Глава 14
9 марта 2022 г., 02:18
На пепле дом не строят — Такие устои. Но следовать им слепо — Нелепо. Будто бы Янус, но — Спина к спине, не видя. Монстры внутри нас Друг друга
ненавидят. © Sacrothorn — Монстры внутри нас
Долго раздумывал Люцифуг Рофокаль над разговором с Клодом Огмой, поначалу стоявший всё подле шкафа с метёлочкой во руке когтистой, глядя пред собою задумчиво; да весь день размышлял так до ночи самой, по комнате полумрачной расхаживая, то во креслице присаживаясь, то подымаясь вновь. А едва настало глубоко за полночь, додумался, наконец, Люцифуг, порешил всё железно: набросил он быстро на плечи пальто плотное, чёрное, длиною едва ль не до полу, застёгивать до верха принялся, — да когда застегнул вампир пуговицу вышнюю, подле горла, мигом кинулась к нему Горжетка резвая, взобралась по спине змеёю, вкруг шеи кольцом обернулась, легла на плечах обширно, закрепилась так, отныне — воротник меховой, богатый, коего столь не хватало одёже сей прежде. Трость чёрную да с рукоятью изогнутой взял Люцифуг засим, нахмуренный, решительный взором, — да после и подпрыгнул вдруг резко, обернулся мышью летучей, крупной, что десмодом зовётся у люда: взмахнула крылами мышь летучая, чёрная, с воротником меховым вкруг горла да тросточку махонькую сжавшая в одной из лапок, взвилась к потолку немедля, в окно невеликое упорхнула резво, что под крышею было без стекла всяческого. Да и понёсся десмод расторопно от замка чёрного над простом земель Румынии, прямиком до эль-Гизы, в коей тоже ночь царила кромешная, лишь луной освещалась ныне с небосвода чёрного, усеянного звёздною россыпью. Быстро долетела до пирамид мышь летучая, казалось бы, и вовсе за минуты считанные; порхнула вниз, свистя под ветром крылами с перепонками тугими да плотными, ко тверди земной да песчаной очутилась близко — да и обратилась в Люцифуга обратно, что спрыгнул с вышины невеликой той, приземлившись тяжко во песок туфлями пижонскими, оправил пальто да Горжетку роскошную, огляделся зачем-то, а засим постучал концом трости чёрной во песок тот три раза по три, склонил голову на бок, очами поведя, прислушался. Да спустя миг некий и задрожала земля пустынная, заходила ходуном во тряске, и воздвигнулся из тверди земной дворец древний, египетский, отшатнуться Люцифуга вынудил, роняющий песок с крыши струями призрачными. Подождал вампир во сторонке, когда укоренится дворец обширный, подыматься закончив, затихнет, смирив дрожь тягостную, — да после и поспешил по ступеням пологим прямиком до дверей закрытых, отверз с усилием некоторым, исчез во черноте за ними. Миновав коридоры тёмные, очутился Люцифуг вскоре в зале тронном, известном, где престол златой высился, с опахалом лотоса пёстрого за своею спинкой. — Хема!.. — позвал вампир осторожно, озираясь в тишине местной да нисходя по ступеням ниже. — Ты где?.. — вопросил он полушёпотом, напряжённый какой-то, внимательный, осматривающий разруху окрестную очами тревожными жёлтыми. — Ты спишь али нет тебя?.. — продвигался Люцифуг вперёд по залу просторному, крадучись, не замечая да не слыша напрочь шорох хвоста змеиного за чернотою колонн где-то слева. — О, только не гофори, што опять на меня охотишься! Этто не смешно!.. — Смеш-шно! — и в миг следующий кинулась на него Нахема из-за колонн великих, аки молния нагрянула быстро, со спины налетела на Люцифуга бедного, поперёк горла его рукою обхватила, локтем, да второю по груди скользнула, ухмыляясь коварно да хищно, шепнула на ухо вострое: — Змея изловила мыш-шку!.. — А-а-а!! — немедля возопил вампир, очи жёлтые вытаращив, вскинул руки, будто под дулом пистолета заряженного, да осерчал засим, нахмурившись, сплюнул с досадою, косясь на нагайну хмуро: — Тьфу ты! Бессофестно! Фсякий рас да одно и то ше!.. — Потому как ты забавно вопишь, — усмехнулась Нахема, разжав объятия крепкие, отстранилась подалее, скользнув хвостом змеиным да плотным по полу пыльному, обошла Люцифуга досадствующего, остановилась напротив, изящная, грациозная станом стройным. Откашлялся вампир тем временем, оправляя галстук багряный, заправленный под воротом одёжи, о трость опёрся, опустив руку, воззрился на подругу скептически. — Я не люблю это! — погрозил он пальцем когтистым, нахмурившись. — Не надо больше пугать! Фсякий рас у меня инфаркт! — Не бывает у нас инфарктов, — ответила Нахема с ухмылкою, глядя на него чрез прищур хитрый. — Клянусь! — всплеснул Люцифуг рукою, вскинув голову, серьёзный ликом. — Фсякий рас умираю мгнофенно! Да оживаю тотчас, потому и несаметно, што умер! Усмехнулась нагайна вновь, покачав головою, отвернулась засим, к диванчикам прошла неспешно, извивая хвостом змеиным, легла на ложе грациозно да плавно, кивнула на диванчик соседний. — Чего пришёл-то? — вопросила архидемоница спокойно. — Говорил, что в заботах всё, хоть и звала я. А ныне? Заботы кончились? — Та профедать пришёл, как ше! — развёл Люцифуг руками, присаживаясь на ложе указанное. — Одна ты тут, скушно тебе! — То верно, охотиться незакем, — ухмыльнулась Нахема лукаво. — Фот не надо охот! — нахмурился вампир точтас. — Пофедай лушше... — облокотился он о колено, разведя рукою, — Как жиснь тфоя? Не пыталась ли дфорец отстроить? — А что пытаться, — хмыкнул Нахема невесело. — Коль, отстроенный, возвращается он к разрухе обратно, едва отвернёшься на миг. — Расумею, — покивал Люцифуг, вздохнув деланно. «Да как бы так испросить у неё о Мяснике? — помыслил он с досадою сдержанной, покамест вертела носом Горжетка, рассматривая зал глазами-пуговичками, хвостом повиливая пышным да лисьим. — Ведь смолфили, што Нахема — согласная...» — О, а снаешь ли ты юношу одного? — начал издалека архидемон, воздев брови да взглянув на нагайну приветливо. — Огма зфать! Щудесный, щудесный малый!.. «А, стало быть, и впрямь не солгал Огма, смолвив, что согласный Фокалор на сделку» — помыслила Нахема тотчас, сощурив очи да наблюдая за другом внимательно; да засим и ответила: — Да, и впрямь чудесный. Помощь оказать готовый, чуткий к терзаньям сторонним. «Точно согласная!» — уверился Люцифуг в вердикте, покивал немедленно: — Та-а, та! Щуткий, щуткий! Саботлифый, нерафнодушный к нам! Интересное скасыфал, дельное! — Несомненно, в речах его я узрела истину. Предложения его были выгодны. — Фот и я гофорю, што фыгодны! Поимеем мы с того немалое! Дак фот и мыслю: не согласиться ли нам фсерьёс? Што смолфишь на это? Феть никоего не понесём мы убытка! Попробофать стоит, не так ли? — да то не Нахему убедить Люцифуг в том стремился, а себя лишь единственного, вопрошая подругу о помощи. — А ты, в свою очередь, как считаешь? — склонила голову Нахема на бок, точно так же сполна не уверенная, поддержки в разумении ищущая. — Ведь и вправду условия сделки недурные. Крылатых обещали нам, каждому, почёт к нам да уважения рост. Как мыслишь ты, стоит попробовать? Всё же лучше, чем сидеть затворником? — Так, стало быть, лушше! — развёл Люцифуг руками, брови воздев. Призадумалась Нахема пуще, наблюдая вампира чудного, опустила взгляд. Да и вздрогнули вдруг оба в миг следующий, ибо разверзлись двери зала сего неожиданно, — и ввалились во проём дверной Баэль с Адрамелехом взъерошенные, захлопнули двери поспешно, закрыли плотно, прислонились к ним спинами, переводя дух устало, на Нахему с Люцифугом воззрились растерянно. — Какого чёрта ловушки на нас сработали?! — выдал Баэль запыхавшийся, с цилиндром мятым набекрень, вжавшийся во двери закрытые, будто сдерживал на пару с другом что-то, что грозилось прорваться уверенно, коль не удержишь дверь. — А они через раз!.. — махнула рукою Нахема, возведя взгляд к потолку недовольно. — Хе-хе!.. — выдал Адрамелех нервно, с Могильщиком переглянулся смятённо. — И фы сдесь? — удивился Люцифуг их визиту, покамест отряхивались товарищи да одёжи оправляли, выпрямившись. — А щего ше стряслось?.. — Тут дело такое... — начал Баэль, подходя ближе, уселся совместно с Адрамелехом на диванчик ближний, облокотившись о колена тощие да трость во руках держа. — Клод Огма. — Изрёк Могильщик, окинув нагайну с вампиром взором внимательным. — Слыхали про такого перца? — А мы о нём тут как рас беседуем! — воздел брови Люцифуг, кивнув. — А-а... — воздел голову Баэль многозначительно. — Стало быть, и к вам заявлялся он? — Крылатых предлагал? Да и иное, что нам столь выгодно? — подал голос Адрамелех, глядя на товарищей очами взволнованными, и возложил Баэль длань худую на плечо ему с разумением сдержанным, похлопал кратко, не сводя с друзей взгляду внимательного. Кивнула Нахема, окинув товарищей взором задумчивым, да на минуту-иную молчание воцарилось в компании, всякий размышлял усердно, ошибку соделать страшащийся. Да засим молвила Нахема сухо, воздев голову томно: — Лютее Мясника я никого не ведаю. Мне боязно к нему идти, как бы то ни было постыдно признать. — Та фсем нам боясно, — нахмурился Люцифуг, отвернувшись да огладив Горжетку по шерсти пышной. — Но, как ф России гофарифают... — добавил он, воздев указательный палец, — «Фолкоф бояться — ф лес не ходить»! — Слухайте... — призадумался Баэль серьёзно, потирая подбородок дланью. — А идейка у меня одна есть. — А ну? — взглянул на него Адрамелех тотчас. — А ежели самим нам изловить крылатых, коль по Земле они ныне бродят? — изогнул бровь Могильщик хитро. — О, фсдор! Мы пытались ранее! — отмахнулся от него Люцифуг. — Но фсякий рас профал! — Но мы поодиночке пытались, — заметил Баэль, взглянув на него коварно да качнув власами длинными спутанными. — Оттого не удалось ни черта. А что если нам скопом броситься? Вчетвером, объединив усилия? — Мне Огма брата обещал. — Молвил Андреалфус хмуро, опустив голову. — Но откель он его возьмёт? — обернулся к нему Могильщик. — И то верно... — прошептал архидемон понуро. — Предлагаешь своими усилиями? — вопросила Нахема ровно, наблюдая Баэля пристально да покручивая хвостом змеиным. — Ну да! — развёл тот руками беспечно, воздев брови. — И себя не замараем союзом с Мясником проклятым, будь он трижды неладен! — Фот тебе и охота шеланная, — сощурился Люцифуг скептически, взглянув на нагайну. Усмехнулась та, призадумалась над предложением этаким; а засим вынесла вердикт уверенно: — Что ж, пусть будет так. Сначала сами испробуем. Мы Клипот, всё же. Свои у нас силы имеются. Да лишь выследить осталось искомых. С рассветом по их души отправимся. Покивали товарищи, соглашаясь решительно, ухмыльнулся Баэль довольно, сощурив очи бесцветные, да на Адрамелеха поглядел засим: тот понурый сидел, скрестив на груди руки тощие. — Давай не хнычь! — хлопнул его по спине Могильщик, неравнодушный к горестям друга, хоть и насмешливый на первый взгляд. — Отыщем мы твоего брательника. — Ты всегда говоришь так, — вздохнул Андреалфус печально. — Но по итогу мы даже не ищем. Ничего не ответил Баэль, отвернулся, призадумавшись хмуро, пред собой глядеть принялся, подперев кулаком подбородок; и вновь молчание тягостное воцарилось в зале тронном да тёмном, о своём размышлял каждый, тишины не нарушая сей в ожидании восхода скорого. ...