованием горестным; после брови сдвинул пуще, дабы смелости поднабрать этак, серьёзнее сделался, да, всё одно, на вид разгорячённый, разбитый; на коленки нагие взгляд перевёл, что лежали одна на другой под коротеньким подолом халата, — да лишь сильнее объял дурман жажды рогатую голову, вскружил страшно, в жар бросая по новой. Протянул Паймон руку несмело, дыша тягостно, коснулся медленно бедра Калифы, ощутив гладкость кожи тёплой, с ума сводящую люто, повёл длань выше неспешно, робко, ничего не помышляя дурного, лишь любуясь искренно да не разумея, как подступиться и вовсе. Да и проснулся Калифа тотчас, ощутив касание; открыл глаза сонно, не разумея сполна, повернулся чуть, скосил взгляд растерянно, на Паймона поглядел удивлённо, на локте приподнявшись засим. — Я... — да не оробел Паймон ныне, собравшийся с духом пуще, не отнял руки, поглядев на Азазеля в ответ. — Я не со злом, не с дурным помыслом... — молвил он гласом хриплым, дрожащим от желания горячего, искренный очами жалобными. — Не пугайся, пожалуйста... О-ох... — выдохнул он измученно, перевёл взгляд на руку собственную, оглаживающую бедро нагое, опустил изнурённо голову, дыша тяжело. — Какой же ты красивый, Господи... Прости, дай собраться с силами... Да ни слова покамест не сказал Калифа, всё глядел на Паймона молча, воздев брови чуть да замерев настороженно, — да и руки́ мэра не убирал отчего-то, ощущая касание жаркое. — Я... разумею, что я кавалер не завидный... — продолжил Паймон вскорости, покачав головою да задыхаясь от жара душного. — Но знаешь... Я хотя бы искренен... Ты просто... Ты немыслимый!.. — поднял взгляд мэр, посмотрел на Азазеля горестно. — Идеальный, совершенный, великий!.. Я не достоин тебя, я ведаю!.. Но я не зверь о клыках... Не хищник... Меня не нужно страшиться, я вреда не учиню никоего... Я хочу лишь... воспеть красоту твою... — да и забрался осторожно Паймон на кровать пуще, подался неспешно ближе, скользнув рукою по бедру архидемона да во глаза его доверительно глядя; Калифа же повернулся малость, на спину, да на локти опирался, приподнявшись этак, наблюдал мэра молча, будто и вовсе с интересом тайным. — Ты дурманишь похлеще наркотика... — произнёс Паймон взмокший, дрожащий едва ли заметно от вожделения лютого. — А ещё... ты пахнешь вкусно... Сандалом, зноем солнца да барханов пустынных... Никогда б не подумал доселе... что услаждать способен запах песков... Смутился Калифа малость, опустив чуть голову, да не отвёл взгляда, ощущая, как гладит рука вожделенно по изгибу чресел, до талии. — И я... не куражу ради... — помотал Паймон головой, опустив взгляд на стан грациозный да стройный, над коим склонился ныне. — Я с серьёзным помыслом... Ты с ума меня сводишь... О, Дьявол, да сколь я ничтожен!.. Прости, молю... Давай забудем! Я уеду лучше... — да со словами сими отстраниться мэр устремился расстроенно, утратив силы моральные всяческие да уразумев, как по-дурацки выглядит. Но да и схватила вдруг его за запястье когтистая рука Азазеля, крепко стиснула; немедля осёкся Паймон, воздел голову, воззрившись на Калифу с надеждой во глазах искренных, да и завидел, что смотрит на него Азазель серьёзно, выразительный очами внимательными, да плечи его худые вздымаются тягостно от дыхания отяжелевшего, медленного; да и уразумел всё Паймон в одночасье, когда вернул Калифа руку его на бедро себе, прижав настойчиво, — выдохнул мэр дико, судорожно, счастливый как никогда доселе, да и объял руками стан грациозный, подавшись ближе немедля, зарылся отчаянно во ткань халатика ликом, вдыхая жарко запах вожделенный, возлюбленный. Запрокинул Калифа голову томно, чувственно, смежив веки с усладою скорбной да огладив жадно Паймона по плечам его, покамест развязывал тот халат шелковый судорожно, не отвращаясь от близости шибкой; откинул Паймон во стороны полы халата отверстого, приник поцелуями тотчас к животу стройному, что всякий раз трепетал под устами; разведя пред собою обнажённые бёдра, меж них встал мэр на коленах, поцелуев не прекратив ни на миг, гладил жадно изгибы талии да чресел мужеских, с усладой немыслимой слушая, как выдыхает Калифа шумно, изгибаясь в томленьи, — да от разумения того, что вожделеет искренно его, Паймона, сам Азазель великий, лишь пуще кружило голову разгорячённого мэра, блаженством терзало сердце, удовольствием оглушало лютым. Да опосля ласк горячих, продолжавшихся время некое, расстегнул Паймон себе брюки, покамест пальцы Калифы когтистые скользили по пуговицам рубашки белой, распахнув сию одёжу воскорости да обнажив торс, не шибко стройный; едва ли в уме от услады, воздел Паймон повыше бедро Азазеля левое, покамест глядел туманно на мэра Калифа растрёпанный, на локтях приподнявшийся, изнывающий от жажды томной, — дрожа от волнения дикого, подался ближе Паймон распалённый, опершись о кровать рукою левой, да и воцарил единство осторожно, мягко, дыша тяжко от вожделения ярого; издал стон Калифа тихо, сдержанно, сжав мэра за плечи пальцами когтистыми крепко, во ткань рубашки вцепившись отчаянно, запрокинул голову, смежив веки жалобно, — и выдохнул Паймон