А с наступлением дня нового и впрямь подалась сия компания до задумки уверенной, не теряя понапрасну времени: по Асии затеяли они путешествие долгое, да всякий во свою устремился сторону света, дабы после, спустя время некоторое, встретиться с товарищами в месте назначенном да поведать о том, что разузнать выдалось; Нахема по Востоку рыскала с шеддимами жуткими, закуток каждый осматривала, Мусур, однако, обойдя стороною, лишь взглянув единожды на Калифат великий, да отвернувшись засим с досадою; Люцифуг в одиночку порхал мышью летучей над Западом, у иных вопрошал у мышей, не видали ли они чего; Адрамелех сновал по Югу, распорядитель чертей багряных, а Баэль себе Север выбрал, от кладбища ко кладбищу он ходил аки по порталам этаким, пропадая во могиле одной да засим из иной выбираясь, во другой уже местности, во ином граде. Да спустя время некое воротились товарищи до эль-Гизы, туда, откель и начали; повстречались днём во песках пустынных средь пирамид великих, встали друг против друга, уставшие от пути расторопного, взирающие друг на друга внимательно. — Сефирот и впрямь по тверди земной ходит, — молвила Нахема первой, во пальто чёрное одетая ныне, в приталенное. — Я наблюдала Сандальфона издали. На него идти нет желания. — Я Камаил видал, — подал голос Адрамелех засим. — Усердно скрывает присутствие. Вряд ли с ней совладать нам выйдет. — Дела-а... — протянул Баэль, потирая подбородок щетинистый дланью да опираясь о трость чёрную. — Сефирот — то ни черта себе! Птицы важные!.. Призадумался Люцифуг, поджав губы да нахмурившись, молвил ровно: — Фсё это, конешно, понятно... но... — да и осёкся тотчас, ибо узрел вместе с прочими, как порхнула к нему невесть откуда мышка летучая махонькая, видать, издалека торопилась, подоспела резво, на мех Горжетки усевшись слёту, да на ухо вампиру шептать принялась, крылами поведя перепончатыми. А едва упорхнула мышка, разбередив воздух свистом от крыл, воздел Люцифуг брови, поглядев на товарищей, что замерли да затихли тем временем, как один на него глядя пристально. — Трое из Сефирота на Крите ныне, — поведал Люцифуг растерянно. — Гафриил, Уриил, Рафаил. Да мало тофо... к Минотафру они собираются. Ф лабиринт, то бишь. — Удача! — осклабилась Нахема хитро, оказав клыки змеиные да сощурив очи, приосанилась, разведя руками. — Там-то мы их и настигнем уверенно! В лабиринте нет месту для взмаху крыл, в тесноте той не развернуться толком, дабы атаку отразить нашу успешно! — В лабиринт? — изумился Адрамелех, не разделивший восторгу. — Ты разумеешь, что и для нас это опасность верная? — Если по уму всё соделать... — хмыкнул Баэль азартно, видать, согласный с нагайной, — ...нипочём нам бычок этот будет! — О, я, прафо, не снаю... — протянул Люцифуг с сомнением, оглаживая Горжетку взволнованную по густому меху. — Это шанс наш единственный! — отрезала Нахема уверенно, взмахнув рукою в сердцах. — Изловим как мышек в норке! — А ну, бодрее, господа, бодрее! — осклабился Баэль, воздев руку с тростью повыше, прочь неспешно направился, оглядываясь на друзей с нетерпением. — Удачна сия кампания!.. За ним и Нахема скользнула плавно, извивая хвост змеиный да мощный, решительная взором, с ухмылкою на устах с победной; нахмурился Адрамелех, насупился, но да за товарищами поспешил немедля, увязая копытами ног козлиных во песке пустынном да зыбком; Люцифуг же постоял ещё малость, глядя вослед друзьям, сдвинул брови сердито, руками упёршись во пояс, покамест вертела Горжетка носом чутким, то на ушедших бросая взгляды, то на хозяина собственного; да засим и вздохнул вампир тяжко, махнул рукою с досадой усталою — да и нагнать устремился товарищей, воздев над головой зонт разверзнутый.***
«Мифы не только передают давние исторические события и следы древних церемоний, но и рассказывают о процессах, происходящих в человеческой душе. В психологическом аспекте каждый из нас имеет свой лабиринт и своего Минотавра — слепое и лишенное разума начало, которое обитает в глубокой тьме, в сердце лабиринта, в глубине нашей души. А лабиринт традиционно отражает иллюзорность мира, в котором так трудно найти свой путь, узнать свое предназначение. Древние церемонии лабиринта, совершаемые жрецами и жрицами, символизировали путь человеческой души в этом мире. Блуждая по лабиринтам иллюзии, чтобы найти выход, человек должен дойти до сердца лабиринта, встретиться там с Минотавром — своей неразгаданной, таинственной, бессознательной частью — и победить его».
— Мк.5:8-9
На утро дня следующего опосля минувшего конкурса не стали архангелы терять понапрасну время, да едва передохнули за ночь, утра дождавшись раннего, — тотчас и отправились до Греции великой, жаркой; на крылах мощных быстро добрались они до страны сей солнечной, да и Макса с собой прихватить не запамятовали, что доселе никогда не бывал на курортах и вовсе, ни на ближних каких, ни на столь отдалённых тем паче; волновался парень пред отлётом изрядно, поведавший, что наслыхан о мифах греческих, о Геракле, о культуре да истории в целом, засим и вовсе фотоаппарат вдруг из ящика шкафа выудил, напялил на шею за лямку, на груди устроив, «На память пофоткаю, — смолвил, — Вот друзья удивятся!..» ...Разбередив воздух жаркий взмахами крыл внушительных, низошли на твердь земную Гавриил, Уриил да Рафаил, да прежде сменил уж архистратиг наряд свой вычурный, в коем на сцене пел, — в одёже был обыкновенной, спортивной, хмурый ликом да очами решительный. Разжал Макс руки, обвивающий плечи товарища, ступил наземь неловко, осматриваясь, оправил кепку красную за козырёк плотный, изрёк, таращась окрест: — А тут душновато, блин... Вы почему не сказали? — Нам что духота, что хлад, всё одно, — бросил Гавриил, осматриваясь да засунув руки в карманы спортивок. — Ну, почти, — уточнил Уриил, взглянув на Макса приветливо. — Ведь мы лишь вполовину телесные. Коли на душе озноб, так и хлад окрест будет пуще казаться нам. А коль жар на душе, так нипочём тот хлад. — Круто! — поглядел на него Максим удивлённо. Да тем временем раскинулись окрест них просторы Крита обширного, острова легендарного, древнего, таящего во своих пределах множество тайн тысячелетних, сокрытых под толщей веков, да мест примечательных, на кои съезжаются поглядеть туристы: и пещера здесь Диктейская на плато Лассити, в коей, молвят, Зевс Громовержец родился некогда; и Олус, град затонувший на брегу залива Мирабелло, в коем, ежели обратиться к легенде, храм богини Бритомартиды был; и гора Ида, что этак посередь острова, — молвят, будто к востоку от горы сей, близ плато Нида, в пещере Идейской Зевс детство своё провёл; иные да прочие достопримечательности нашли свой покой во пределах Крита, да главное из них, пожалуй, — дворец Кносский, во граде Кносс, что откопан был совсем недавно (этак в 1905 году). А стояла ныне компания в окрестностях дворца сего, не шибко близко, на расстоянии внушительном, всё же, средь дерев южных, кустистых да пальмовых, на одной из прохожих дорог; да люд разный ходил мимо тем временем, в одёжи облачённый лёгкие, ибо и впрямь жара стояла неслабая, — туристы окрест прогуливались, жёны во платьях размашистых деток за руки вели неспешно, мужи жён фотографировали, очки солнечные нацепив на нос, да беззаботным люд отдыхающий выглядел, услаждающийся античностью местной, пропитавшей собою курорт, никто не заметил ангелов, с Небес низошедших, да и Макса не завидел никто, ибо держался парень за край толстовки Гавриила хмурого, незримый был образом этаким. — Что ж... — произнёс архистратиг ровно, наблюдающий стены дворца древнего чрез кроны дерев, покамест разглядывал Макс окрестности с любопытством искренным, отвинчивая кое-как крышечку с объектива фотоаппарата, на груди покоящегося. — Коль и впрямь поможет нам это опередить прочих... — продолжил Гавриил угрюмо, — ...Да прежде них разведать искомое... Так тому и быть. Пойдёмте, на кой хрен терять время дале. — Подожди! — обернулся к нему Максим немедля, уразумевший, что собрались уж архангелы вперёд отправиться. — Я впервые в Греции, чел! — дёрнул он архистратига за край толстовки взволнованно, воздев взгляд на лик хмурый, оборотившийся к нему недовольно. — Давайте походим, посмотрим виды! Помолчал Гавриил под взорами товарищей, остановившихся рядом растерянно, поглядел с минуту на парня встревоженного, засим вопросил мрачно: — Ты дурной? — Пожалуйста! — настоял Макс, воздев брови. — Мне же больше не представится случая! Дорого очень... А так хочется посмотреть! Это же будто другая планета вообще! Иная культура, атмосфера! Ну пожалуйста! — Гавр, — подал голос Уриил, проникнувшись мольбою искренной. — Может, и впрямь? Быстренько! Вздохнул Гавриил, не обернувшись на друга, поразмышлял ещё малость, разглядывая Макса с досадою, да после и кивнул безрадостно, отведя взор во сторону. Возрадовался Максим тотчас, расцвёл в улыбке счастливой да и потянул архистратига за одёжу чёрную, увлекая куда-то прочь. Так, устремилась сия компания по улочке людной неспешно, всё далее от дворца рокового Кносского, не заприметив да не ощущая напрочь, что наблюдает за ними отныне тетрада пар очей внимательных из-за угла здания ближнего, следит пристально за шагом каждым. А то обосновались за углом сим Нахема, Адрамелех да Баэль, припав ко стене гурьбою да воззрившись на компанию молча; Люцифуг объявился последним, опустился до земли с воздуху, держа во руке воздетой зонт, над головою разверзнутый, да покачиваясь из стороны во сторону. Приземлился вампир позади товарищей, глядя поверх голов их очами жёлтыми, подошёл тотчас ближе, едва ль не вплотную, да зонт не закрыл, отверзнутым оставил под лучами солнца неистового. — Ну щего там? — осведомился он громко, сунувшись ко друзьям ближе. — Да не ори ты! — пихнул его локтем Баэль, присевший малость, будто во готовности вот-вот сигануть назад, коль опасность возникнет, что завидят враги сию слежку. — Вон, идут! Ослеп? — О, попрошу пофешлифей, мистер! — погрозил Люцифуг недовольно пальцем когтистым, воздев брови чёрные. — Инаще я тоше грубить начну! — Идут, идут... — прошипела Нахема, сощурившись, припавшая ко стене здания пыльного, скрежетнув по кирпичу когтями вострыми. — Недолго им ходить осталос-сь!.. — Только вот Лабиринт во стороне иной, — заметил Адрамелех взволнованно. — Куда они? — обернулся он на товарищей, окинув взором тревожным, засим на Люцифуга оборотился в последнюю очередь — да и остановил на нём взор, моргнув пару раз, толкнул Баэля в бок небрежно, кивнул ему на вампира, покамест разглядывал тот окрестности, воздев надменно голову да вид изображая гордый под тенью от зонта раскрытого. Усмехнулся Баэль, поглядевший на сие ехидно, засим выдал: — Ты опять под зонтом? Обернулась и Нахема, взглянула мельком, да ничего не сказала, воротилась ко слежке; Люцифуг же опомнился, поглядел удивлённо на товарищей, не ожидавший вопроса, да после изрёк скептически, сдвинув брови да сощурив глаза: — А што? Проблемы? — Хватит вид делать, граф Дуракула, — хихикнул Адрамелех коварно, переглянувшись с Баэлем хитрым. — Все тут знают, что не вредит тебе солнце. — Нет, фредит, фредит! — возмутился Люцифуг немедля, вскинув голову да всплеснув рукою. — Фы што ше, не ф курсе? Дотла исжигает фурдалка сфет солнечный! Я сгорю, коль зонтом не укроюсь, а фы!!.. «Граф Дуракула, граф Дуракула»! Сами фы такие, фот!.. — Вот щас и посмотрим, как горишь ты! — да со словами этими подался к вампиру Баэль шутливо, за рукоять зонта схватился, вырвать устремившись уверенно; вознегодовал Люцифуг обиженно, на вид возмущённый крайне, не возжелал отдавать зонта, воспротивившись, — и с минуту из рук друг у друга пытались друзья зонт злосчастный выхватить, бранясь да пихаясь отчаянно, покамест подначивал их Адрамелех с задором, подле них мельтеша да потрясая кулаками участливо. Да в итоге, всё же, удалась задумка Могильщику, с силою дёрнул он на себя зонт чёрный, отшатнувшись на пару шагов, и отпустил рукоять Рофокаль, не удержав в захвате, отпрянул невольно, воззрившись растерянно, — а после и возопил, воздев руки да изогнувшись скорбно: — Фсё!!.. О, солнце, пещёт, пещёт!!.. Мне конец, конец мне!!.. — да и принялся усердно корчиться, агонию изображая печальную аки актёр взаправдашний. — Што фы наделали, о-о-о!!.. — провыл он, закрываясь от света солнечного да длани к голове прикладывая. — Я таю, та-аю!!.. Иссыхает кожа моя, дымится!!.. — Ничё там у тя не дымится, — усмехнулся Баэль, отбросив зонт во сторону; Адрамелех покивал согласно, ибо и впрямь ни струйки дыма ни взвилось от кожи серой вампировой. — Кончайте балаган свой, эти, вон, уходят, — подала голос Нахема досадливо. Обернулись к ней Могильщик да Андреалфус, поглядев вослед компании, что и впрямь становилась всё далее; но оборотились немедля да разом к вампиру, когда услыхали вопль иной, внезапный да горестный, смиривший причитания прежние. Воззрились товарищи на несчастного тут же да и завидели, что прикрывает тот дланью рукав пальто своего, ко плечу ближе, да глядит в ответ очами круглыми, напряжённый какой-то, странный, воздевший руку сию мигом ранее да во спешке шибкой. — Ты чё? — поинтересовался Баэль, изогнув бровь чёрную. — Ниш-шего, — немедля ответил вампир, помотав головою быстро. — Чёрта с два, — заметил Адрамелех с интересом, кивнул на рукав прикрытый. — Чё прячешь? — Ниш-шего, — вновь молвил Люцифуг убедительно. — А ну, покажь! — подался к нему Баэль с любопытством, да вослед за ним и Андреалфус шагнул немедленно. — Не покашу! Не покашу!.. — воспротивился Рофокаль, нахмурившись, на месте завертелся поспешно, увиливая от друзей настойчивых да локтями отпихивая, ибо норовили архидемоны отвратить длань его от рукава загадочного. — Отфалите! Идите прощь! Шу!.. — ругался он на настырных, да по итогу не выдержал, извернулся, отскочил во сторону, обернувшись сердито да хмуро. Остановились Адрамелех да Могильщик, переглянулись друг с другом, поглядели на вампира вновь. — Ну чё там, а? — настоял Баэль, ухмыльнувшись. — Чё загадочный? Помолчал Люцифуг с минуту, глядя на товарищей с досадою, да засим и изрёк угрюмо: — Птица. — Чего «птица»? — вопросил Андреалфус растерянно. Вздохнул тогда Рофокаль, не сводя с друзей взора тяжкого, да и добавил обречённо, мрачно: — Какнула. Поджал губы Могильщик тотчас, прыснул со смеху сдержанно, покачнувшись на ногах тощих, вопросил, воздев брови: — Чего-чего она сделала?.. — Какнула!! — воскликнул Рофокаль оскорблённо, отдёрнул длань от рукава пальто, всплеснул руками в сердцах, возмущённый крайне: — Сколь метко! Сколь тощно! Поганая тфарь! Да как посмела она?! А фы?! Под сонтом ходил — и ни разу, ни разу!! А тут!!.. Да сгинули слова его следующие во смехе оглушительном, звонком, коим разразились Баэль да Адрамелех несдержанно, за бока хватаясь да сгибаясь насмешливо, едва ли на ногах держась; вздохнула Нахема с досадою, не оборачиваясь да наблюдая за архангелами, молвила недовольно, презрительно, подле стены притаившаяся да покачивающая хвостом змеиным: — Мужчины... Что дети безмозглые. ...Этак до полудня, а то и немногим позже, водил Макс любопытный архангелов по достопримечательностям местным, радуясь тому безмерно, что везде могут они пройти незамеченными, никоей оплаты не нужно, дабы узреть сокровища эпох древних, ушедших безвозвратно в лету. — Так бесит, что за всё в мире платить приходится... — рассказывал парень, фотографируя сталактиты габаритов немыслимых во сводах пещеры Диктейской; чуть поодаль держались друзья от вереницы туристов, что продвигалась по мостам да лестницам, проложенным для удобства пущего над полом каменистым да над водами водоёмов местных. — Вот, казалось бы, пещера, да? — вещал Макс, фотоаппаратом щёлкая да держась за толстовку Гавриила мрачного, что разглядывал красоты пещерные с ликом угрюмым, безрадостным. — Она, пещера эта, природе принадлежит. Она не людьми построена. Но люди... пришли, значит, и себе её приватизировали как собственность. На чьей земле она, на земле какого государства, — тому государству и принадлежит. Но и пещера, и земля государства этого, — разве они принадлежат людям на самом-то деле? Люди просто пришли и взяли их. Кто первый успел взять — того и собственность. Расселись люди по земле, разделили её на куски и воюют за куски эти. А это всё... просто выдумка. Земля... она целая, дели её — не дели. Границы эти лишь в головах людей. Жаль только то... что границами этими друг от друга отделились люди. А мы на одной Земле живём. На единой да целой. А люди... провели границу — и всё, повод ненавидеть друг друга, того, кто за границей той, по иную сторону. Чужак, значит, раз по иную. А какая, нафиг, иная сторона? Она в голове лишь. Насколько бы были добрее люди... если б границы все эти стёрли, поняв, что от них лишь вред. А как, ты говоришь, называется эта пещера? — Психро, — ответил Гавриил ровно, обернулся на Уриила с Рафаилом, что подле стояли, слева, рассматривая сталактиты внушительные. — Треплются, будто Реей здесь Зевс был рожен. — А Зевс реально был? — поглядел на архистратига Максим удивлённо. — Был, — ответил Рафаил за товарища, заложивший руки за спину да взглянувший деловито, серьёзно. — Всякий пантеон божеский, сохранившийся аки легенда да миф до времён нынешних, был взаправду. То пантеоны соглядатаев над твердью наземной, назначенные Вседержителем, дабы стремить человечество к лучшему, учить да воспитывать народы, им вверенные. — Но передрались по итогу боги, — встрял Уриил с улыбкою беспечной, лёгкой, обвив Гавриила за локоть руками тощими да прислонившись к архистратигу мягко. — Потому как власть портит. Точнее... даёт развернуться Зверю, что жаждет покорять да властвовать. Коль ощущаешь себя могучим распорядиться судьбами да коль есть у тебя полномочия на то законные... порой забываешь, для чего тебе даны полномочия. Всегда хочется запретного да большего. А ощущать свою власть над иным... сердце греет. Сладко!.. Всякий червь хочет богом соделаться. — Воцарились в то время войны, — изрёк Гавриил надменно, скользя взглядом по пещерным сводам, по сталактитам да сталагмитам извилистым. — За землю, за власть. Всякий себя возомнил выше прочего, выше Первобога исконного. Но Вседержитель пресёк сей балаган воскорости. Судили богов непутёвых. Да от народов людских ни черта опосля не осталось. Лишь доля малая того, что было. Все технологии забрал Сидящий, все упоминания о том, что было. Пустотой преисполнился мир. — Сидящий? — не уразумел Макс. — Создатель всея Сущего, Триединый... Яхве. — Ответил Гавриил мрачно, тягостно, глядя пред собой угрюмо. Уриил да Рафаил переглянулись, ничего не сказали. — Писец, — прокомментировал Максим, отвернувшись. — Вот тебе и детские сказки... Засим в иные места устремилась компания, до иных исторических памятников, и щёлкал Макс фотоаппаратом без устали, всё стремясь запечатлеть на память, покамест наблюдали за тетрадою сей архидемоны издали, неотступно за врагами следующие, — бранились они меж собой порою, ибо то подначивали друг друга вновь, то споры воцаряли внезапные, ни с того ни с сего; Нахема следила пристально, сверкающая во свету солнечном очами златыми да ободом, шуршала оземь хвостом змеиным да плотным, приникая к углам да стенам; Баэль глядел серьёзно не менее, в уме прикидывая, как подобраться бы к архангелам так, дабы наверняка удалось; Адрамелех заскучал воскорости, всё меньше на крылатых поглядывал, то зевая, то к Могильщику прислоняясь устало, да пихал его в бок ехидно, когда Люцифуг в том оказывал повод: а тот то об экономике местной рассуждать начинал зачем-то, не разумеющий в ней ни черта, то о Трансильвании своей вещал с улыбкою, то с Горжеткою начинал вдруг миловаться, по меху её мягко оглаживая. — Так и фот, о щём я фам гофорю! — продолжил Рофокаль свой сказ, покручивая во руке рукоять зонта, что вновь над головой его был разверзнут, запылившийся малость, ибо повалял его во грязи Могильщик. — Стоят они фо лесу, знащит! И Белла