жарко, судорожно, взглядом диким в лик его тотчас вперившись, стиснул крепче рукою правой бедро нагое, зачиная движение плавное. С усладой жадной да жаркой смотрел Паймон во все глаза, как изгибается под ним Калифа, изнывает от жара соития, стонет томно, уста закусывая, то любовника по плечам оглаживает, то по стану своему поводит руками бесстыдно, по шее, по плечам да бёдрам; то за голову руки заводит, порой на мэра бросая взор, дышит шумно сквозь стоны чувственные, грациозный, вожделенный немыслимо; и сводила сия красота с ума люто Паймона взмокшего, что таращился на Азазеля очами круглыми, порой постанывая тихо да сдавленно в совокупности тесной, — да темп ускорил мэр спустя время некое, тяжко дышащий от страсти дикой, с наслаждением великим видящий, что усладу дарует всерьёз; взглядом мутным следил он, как содрогается под ним стан знойный, трепещет под толчками частыми, как лишь шибче да жалобней стонет Калифа скорбный, вцепляясь когтями во ткань рубашки на плечах Паймона; и слушал страсть сию дромадер Боня мирно, сидящий подле стены в коридоре, у двери поблизости, прежде за тем следивший, дабы не сбежал Паймон из покоев сих да задумку осуществил уверенно; слушал и Кахир сдержанный, остановившийся подле двери да слева, — у стены стоял, прислонившись спиною, глядел пред собой безрадостно, но не мешал, не препятствовал, размышляющий о своём о чём-то. А вскоре изогнулся Азазель пуще прежнего, застонав надрывно, огладил дланью себя по шее заломленной, рукой же левою подушку стиснув, да и закатил глаза вожделенно в усладе наивысшей, конечной, изнывая от удовольствия дикого. Да и Паймон закончил тут же, увидав таковую картину, стон издал тихий судорожно, вдавив себя сильней да пуще, остановился засим, опершись устало о кровать руками, по бокам от Калифы томного. Отдышавшись малость, поднял голову Паймон, поглядел на Азазеля очами мутными; тот дышал тяжко, раскинув над головою руки, лежал с глазами закрытыми, отвернувшись чуть. — Как ты?.. — вопросил Паймон чутко, огладив мягко стан его стройный. Открыл глаза Калифа спустя миг некий, повернулся несмело, смущённый малость, да ответил тихо, улыбнувшись слабо: — Чудесно, надим мой... Расцвёл тотчас Паймон в улыбке облегчённой, радостной, выдохнув, припал устами к животу стройному, объяв руками Азазеля за талию, прошептал горячо: — Я так рад!.. О, я так рад, что тебе по нраву!.. Огладил его Калифа по волосам растрёпанным пальцами когтистыми нежно, услаждаясь сей лаской да отдыхая в расслабленной неге; да отвратился засим Паймон аккуратно, на коленах встав да застёгивая брюки чёрные, молвил бодро, счастливый, когда запахнул Азазель халатик, сведя колена томно: — О, полежи, не волнуйся! Я тебе пока чаёчек сделаю! Знаешь, какой чай я умею делать? О! — соскочил мэр с кровати резво, руками взмахивая да улыбаясь Калифе ласково, что смотрел на него спокойно да мирно. — Чудо-чай! Отдохни, полежи! Я мигом! Да со словами этими поспешил Паймон до двери одной, что от входной была по руку правую, ежели войти во покои да сходу встать; а за дверью той кухонька таилась малая, персональная некая, чтоб, видать, не мотаться всякий раз до дворцовых кухонь, — туда-то и принесло на радостях Паймона, что греметь затеял посудой некоей, по ящикам столовым попутно шаря меж трявяных сборов всяческих, — а они, тем временем, тут имелись уверенно, ибо ценил Азазель культуру чая богатую, собирал чаи всевозможные во коллекцию этакую, по вечерам распивая да и гостей всяких потчуя. Да приготовил Паймон вскорости чай душистый, особливый, разумея довольно, что точно оценит его Калифа; накидав в воду кипящую кардамон, шафран, гвоздику с корицей, иные специи, да поварив время некое, налил мэр сие варево в витиеватую кружечку, остудил чуток, молока подлил вдобавок верблюжьего, что нашлось в закромах; взяв кружечку бережно да совместно с блюдцем, воротился мэр во спальню роскошную, да завидел, что сел Азазель тем временем на краю кровати, спустив до полу ноги стройные, да глядит пред собою задумчиво, объяв мягко себя руками за плечи, облачённые во халатик шелковый. — Всё в порядке? — осведомился Паймон немедля, подоспев к Азазелю встревоженно. Поглядел на него Калифа с улыбкою мирной, кивнул, вздрогнув власами длинными. — Не тревожься, друг мой... — произнёс он, сощурив очи тёмные, окрашенные на манер египетский. — Отдыхаю всего лишь. — Тогда отведай! — протянул ему Паймон ласково кружечку с чаем особливым. Принял Азазель дар этакий, взяв осторожно блюдце руками обеими, воздел удивлённо брови, уловив аромат знакомый, терпкий, крепкий: — Карак?.. — Чай бедуиновский! — кивнул мэр утвердительно, усевшись на кровать, справа, да глядя на Калифу радушно. — Я ведаю, что тебе по нраву! — О... — улыбнулся Азазель благодарно, разглядывая напиток душистый. — Шу́кран джази́лян, надим мой, — взглянул он на Паймона тепло да отпил чая арабского, поднеся к устам бортик кружечки. Усмехнулся Паймон нежно, опустив взор, — да и ответил на это: — Ля шукр а́ля уа́джиб. Поднял брови удивлённо Калифа, заслышав таковой ответ, да ничего не сказал, улыбнувшись признательно, мягко.