такая: «Я снаю, кто ты!» — изобразил он глас девичий, помахав рукой элегантно да расхаживая позади товарищей, что притаились в закутке меж домами да особливо сии откровения не желали слушать, наблюдая за архангелами издали. — А Эдфард такой: «Скаши громко, скаши!» — сдвинул Люцифуг брови, серьёзным соделавшись, но засим вновь преисполнился жалобности: — И Белла такая: «Ты фампир!» И стоит, дышит! Насад фсглянуть опасается! А он са нею! А фокруг лес, сумерки, так фсё таинстфенно, жутко! И он гофорит... «Та, я фампир, та!» А она такая: «О Боше, нет, я так и снала, ты фампир!».. А он такой: «Та, я самый настоящий фампир! Сейщас я фыпью тебя до дна!» А она такая: «А-ах, нет!.. Нушно было ущиться в школе, а не ходить с неснакомыми мушиками по чащам лесным!» А он такой: «Фсё, уше посдно, я фонсаю ф тебя клыки!» А она такая: «Не-е-ет!...» — Хе-хе, там не так было, — встрял Адрамелех, наблюдая за сим спектаклем ехидно, подле стены на земле сидящий. — Не ты смотрел тот фильм, не тебе и снать, как было! — остановился Люцифуг, погрозив товарищу недовольно пальцем. — Или смотрел? — изогнул бровь Баэль с усмешкою, обернувшись на Андреалфуса; тот смешался тут же, воздел палец, намереваясь ответить нечто, но перебила разговор сей Нахема, шикнув, припавшая к углу закутка: — Да сколько можно! Этот мальчиш-шка всё не уймётся! Что они всё с ним возятся? Сколько можно ждать?! — Терпение, подруга, терпение!.. — протянул Могильщик коварно, опираясь дланью о стену подле нагайны сердитой да воротившись ко слежке. — Коль на то пошло, мы и вовсе к Лабиринту вернуться могли бы, дабы ожидать их там. — Да и так скука смертная! — возвестил Адрамелех недовольно, запрокинув голову да упёршись затылком во стену. — Что так, что эдак слушать приходится, кто там и с кем в очередном сериале мыльном! — мотнул он головой во сторону Люцифуга притихшего. — Э! — возмутился тот немедля. — Я ещё не саконщил! После этофо бедная Иден полюбила Роберта, но была в отношениях с Крусом, а Крус любил её искренно, но и Роберт тоше, и как ей фыбрать, скашите?! — взмахнул он рукою в сердцах. — Какой ушас! — Это вообще кто такие? — нахмурился Адрамелех, взглянув на него растерянно. — Хватит!! — замахал руками Баэль поспешно, скомандовал, помотав головою да сотрясая сим власы спутанные: — Никаких Крузов, к чёртовой матери!! Вперёд, крылатые ушли далече!! — Или это было прешде? Не после? — призадумался Рофокаль серьёзно, возведя взгляд к небу да устремившись за друзьями из закутка глухого, дабы не упустить добычу из виду. — Не помнишь? — вопросил он у Горжетки рассеянно; та покрутила носом вертлявым, взглянув на хозяина глазами-пуговицами, ничего не ответила, изогнувшись куда-то во сторону. ...Да вскоре и впрямь воротились архидемоны до дворца Кносского, порешив, что таскаться вслед за ангелами и впрямь без смыслу особливого; во кустах неких обосновались товарищи, прямиком в зарослях дерев южных, затаились, ждать начали, на земле да во траве устроившись; но да после и возвестил вдруг Баэль, поднявшись: — Я скоро! — да и прочь устремился куда-то, а куда — никому не смолвил. Поглядели друзья ему вослед, да поразмыслил Адрамелех, призадумался, а после и сказал ровно: — И я скоро! — да и тоже во кустах исчез, во ином направлении. — И куда ше они попёрлись? — осведомился Люцифуг, подле кустов сидящий да прикрывающийся зонтом от солнца жаркого. — Чёрт их знает, — ответила недовольно Нахема, скрестив на груди руки, — вкруг себя она хвост свой устроила, обвила окрест его кольцами, осев во центре аки во гнезде этаком. — Ну, а нам никуда не надо, лишь ф лабиринт к быщку, та, прелесть? — обратился ласково Рофокаль к Горжетке, теребя её по подбородку пальцем. — Та? Пойдёшь ф лабиринт к щудищу лютому? — просюсюкал вампир зверухе, но да и осёкся тотчас, зонт выронив: взбеленилась вдруг Горжетка ни с того ни с сего, извернулась, вывернулась, да и сиганула с плеч его вон, исчезнув во траве ближней, в зарослях. — Нет! Горжетка! Стой! А ну, стой!! — возопил Люцифуг в сердцах, взволновавшись, да и кинулся за питомцем вослед, разгребая руками листву да ломая кустики. Вздохнула Нахема, возведя взгляд к небесам с досадою, головой покачала, взглянула во сторону дворца порушенного да и задумалась о чём-то всерьёз, в одиночестве во кустах оставшись. ...Насмотревшись на красоты местные, умаялся Макс воскорости да и согласился ко дворцу воротиться, возвестив, что дворец-то он ещё не запечатлел на фото, пора бы. Да спустя время некое и очутилась компания вновь подле дворца Кносского, на холме Кефал, близ Ираклиона; встали в ряд архангелы да Максим уставший, воззрились как один на развалины, по коим ходили ныне экскурсии да вереницы люда, глядели простор дворцовый да под небом открытым, восторгались красотою порушенной некогда великого здания, богатого убранством да видом во времена стародавние. — Дворец Миноса... — изрёк Гавриил мрачно, наблюдая развалины. — Обитель чудовища гадкого, сокрывшая во своём лабиринте Зверя, лютого столь, что мало кто и поныне сравнится с таковою жестокостью. — Подожди... — не уразумел Макс, взглянув на товарища да сжимая во руке фотоаппарат. — Так лабиринт минотавра это же не дворец Миноса. Или... как? Да и этот... Минотавр... — притих парень как-то, напрягся, переведя взгляд на развалины, — ...был взаправду, что ли?.. — Дворец — то лабиринт и есть. — Ответил Гавриил ровно, не взглянув на товарища, покамест стояли подле архистратига Рафаил, серьёзный ликом печальным, да Уриил, с опаскою на дворец поглядывающий да к Гавриилу поближе вставший. — Планировку ты не видишь отсель. Лабиринтом сей дворец был выстроен, в подземельях тюремных — особенно. Но ныне разрушен, казалось бы. Да только оно не то, чем кажется. Со взгляду первого видишь поверхностно, а приглядись — и узришь тогда истину, что скрывается от глаз с изнанки. Закрой глаза, человек. Да тогда лишь открой, когда я скажу. Повиновался Макс, зажмурился крепко, брови сдвинув взволнованно, да спустя миг и заслышал: — Открывай. Взглянул тогда парень вперёд немедленно — да и опешил, вдохнув невольно: ибо пришли во движение жуткое, медленное, стены да своды дворца порушенного, восполняться разломы начали, колонны обрушенные на места возвращались размеренно, кирпич стен сам себя восстанавливал, возлагал с нуля; да и воздвигся сим образом вскорости дворец Миноса великий да статный, целым предстал пред компанией, таковым, коим и был во древности, при цивилизации минойской, критской. — Охренеть... — выдохнул Макс поражённо, таращась на дворец великий, огляделся засим поспешно, узрел, что никто из прохожих не видит зрелища сего немыслимого, никто не повернул головы, никто не обратил внимания, не заслышал гул да грохот тягостный, с коим вырос дворец из развалин. Да лишь Нахема тот гул заслышала; прикорнувшая во кустах невольно, посапывала она мирно, устроившись во кольцах хвоста змеиного да возложив на руки голову; а дрожь земную ощутив чрез сон, пробудилась тотчас, воздела голову, взглянув сквозь кусты очами мутными, неясными опосля почивания. Да и тотчас опомнилась нагайна, сбросив негу сонную: вскочила, вскинулась, извив хвост змеиный да пригнувшись чуть, дабы из зарослей её не завидели, воззрилась на дворец восставший, на Лабиринт заветный, жуткий, таящий во себе опасность. А засим огляделась поспешно — да и шикнула с досадою шибкой: ибо не было окрест да подле товарищей рогатых, ни Баэля, ни Адрамелеха, ни Люцифуга, за Горжеткой убёгшего, — ни единый не воротился всё ещё. — Да чёрт бы вас всех побрал!!.. — прошипела Нахема в сердцах, развернулась — да и кинулась прочь, шурша хвостом обширным по траве за кусточками, на поиски непутёвых бросилась, загребая когтями листву. А компания пред Лабиринтом Кносским всё глядела на дворец статный молча, на величие монументальное, безмолвное; да засим выудил Гавриил суровый из кармана спортивок нож складной, в меч сверкучий обратил тотчас, сжал рукоять крепко, уверенно, опустив острие до земли. Рафаил да Уриил примеру друга последовали, да лишь с единственной разницей: огнестрельное появилось во руках их из всполохов, у доктора — винтовка Маузер, у архангела маленького — два кольта чёрных. — Ого, — оценил Макс, узрев оружие, на Гавриила поглядел засим. — А меч-то, наверное, пистолету уступит... — Пистолетом не размахнёшься с силою, дабы всадить во плоть врага поганого до хруста костей во груди, — ответил архистратиг на это, не сводя с Лабиринта взора мрачного. — А, ну!.. — согласился Макс, воздев брови, покивал, пожав плечами задумчиво. — Если с такой стороны!.. — Запомни, пацан, — добавил Гавриил, покамест смотрели с ним вместе архангелы на Лабиринт опасный, суровые серьёзными ликами. — Тот дворец, что ты видишь, — иной внутри, не такой же, что планировка Миноса. Хоть и сходна в чём-то. Глухи коридоры его, нет дверей да окон, лишь комнат тысячи да коридоры несметные. Те коридоры будут мозги дурить нам. Не отставай ни на шаг. А, и это, ещё... — скосил архистратиг взгляд во сторону Макса растерянного, молвил с усмешкой безрадостной: — Не смотри во комнаты. Вдохнул Макс поглубже, настороженный сими словами изрядно, кивнул в ответ, сжав край толстовки товарища крепче во руке ослабшей. — Может, не стоит ему идти с нами? — вопросил Рафаил ровно. — Человек, всё же... Может не выдержать. — Нет, я хочу!.. — сдвинул Максим брови тотчас, взглянув на доктора. — Я... — перевёл он взгляд на дворец обратно, — ...должен. — Тогда вперёд. — Порешил Гавриил уверенно — да и шагнул первым, увлекая за собой товарищей. ...Время некое сновала Нахема по городу, вне себя от злости на дураков беспечных, невесть куда и пропавших ныне; по улочкам скользила она змеёю стремительной, осматриваясь очами зоркими, прислушивалась, замирая на миг, ощутить присутствие товарищей силилась, коль окажутся близко. Баэля нашла она первым, уразумев заглянуть во таверну некую: завидела нагайна тотчас, остановившись близ проёма дверного, как фокусы некие оказывает Могильщик троице кутёжников местных, за столом против него сидящих; внимательно глядели мужчины, как управляется Баэль с картами ловко, во руках крутит веером, из рукавов достаёт внезапно, колоду в который раз протягивает, дабы отгадали нечто, ведь игра то затеяна некая, деньга аки ставка возложена. Да, по всему судя, изрядно стряс Баэль с несчастных, мухлёвщик известный, обдурил не раз, ибо покоилась подле него на столешнице пачка купюр толщины немалой. Откашлялась нарочито Нахема, скрестив руки на груди недовольно да буравя шулера взором скептическим; услыхал Баэль оклик этакий, воздел взгляд поверх голов собеседников, брови поднял, улыбнувшись неловко, да и бросил собутыльникам быстро, схлопнув веер карточный да во карман запрятав: — Ну всё, бывайте, дружочки! Пора мне! За подарок благодарствую искренно! — схватил Могильщик со стола пачку евро, да и прежде, чем опомнились выпивохи рассеянные, поглядев на него с изумлением, юркнул меж людом к выходу, вослед за Нахемой быстрой, придерживая рукою цилиндр да в левой сжав трость свою чёрную. Адрамелеха обнаружили они чрез минут этак десять подле магазинчика местного: вышел Андреалфус оттуда, беспечный ликом, да мороженое во стаканчике вафельном языком самозабвенно слизывал, вкушал с удовольствием, то бишь, во руке держа; да так и замер с языком подле лакомства, воздев взгляд растерянный на подоспевших товарищей. — Чего, пора? — осведомился он, поглядев на Нахему сердитую. — Где граф недоделанный? — вопросила нагайна злобно, извивая хвост. — Куда его унесло так надолго? — Та сдесь я. — Раздалось за спиною её мрачно; обернулись немедля товарищи, да Адрамелех накренился во сторону, меж них взглянул, сжимая во руке рожок. А подле друзей Люцифуг остановился тем временем, удручённый на вид был, измученный, вымокший до нитки прежде да оттого недовольный люто; Горжетка на плечах его сидела обычно, вертела носом чутким, посверкивая глазами-пуговицами. — Я фо пруду утоп. — Поведал Рофокаль угрюмо, отфыркиваясь от капелек частых, что по лицу его со лба бежали ручейками тоненькими. — Упал нещаянно. — Как и во глазах наших, — усмехнулся Адрамелех беспечно, вкушая мороженое. — Разумеем, случается! — осклабился Баэль, изогнув бровь да переглянувшись с Нахемой. — Помнится, покойника я одного выуживал, — поведал он, подойдя поближе да хлопнув товарища по плечу радушно. — Утоп в озерце невеликом! Дак так забавно распух он, будто дулся недовольно на что-то! О, да знамо, на что! — усмехнулся Могильщик коварно, разведя рукою. — На то, что утоп! Они все так дуются! Да оттого и всплывают на свет! Передёрнуло Люцифуга тотчас от омерзения страшного; содрогнувшись да глаза зажмурив, отираться он затеял судорожно, будто убоявшись всерьёз, что точно так же от воды той распухнет, осерчав на погибель собственную. — Хватит, — прервала сей разговор Нахема, взглянув на Баэля, наблюдающего за Рофокалем с насмешкою. — Лабиринт воздвигся. Пора нам. Зашипела Горжетка глухо, изогнувшись да мех встопорщив колко; Люцифуг прекратил отираться, поглядел на неё растерянно. — Шипит. — Вынес вердикт он ровно. — Не к добру, однако! — Усмири свою шкурку да пошли уже, — наказала нагайна, устремившись прочь. За нею и Баэль с Адрамелехом поспешили немедля, да призадумался Люцифуг, нахмурившись, приосанился засим, огладив Горжетку по меху, пошёл за ними, ответил, воздев брови да подняв назидательно палец: — Неуфашительно! Ты федаешь, што сие — оскорбление? — Поэтому я и сказала «шкурка», — донеслось в ответ. — А что, шерсть да скальп, со зверя содранный, зовут как-то иначе? — поинтересовался Адрамелех беззаботно, услаждаясь мороженым. — Да нет, так же, — ответил Баэль, постукивая тростью чёрною оземь. — Впрочем, и в данном случае приятного в том слове мало. — Но шкурка — это когда нешифое! — не унимался Люцифуг, покачав головою. — А моя расфе нешифая? Шифая! Та, прелесть? — обратился он к Горжетке ласково, улыбаясь нежно, нагнулся чуть, под мордочкой её поводя пальцем чутко. — Не слушай их! Не расумеют они ни черта! А Горжетка во знак согласия извернула неспешно голову да и кусила его за нос нежно, обращая очами-пуговицами. ...А тем временем всё глубже да далее вёл Гавриил товарищей по коридору, не шибко широкому, да когда б не Уриил, воцаривший над компанией огонёк световой, во темноте кромешной был бы путь их ныне, в черноте непроглядной да жуткой. С мечом во руке шёл Гавриил суровый, прислушиваясь к тишине местной тягостной, за ним Макс неотступно тащился, вцепившийся во край толстовки его да фотоаппарат ко груди прижимающий, всё более не по себе становилось парню, пугала темнота да тишь коридоров пустынных, порой обрывками ковров неких устланными, но в большинстве своём — пустых да голых, с обломками камней да амфор. Слева да позади Рафаил продвигался внимательно, воздев винтовку да к поворотам приглядываясь, Уриил же был справа, вскинув руки шёл, пистолетами целясь окрест, сосредоточен был не менее прочих. Заворачивал коридор постоянно, разветвлялся на пути иные, в лабиринт уводил всё далее; да всё более начало попадаться на пути комнат разных, из коридоров тех вели в них проёмы дверные без дверей всяческих, чернели прямоугольниками аки гроты во скалах безлюдных, зевом сим взгляд к себе приковывали. Да исправно стремился Макс не глядеть во комнаты, когда пролегал путь мимо, но да по итогу не выдержал, всё же, скосил взгляд, повернул голову вправо, во проём очередной воззрился. Да и вдохнул тотчас судорожно, замерев на месте; ощутил сие Гавриил, остановился тут же, обернувшись к парню недовольно, хмуро. Замерли и Уриил с Рафаилом, поглядели на Макса взволнованно. — Я... что-то видел... — выдавил парень с трудом, указав осторожно во комнату. — Сказал же не смотреть, — буркнул Гавриил в ответ, вздохнул, переглянувшись с товарищами, да после и мотнул головою на проём дверной. Поджал губы Уриил, повёл плечом тощим под толстовкою плотной, — и тотчас устремился огонёк световой вослед за Максом плавно, что приблизился с опаскою к черноте комнаты жуткой, коснувшись рукою стены. Да и тут же обомлел Макс лишь пуще, ахнул тихо, глаза округлив, — ибо осветил огонёк помещение страшное, будто спальню али гостиную, да убранством скудную; ложа некие стояли здесь вразнобой, оставшиеся от былой роскоши кносской, обломки валялись от утвари, стены подраны были словно бы когтями массивными; да на стенах тех висели прибитыми сотни крыл ангельских, то попарно, то по одному и вовсе, истрёпанные, истерзанные, перепачканные во крови вековой, так и оставшейся на перьях издревле засохшею коркой; залит кровью и пол был окрест, багровели там следы луж тёмные, во твердь пола навеки въевшиеся. — Что... это?.. — прошептал Макс, обернувшись на Гавриила в ужасе. Тот помолчал малость, то на парня глядя, то во комнату бросая взор безрадостный; а после и смолвил мрачно: — Ну, коль вопрошаешь ты... Слушай.***
А история, поведанная Гавриилом товарищу, берёт начало своё во времена античные, но во каких то случилось годах — никто уж теперь не упомнит, не назовёт даты точной. До войны то стряслось до Троянской, на острове Крит во Греции, во Кноссе, во столице великой, богатой культурным наследием. Зевс Громовержец, своенравный возглавитель пантеона соглядатаев Греции да ловелас известный, очаровался царевною финикийской, Европой, умыкнул её против воли да овладел ею на Крите солнечном, троих сыновей ей зачал — Сарпедона, Радаманта... да Миноса; а накуражившись, в одиночестве оставил мыкаться без зазрения совести. И принял тогда к себе Европу несчастную царь критский Астерий, в жёны взял, усыновил и детей её. Опосля же кончины Астерия взял престол себе Минос, уверенный свято, что назначена ему власть таковая от богов самих, ибо рожен от Зевса он, избран судьбою самой. В жёны взял он себе Пасифаю, красавицу младую да с очами прелестными, и родилось у них сыновей множество — Андрогей, Девкалион, Главк, Катрей, Эвримедон да иные; да также — Астерий(Астерион), в честь деда названный. Жесток был царь Минос, своенравен под стать отцу истинному, да пусть и благого соделал для Крита немало, на характер не был благим, безжалостный подчас ко ближнему. Да и Астерион, чего греха таить, в отца своего пошёл норовом; возмужал юноша рано, один из сыновей старших, во плечах раздался, мужчиною стал суровым, закалённым боями многими; да военачальником Миноса был Астерион отныне, своенравный, спесивый, эгоистичный во помыслах, на лик — грубый, массивный, полюбляющий забавы страшные. В то время погиб Андрогей, красавец-сын Миноса, — в Афинах он жил, в состязаниях участие принял, кои проводились всякие пять лет в честь Пана. Победителем вышел Андрогей, богам родственный, почёт да славу снискал той победою; да не понравилось племянникам царя Эгея, Афинами правящего, таковое дело: напали они на Андрогея однажды да сворою, аки шакалы трусливые, забили до смерти, на дороге бросили. Минос, узнав о том, с войсками на Афины вышел, да ночи одной лишь хватило ему, дабы овладеть Афинами. И повелел он вдобавок, убитый горем да гневом снедаемый: раз убили афиняне сына его, так детьми своими взамен поплатятся, ибо всему есть цена в этом мире. Ежегодно будет приплывать войско Миноса на кораблях да по воде в Афины, избирать по жребию семерых юношей да семь девиц, дабы во Кносс доставить да в лабиринте заточить во темницах дворца; и послужат те пленники наградою тому, кто победит в состязаниях, что воцарил Минос в честь сына погибшего: ежегодными были те игры, и многие воины лютые сходились на них, дабы друг с другом за награду побиться; но всякий раз забирал себе победу Астерион безжалостный, военачальник да боец закалённый, страшный ликом с рубцами от битв, аки скала массивный да крепкий. За силу его да свирепость прозвали его в народе Тавр, да так и именовал он себя с усладою, всякий раз воздевающий руки победно, надменно, посередь арены стоящий да одолевший противников. А подземелья тюремные обустроил он под нужды собственные, навеки поселив там рабами юношей да дев несчастных, — и развлекался с ними на своё усмотрение, полюбляющий утехи плотские, брал силою и дев, и юношей, пытал да мучил с жаждой звериною. И продолжалось сие до тех пор, покамест не вызвался побиться с Тавром Тесей, юноша храбрый да сильный. Узнавший о дани ужасной, на афинян возложенной, порешил он выступить супротив злодея, на игры следующие прибыл уверенно. И долго бился Тесей на арене с Тавром, когда пали участники прочие: яро сражался военачальник страшный, без устали, не желающий отдавать победу, бросался на юношу яростно, раз за разом воздевая меч; но изловчился Тесей, увернулся, под рукою проскочил юрко — да и поразил Тавра злобного клинком вострым, сразил наземь тотчас, не до смерти. Пал на колена Тавр, схватившись за бок пронзённый, оскалился от боли жгучей, уразумел поражение. «Быть не может!! — вознегодовал он чрез боль, зубами скрипя от злобы, взгляд воздел на трибуны зрительские, на отца, что во главе сидел. — Быть!! Не может!!» — прогрохотал военачальник люто; поднялся кое-как он на ноги, наблюдая лик отца издали, задумчивый вид его, строгий, обернулся на Тесея стройного, что позади да во стороне стоял, глядя на врага внимательно. «Ты поплатишься за свою надменность!! — прорычал ему Тавр, за рану придерживаясь, из коей кровь лилась ручьём по ногам крепким. — Вы все!! Вы все поплатитесь!! Я никогда, никогда не проигрываю!!» — да и кинулся со словами сими с арены прочь, едва ли держась на ногах ослабших да расталкивая стражу, возжелавшую оказать помощь раненому. Помолчал Минос ещё время некое, глядя вослед сыну скрывшемуся, но отвлёкся опосля от раздумий, когда обратился Тесей к нему с речью. И выслушал царь победителя, впечатлённый отвагой да силой, да внял просьбе его, кивнул, указ вынес, поднявшись на ноги да руками раскинув уверенно: «За отвагу да доблесть, за победу да смелость великую... Свободны ныне от дани Афины!»... Овациями разразились трибуны зрительские, возликовал народ, засвистел, загалдел оглушительно; но лишь издали слышал сии почести Тавр раненый, всё далее бегущий прочь, в подземелья дворца Кносского, в Лабиринт тюремный, — и чудилось военачальнику злобному, как звучит да звучит всё гул оваций в ушах его, насмешкою зудит нескончаемой, постепенно всё пуще обращается в шум пульсации сердца неистового, что колотится во груди бойца униженного, оскорблённого поражением страшным. Ворвался воскорости Тавр в темницы глухие, обставленные лежаками да орудиями жуткими пыточными, сходу набросился на юношу пленного, на второго, на третьего, на девиц засим, хватал всех за власы да головы, разбивал о стены да об пол с рыком диким: «Никому!! Никому не достанетесь!! Я никогда!! Никогда не проигрываю!!..» Расправившись спустя время некое со всеми рабами собственными таковым образом, умертвив всех да размозжив о стены, вглубь лабиринта тюремного устремился Тавр безумный, шлейф кровавый за собой оставляя на полу грязном; коридоров преодолел он множество, припадая бессильно ко стенам, измученный, слабеющий пуще с минутою каждой, — да по итогу пал на колена подле одной из стен, во глуши да тишине гробовой, в полумраке тяжёлом, душном; привалился плечом ко стене, дыша часто да тягостно, пред собою воззрился злобно, — да нарушалась тишина лабиринта тюремного лишь вдохами его сиплыми, тяжкими. «Я... никогда... не проигрываю...» — прохрипел он в черноту полумрака, одинокий подле стены холодной; да то последними его словами было, при жизни смолвленными. ...Долго искал Тавра царь Минос в Лабиринте тюремном дворцовом; ходила по коридорам сим стража, отыскать стремясь военачальника беглого, но всякий раз возвращались они ни с чем, да всякий раз же не принимал царь ответа сего, вновь да вновь отправлял обратно. Во поисках минула неделя, ибо велик был Лабиринт воистину, заблудиться в нём не представляло сложности, мудрёна в нём сеть коридоров несметных; но на день восьмой завернула стража за угол коридора иного, особливо ни на что не рассчитывая, — да и остановилась как вкопанная, оробев разом: ибо там, у стены да в тупике глухом, сидело нечто немыслимое, огромное во своих размерах; на корточках было чудовище, спиною ко стражникам, возложив на колена руки сидело, покачиваясь, повесив рогатую голову; полунагим оно было, лишь тряпица тёмная покоилась на чреслах крепких, да окромя головы человеком выглядело, смуглое кожей; раскачиваясь из стороны во сторону да поводя головою жуткой, произносило чудовище глухо да гласом хриплым: «Я... никогда... не проигрываю... я... никогда... я...», и вился хвост бычий из-под тряпицы червём вертлявым, подметал об пол кисточкой. В ужасе шагнула назад стража опешившая, не сводя взору со зверя жуткого; да и хрустул тогда под ногою одного из мужей осколок амфоры глиняной некоей. И тотчас обернулось чудовище, прекратив говорить, оборотилось разом, воззрилось очами пронзительными; а лик — бычий, оскаленный, с клыками, не по-бычьи вострыми. Заревел бык оглушительно, разом, оттолкнувшись от полу руками сильными, да закричали со страху воины бедные, прочь бросились врассыпную, во стороны. По итогу, лишь один из лабиринта выбрался, окровавленный, измученный, взмокший; до Миноса кое-как дошёл, что принял его в зале тронном, поведал о том, что узрел; не поверил поначалу царь, с сомнением поглядев на стражника, но да ничего не успел ответить, ибо тотчас заслышал дворец весь рёв звериный немыслимый, огласивший собою окрестности. А то вырвался из Лабиринта Тавр чудовищный, из дворца вынесся, загребая руками землю да пыль дорожную вздымая сим бегом; завопил люд прохожий, едва лишь узрел сие зрелище, запаниковали критяне, сгрудились группами, кто прочь кинулся, кто замер со страху лютого, попятились люди от монстра, таращась на него испуганно; а тот затормозил посередь улицы людной, пред дворцом Кносским, встал в рост, великий, сильный, плечистый, воздел голову бычью, крупную несоразмерно с телом, раскинул руками обширно да и прорычал громогласно, хрипло: «Я — Тавр!!.. Тавр!!.. Сын Миноса!!.. Я Молох рода вашего!!.. Я никогда, никогда не проигрываю!!» «Тавр... — зароптал люд критский испуганный, покамест спешила отовсель стража да воины, дабы расправиться с чудовищем жутким. — Это Тавр Миноса!.. Миноса Тавр!.. Минотавр!.. О Боги, смилуйтесь!..» Прознал и Тесей скоро о звере чудовищном, о Тавре восставшем, бесчеловечном отныне лишь пуще; обратился юноша к Богам за советом, и ответили они ему так: «Срази демона сребром в Лабиринте его, где встретил он смерть человеком. Коль падёт замертво во второй раз, рогатым будучи, не сумеет отныне из Лабиринта выйти, навечно останется пленником». Вдохновился тогда Тесей да вместе с воинами загнал Минотавра в Либиринт обратно, по Криту рыскающего да разруху повсеместно сеющего; там схлестнулся юноша с чудовищем во схватке неистовой да и поразил мечом во грудь воскорости, ловкий да бесстрашный сердцем; пал на колена бык сильный, истекая кровью из раны, да и молвил вдруг, воздев взор на Тесея уставшего: «И вновь ты, юнец, сразил меня. Но смотри: я всё равно оживу. Оживу да жить буду и далее. Ты умрёшь — я буду жить. Умрёт эра наша — я буду жить. Умрёт Крит великий — я всё равно жить буду. Я смерть победил, ты же смертный по-прежнему. Запомни: я никогда не проигрываю». «Да, я умру, а ты жить дале будешь, — ответил тогда ему Тесей с достоинством, осанкою прямый, без страху смотрящий на чудовище страшное, хрипящее дыханием тяжким. — Но разве жизнь это? — покачал головою юноша. — Я умру человеком. А в тебе — ничего человечного. Ты зверь, в клетку загнанный, и Лабиринт сей для тебя — тюрьма, как был он тюрьмой для всех тех, кого терзал ты собою безжалостно. Но те, кого ты терзал, уже давно не здесь. Ты на место их себя поставил. Ты — узник одинокий, запертый в разуме своём зверином. Я умру да свободным стану. Ты же — невольник несчастный навеки». Сказал так — да и прочь направился, отвернувшись от зверя раненого, что рассвирепел вдруг разом, в ярость пришёл в немыслимую, заревев оглушительно, страшно, но ничего боле не смог соделать, наземь замертво пал, на всполохи дымовые распавшись, что взвились чернотою в воздухе да и сгинули тотчас прочь.***
...Помолчал Гавриил, глядя пред собою задумчиво, покамест стояла компания подле проёма дверного жуткого, глядя на архистратига внимательно да слушая, не перебив ни разу. Засим продолжил Гавриил, хмыкнув кратко, скептически: — С тех пор не видел более люд эту тварь да не слышал. Оттого лишь, что отправил его Тесей в надпространство, и не мог более демон оттуда выйти, незримый для глазу людского, в Лабиринте навеки запертый. Над людьми он боле не мог насильничать. И тогда, шляющийся одиноко в коридорах темницы собственной, уразумел Минотавр иное: я не ведаю, как, но вместо людей он... наших к себе отныне утаскивал. Крылатых, то бишь. Причём, зачастую... — вздохнул архистратиг, опустил взгляд мрачно, — ...детей. Но на Небеса ему не было ходу, а юнцов не отпускают в Асию. Мы пытались разгадать, в чём дело, кто помогает Минотавру в том. Да и обнаружили-то сие не сразу. Лишь спустя время многое, когда заполонил уже монстр комнаты здешние крылами ангельскими. По наводке мы на него обратили внимание, и возглавил тогда я отряд обширный. Сотни ангелов мы из плена вызволили, сотни юнош да деток малых... с коими делал этот ублюдок... страшное... — Господи... — прошептал Макс, таращась в ужасе на архангела мрачного. — От соитий с демоницами да ведьмами наплодил он род таврусов, — продолжил Гавриил угрюмо, прислонившись ко стене плечом. — Быкоглавых выродков, что несли ему службу верную. Опосля того, как одолел я Минотавра, разбежались они кто куда, не воротились обратно, да в запустение пришёл Лабиринт. Воскрес убиенный засим, да в одиночестве бродил по коридорам отныне, не могущий наружу выйти да лишившийся пленников. А мы тогда наказали народу нашему, дабы и близко не подходил никто к сему месту проклятому, ибо ведали отныне, что обитает там Зло Абсолютное, Зверь истинный, в лице конкретном проявленный. А того, кто приводил ко сему Зверю ангелов, так и не отыскали мы. И вот ныне... сказал мне католик, что ведает Минотавр точно, кто расплодил нефилимов недавних. Стало быть, это тот же, кто с ним сотрудничал. — Вы что... хотите спросить об этом у... Минотавра?.. — лишь пуще опешил Макс. — Чтобы он вам... ответил?!.. — Именно. — Подтвердил Гавриил, кивнув. — Вы двинулись?.. — воздел парень брови, окинув взглядом изумлённым архангелов. — А чё делать-то? — пожал плечами Уриил беспечно, почесав затылок пистолетным дулом. — Покамест это вариант единственный. — Пойдёмте дале, — мотнул головой Гавриил в коридор тёмный, шагнув неспешно от стены да сжав клинок во руке покрепче. — Харэ трепаться. — Не страшись, человек, — подбодрил Рафаил Максима испуганного. — Мы сильнее. — Ну... надеюсь... — пролепетал парень бедный, устремляясь за Гавриилом вослед. ...А тем временем и компания архидемонов продвигалась уж по Лабиринту жуткому, да далече от архангелов, правда, и вовсе во иную сторону, вопреки задумке; Нахема первою шла, извивая хвост, настороженная, чуткая, с когтями вострыми наготове; за нею Баэль шагал, сжав трость во руке так, будто ею отбиваться будет, коль скоро момент настанет, — напряжённый был ликом, по сторонам смотрел очами внимательными; за ним Адрамелех крался, настороженный, взволнованный, страшился пуще, чем друг его, да посему поближе к нему держаться стремился; замыкал сие шествие Люцифуг беззаботный, вышагивал он беспечно, постукивая острием зонта об пол грязный, придерживал рукою мех Горжетки роскошный да пышный, да вещал всё ерунду всевозможную, столь громко, будто и вовсе не разумел опасности. — Ох, душно тут, душно, прафо! — разглагольствовал он, рукою поводя активно. — Какая скука — лишь нагие стены! Ефро-ремонт не помешал бы тут яфстфенно! Ну што са пыль! Што са грясь! Хоть бы прибрался он тут, ф самом деле!.. — Чщ-щ! — обернулись на него товарищи разом, палец к устам приложив да взглянув на вампира сердито. — А што я? — возмутился Рофокаль, воздев брови да разведя руками. — Я ништо! Лишь прафду гофорю, как думаю! — Вот он тебя вопросить запамятовал, чего делать ему, — усмехнулся Адрамелех ехидно, когда отправилась компания далее. — А ведь бычок человеком был, верно? — подал голос Баэль задумчиво, продвигаясь вослед за Нахемой. — Именно, — ответила та спокойно. — Заня-атное дельце... — протянул Могильщик, возведя взгляд к черноте потолка запыленного. — Вот люд молвит, будто мы у них во всём виноваты. Силы Тёмные, чудища адовы. Но человек — отвечаю! — лютее нас будет стократ. Вон, помнится! Знавал я одного парнишку! Уилла! По фамилии Палмер! Ох, заядлым он был игроком, как славно мы проводили с ним время за столом игорным! Казалось бы, медик воспитанный, культурный муж! Да вот незадача, — осклабился Баэль, обернувшись на Адрамелеха опасливого, что слушал рассказ внимательно. — Страсть как не любил он проигрывать да отдавать деньжата! И коль не удавалось ему долг кредитору выплатить, яд ему он подливал любезно! Разумел ведь он в химии. Да столь разошёлся, что отправил на Тот Свет и жену, и детей четверых, и дядьку! Всех привечал я во просторе кладбищенском! Да и Уилла-бедяжку принял опосля петли, ведь казнили его, осудив по строгости! А Гарольд Шипман из Хайда, что Манчестера пригород? Тоже доктор! На счету его этак с пятьсот смертей! Он нарочно заместо обезбола морфий вводил старушкам, опосля наблюдая с усладой, как помирают те во конвульсиях жутких. Засим, из дома жертвы уходя восвояси, лишь безделуху забирал на память, какая лишь встретится! Доктор Смерть, так его окрестили! А Мэри Робсон, что мужей травила? А Потрошитель Джек, что шлюх гасил одну за другою? Шлюх не жалко? Но ведь тоже люди! Тоже души живые, никак! И что покою всё не давало убивцам сим? Что побуждало к таковым деяниям? В мозгу у них что-то сместилось аль в душе и вовсе? Убеждения были особые? Мораль отличалась от общей? — «Мораль»... — хмыкнула Нахема презрительно, извивающая хвост по полу да вперёд взирающая очами внимательными. — Придумка да и всё. — Но не людская! — заметил Могильщик, воздев назидательно палец. — Божья! Ведь заложена в душу живую с изначалу начал аки кодекс, конкретно прописанный! Не с потолку он взялся, не без причины о добре да зле люд судачит издревле! Мораль и разум — одно без другого не живо! Тому пример и бычок наш, как раз. — Што имеешь ф фиду ты? — нахмурился Люцифуг растерянно. — Утратив разум... — обернулся к нему Баэль кратко, качнув власами спутанными, — ...морали лишаешься. Мораль утратив... лишаешься разума. — Не всегда, ведь?.. — вопросил Адрамелех неуверенно. — Как знать, как знать... Но смотрите. Мы в логове Минотавра ныне. — Раскинул Могильщик руками, оглядевшись окрест, покамест шла компания всё далее по коридорам извилистым. — В логове Зла Абсолютного. Душа живая — совокупность добра да зла. Но при условии, что она... разумна. Утратив разум, обращается в Зверя. В Зверя, коему плевать на то, благое сеет он али погибель. У него остаются инстинкты, коим подвластен он отныне сполна. — Так, выходит, мы все здесь чокнутые, — произнёс Адрамелех спокойно. Остановились товарищи как-то разом, обернулись на Андреалфуса Баэль да Нахема, смятённые люто, Люцифуг воззрился вослед, озадаченный шибко. Повертел головой Адрамелех, то на Могильщика с нагайной бросая взгляд, то на вампира притихшего, да засим и добавил: — Мы берём друг друга да всё то, что хочется, против воли со стороны добычи. Терзаем друг друга извечно, выдирая кусок желанный из клыков врага, зверя такого же. Твердь земную меж собою делим, враждуя люто, будто в природе мы дикой и вовсе. О морали знаем да прикрываемся ей, коль нужно, а сами так и думаем всё, как от соперника под шумок избавиться. — Так смолфил, будто о щелофеке, а не о нас софсем! — покачал головой Люцифуг, взмахнув рукою взволнованно. — Я знаю одного лишь чокнутого! — прошипела Нахема злобно, ткнув пальцем во сторону Адрамелеха замолкшего. — И раздавлю его аки блоху паршивую, возомнившую себя центром мира да отнимающую у меня Та-Кемет! — Ну ты чё, в самом деле? — вопросил Баэль с насмешкою у товарища, воздев брови, видом беспечный. — И впрямь не о нас говоришь! Мы живём, никого не трогаем! Разве делаем мы дурное что-то? Поразмыслил над сим Андреалфус, разглядывая друга с сомнением, поглядел так время некое, на Нахему да Рофокаля переводя свой взор, — а после и добавил ровно: — Я «будто о человеке смолвил»? Так вот: вы, друзья, молвите как человеки истинные. Да и отмахнулись от него архидемоны тотчас, отвернувшись прочь да путь свой возобновляя вновь, всерьёз не восприняли будто бы, повздыхав снисходительно да наградив словесами колкими. Нахмурился Адрамелех, скрестил на груди руки, наблюдая, как удаляются прочь товарищи; но да после и поплёлся вослед, бормоча под нос нечто нелестное. А засим вдруг осмелел пошибче, воздел руку, погрозив пальцем когтистым, ускорил шаг: — Нет уж, постойте! Я молчать не буду!.. Да и воцарился отныне меж друзьями спор шибкий, — о добре да зле, о морали, об ином да прочем: остановилась по итогу компания посередь очередного коридора мрачного, оборотились друг к другу товарищи, доказывать каждый своё принялся, серчая да руками размахивая. Но спустя минут пару замолчала Нахема чуткая, обернулась, прислушалась; тишь стояла в Лабиринте страшном, лишь эхом бередилась от спора жаркого, ничего более слышно не было; но нахмурилась нагайна внимательная да и шикнула вдруг на друзей: — А ну, заткнулись!! До беды доорётесь! Смекнул Баэль первым, осёкся, взглянув на подругу, Адрамелеха за плечо тронул серьёзно, нагнувшись чуть, одёрнул этак; затих тот, поглядев на Могильщика, да на Люцифуга воззрился вновь, что не унимался всё, разозлённый всерьёз. — А я гофорю, что фсё лишь в голофах наших! — разглагольствовал он громко, рукою взмахивая. — Добро, сло! Чушь собащья! Кому от этофо легче? Никому, фот!! — Замолчи! — велел ему Баэль с нажимом. — Плевать уже! — Нет, посфольте, што сначит плефать?! — покачал головой Рофокаль, воздев палец когтистый да потрясая им с укором в воздухе. — Как фы гофорите, так фажно! А как я — так срасу «молчи»?! — Тьфу, да чтоб тебя! — осерчал Адрамелех, подскочил к нему ближе — да и двинул ногой со всей силы по носку туфли его мужеской, вдавил с силой, до боли лютой. Да и немедля издал Люцифуг вопль дикий, горестный, зажмурившись да схватившись за голову, — и столь громко, столь оглушительно у него получилось, что бросились тотчас к нему архидемоны, разом рот ему зажали в солидарности общей, встревоженные на вид, испуганные. Уразумел Рофокаль, прекратив вопить, раскрыл глаза, моргнув растерянно, замер с дланями на устах, воззрившись в черноту коридора; затихли и прочие, насторожились, прислушавшись, как удаляется эхо вопля истошного по извилистым сводам чертога всё далее прочь. Да спустя миг и заслышали иное товарищи, оробели, обмерли: рёв глухой, далёкий, протяжный, огласил собою Лабиринт из сердцевины самой, заклокотал да уколом страха шибкого отдался во груди у каждого; да топот засим неявный вослед послышался, будто сорвалось с места огромное нечто, загребая руками твердь пола грязного да устремившись по коридорам неистово. — Бежим!! — рявкнул Баэль испуганно; да и кинулись друзья как один по коридору назад, толкаясь да друг на друга налетая во спешке, позабыли, казалось, об архангелах да о задумке собственной, до выхода устремились добраться во панике дикой; но иными отныне предстали коридоры минувшие, будто перетасовал пути друг меж другом кто-то, право в лево обратил, по-иному загнул да выкрутил, — сколь ни силились вспомнить беглецы несчастные, откель их путь пролегал, — не могли распознать дороги, хаотично по коридорам носились, без разумения к поворотам кидаясь. Да услыхали рёв мощный и архангелы с Максом испуганным; замерла компания разом, вскинул меч Гавриил, взгляд воздев взволнованно, Рафаил из винтовки прицелился, Уриил пистолеты наставил, — все глядели вдаль коридора чёрного, откель топот послышался лютый, всё ближе да ближе становящийся. Да и выскочили в итоге из-за поворота коридорного Люцифуг, Баэль, Адрамелех да Нахема, взъерошенные, запыхавшиеся в панике; затормозили сходу они, едва узрели архангелов, и вскинул руки Рофокаль вверх, воскликнув обречённо, горестно: — О нет! Они фоорушены!!.. Вытаращился Макс немедля, узрев доселе невиданных, Гавриил же нахмурился удивлённо, мрачно, разумеющий, кто таковы нежданные, да и Рафаил с Уриилом лишь пуще серьёзными сделались, не опустили оружия. Но никто более ничего не успел смолвить и вовсе, ибо грохот страшный раздался вдруг, будто рухнула глыба какая, расколовшись на малые: а то нагрянул из-за угла коридорного, позади архидемонов, Минотавр жуткий, чудовищный, чёрный, рывком из темноты выдался, ко стене напротив припал с размаху, упёрся во твердь её руками сильными, обернулся к компании резко. Захрипел Макс от ужаса лютого, узрев таковое чудовище, завопили Баэль, Адрамелех да Люцифуг, за архангелов кинувшись, да и Нахема скользнула следом, обернувшись на зверя встревоженно; шумно дышал Минотавр страшный, раздувая ноздри, таращился на гостей незваных, массивный, грубый, вздымающий плечи тягостно, и горели глаза его во темноте коридорной огнями зрачков безумных, пожирающих взором диким. — Крылатые... — прохрипел он едва ли внятно, низок глас его был да раскатист. — Ты... — остановился взор жуткий на Гаврииле серьёзном, что прежде прочих стоял бесстрашно. — Узнал, никак? — хмыкнул архистратиг напряжённо, сжав рукоять меча крепче. — Моё!!.. — прогрохотал Минотавр страшно, будто и мысль целостную разучился он молвить, лишь словеса выдавая отдельные. — Живое!!.. — оскалился зверь чудовищно, во прыжке присел, готовый вот-вот наброситься. — Тёплое!! — да и рванулся вперёд резко, разом, оттолкнувшись руками мощными. И тотчас раздались выстрелы из пистолетов да винтовки во руках архангелов, оглушили сим грохотом; вонзились пули серебряные во плечи обширные, да третья навылет вышла; но не сбавило сие неистовости Минотавру сильному, миновал он взмах меча гавриилова, ворвавшись во компанию тесную аки вал девятый на брег; повалил с ног собою архангелов, раскидал и рогатых, покамест пал Максим подле стены коридорной, вне себя от ужаса, да отползи устремился слабо. Но да тут же ощутил парень бедный рывок силы немыслимой, завопил, уразумев, что воздело его в воздух резко, — а то схватил его Минотавр за шкирку, на плечо себе закинул умело, покамест палил в него Уриил из пистолетов отчаянно, придавленный Люцифугом к полу, — рухнул вампир на архангела, не устояв на ногах, да ныне во Горжетке барахтался, что обвила его со страху пуще, загородив мехом лик да извиваясь бешено. Вскочил на ноги Гавриил, опомнившись, обернулся дико, замахнулся мечом вострым тотчас, на Минотавра бросившись; но перехватил зверь руку его без труда, рванул на себя, назад куда-то архистратига отбросил, за себя да к стене иной; а после и сорвался с места, понёсся прочь да за угол ближний, во черноте поворота скрылся, устремляясь в глубины чертога. — Не-е-ет!! Помогите!! Помогите!!.. — молил Макс истошно, вырываясь изо всех сил имеющихся, едва ли видя чрез слёзы, на глаза навернувшиеся от испугу да отчаянья страшного; бросились в погоню Рафаил с Гавриилом, Уриила из-под Люцифуга вытащив, оставили позади архидемонов, что в себя приходили всё пуще, у стены осевшие; но на повороте очередном коридорном затормозили архангелы, замерли, осматриваясь да снуя от стены до стены в растерянности: ибо ни звука более они не слышали, будто сгинул Минотавр вдруг, лишь тупик внезапный опосля остался, преградивший путь преследователям да и возникший-то невесть откуда. — Чёрт!! Чёрт!! — рявкнул Гавриил сквозь зубы, разглядывая во панике сдержанной коридор тупиковый. — Почто пацана-то?! — взмахнул он в сердцах руками, в бессилии злобном вцепляясь пальцами во власы белые, растрёпанные борьбою минувшей. — Е*аное дерьмо!! Сучий выродок!! — Гавр! Тихо! — устремился Уриил встревоженный успокоить друга, подскочив к нему да обхватив руками вкруг талии, прижал к себе, сдержать стараясь на месте. — Тут не поможешь паникой! — пискнул архангел маленький, мотаясь во стороны от рывков Гавриила злобного. — Друг мой! — подоспел и Рафаил серьёзный, за плечи архистратига стиснул, в объятия этакие со спины заключил, глядя на него внимательно. — Да в норме я!! — рявкнул Гавриил мрачно, стряхнув с себя и одного, и второго, отошёл вперёд на шагов пару, длань ко лбу приложив да рукою упёршись в пояс, на тупик поглядел разбито, на стену роковую, плотную. И с минуту-иную стояли так архангелы в растерянности отчаянной общей, разумея, что сгоряча кидаться в иной коридор какой-то неразумным будет, впустую; а после шагов шорох позади заслышали, обернулись неспешно, серьёзные: а то вышли к ним неторопливо, нерешительно как-то, Баэль смятённый, Адрамелех растерянный, Нахема, руки на груди скрестившая да недовольная ликом, да Люцифуг помятый, оглаживающий Горжетку по меху да расстроенный какой-то, хмурый. — День добрый! — произнёс Баэль первым, когда встали архидемоны от архангелов напротив, поодаль, взирая на них понуро; осклабился Могильщик елейно во приветствии, поклонившись малость реверансом плавным, цилиндр над головой приподнял. — Давненько не виделись! — усмехнулся он, глядя на троицу без страха особливого, но с опасением неким, всё же. — Как делишки? — Чё надо, — ответил на это Гавриил враждебный, не сводя взгляду с лукавца да сжав меч во руке покрепче; Уриил возвёл курки пистолетов, не подымая покамест рук, гордо глядел, напряжённо; Рафаил винтовку подмышкой устроил, неизменный ликом строгим да сдержанным. Помолчали архидемоны малость, переглянувшись друг с другом рассеянно, да после и выдал Люцифуг удручённо, тихо: — Замурофали нас. Посади тупики такие ше. Скривил Гавриил уста с раздражением шибким, отведя взгляд с досадою, во стену правую взором вперился, отворотился засим и вовсе, зашуршав оперенными крылами в тесноте коридорной да душной. А после не сдержался, рывком шибким вонзил меч с размаху в пол, встрепенув крыла мощно да рявкнув со злобою страшной: — Твою мать!! И отошли тотчас на шаг архидемоны, с опаскою на архистратига глядя да слушая, как эхом гулким пульсировал отныне крик бранный во сводах Лабиринта великого, всё далее уносясь сими отзвуками. ...А тем временем мчался вперёд по коридорам извилистым Минотавр чудовищный с грохотом, за стены плечами цепляя да на поворотах врезаясь грузно, загребал твердь пола руками сильными, скачками продвигался вперёд; да придерживал дланью попутно Макса бедного на плече своём, — сотрясался парень от скачков неистовых, рыдая да колотя зверя лютого по спине кулаками бессильно, и неописуем был страх тот, тот ужас да то отчаяние, что раздирали сердце его мучительно, пульсирующее в ушах неистово. — Пусти меня!.. — не кричал более Макс, хрипел лишь тихо, глаза зажмурив да сжавшись скорбно; но не слушал его Минотавр чудовищный, всё далее уносил в Лабиринт без жалости всяческой, до сердцевины его, видать: преодолев путь извилистый, ворвался зверь по итогу в помещение обширное некое, круглое во своём периметре, да захламлено оно было аки прочие, осколками да трухой усеяно, оставшимися опосля горшков да амфор; доспехи тут раскиданы оказались некие, мебель ломаная, камни, кости, да ложа кое-где стояли, клинии, диванчики античные, древние, с обивкою истёртой, истлевшей за века минувшие; посередь же иное наблюдалось ложе, обширное, будто гнездо какое, из одеял сваленное, багряное цветом блеклым, подушками изодранными выложенное. Да ни лампы, ни огня да факела не наблюдалось и в коридорах минувших, и во комнате сей, посему не видел ничего Макс бедный, лишь пуще оттого беспомощный; вломился Минотавр во покои свои одинокие, бросил тотчас добычу наземь, во груды хлама окрест, сам отшатнулся во сторону, заходил вокруг, дыша шумно да всхрапывая, на четвереньках аки зверь ползущий. Всхлипнул Макс, руками закрывшись во падении, ударился спиною больно, во комочек сжался, рыдая да во скорби корчась, лежал да слушал сии всхрапы шумные, дыхание бычье тяжкое, то, как трещат под руками Минотавра массивными осколки сосудов глиняных. — Бычья пляска... — услыхал вдруг Максим заплаканный, притих тотчас, оробев лишь пуще. — Танец Молоха... — говорил Минотавр из черноты кромешной, передвигаясь окрест жутко да не сводя с парня взора пристального. — Человек любит пляски со Страхом... Без человека... Страху нескем плясать... да незачем... Без человека... и Страха... нет... — Отпусти меня... — пролепетал Макс, зажмурившись, замотал головой, руками себя объяв да вцепившись горестно, будто дрожь сим смирить пытался, что била парня несчастного ныне. — Холодно... — заслышал он уже во стороне иной полушёпот хриплый, на выдохе с уст бычьих срывающийся. — Холодно... Тихо и холодно... Отныне... не будет... тихо!! — да и рванулся с места Минотавр вдруг, обезумев будто, нагрянул на Макса, завопившего чрез рыдания горестные, схватил за плечо, прочь куда-то с размаху бросил; да минут этак пару ещё повторял Минотавр забаву сию чудовищную, аки мяса кусок валяя Макса, от боли кричащего, ибо всякий раз падал парень с грохотом то у стены, то во груды хлама, закрывая руками голову, обессиливший от ушибов лютых, окровавленный об остроту осколков. Усладившись куражом сим вскорости, во последний раз бросил Минотавр несчастного, схватил рукою мощною да на ложе швырнул немедля, что посередь было, обширное, из тряпья сваленное; пал Макс во груду сию вниз ликом, вдохнув судорожно, ощутил тотчас смрад немыслимый, коим несло от тряпья сего, — то смешались воедино вонь крови сырой да пота, тлена, грязи, будто гнило здесь нечто дохлое, преисполнив ткань одеял зловонием. Едва ль наизнанку не вывернуло Максима бедного, обернулся он разом на спину, но да ничего более не успел соделать, ибо сходу навис над ним Минотавр безжалостный, упёршись дланями в ложе, выдохнул хрипло, шумно, окатив парня дыханием жарким. Вскинул Макс руки в ужасе, зажмурившись да рыдая со страху немыслимого, да и ощутил вдруг, что ткнулся в ладони его нос бычий да крупный, вдохнув глубоко, раздул ноздри. — Пламень... — молвил глас грубый, низкий, обыкновенно словеса растягивая, заклокотал эхом странным во груди парня бедного, едва ли в уме да здравого. — Пламень длани живой... Жаркий... Жаркий... — да невесть отчего так и молвил-то, ибо хладны были руки Макса испуганного, перепачканные во грязи да пыли. — Отдай мне... Свой пламень... Своё... тепло... живое!.. — да и раскрыл пасть Минотавр разом, подавшись ближе, одарил языком влажным руки Макса дрожащего, мотнув головою рогатой, вкусил этак с шумом да клокотом. Заскулил парень в ужасе, зарыдал лишь пуще, отстраниться устремившись подалее, отпихиваться принялся от морды бычьей, настойчивой, что со дланей приникла к шее, вдыхая хрипло аромат желанный. — Звучи, Тепло... — велел глас раскатистый, жаркий, покамест рука сильная оглаживала Макса по плечам да торсу, болезненно терзала касанием хозяйским, грубым. — Звучи громко!.. Не молчи в тишине поедающей!.. Но не мог ныне Максим ни звука из себя выдавить, ибо сжался весь он под чудовищем лютым, не разумея и вовсе речей сих, руками прикрывался отчаянно, отпихивая морду бычью. — Звучи, иначе оторву тебе голову!!.. — прорычал Минотавр злобно, взором жестоким в лик добычи вперившись; да засим и взбесился страшно, ибо не возымело то эффекта никоего; вскинулся тогда бык яростно, заревев да раскинув руки, рявкнул громогласно: — Звучи!! — да и рванулся к парню, вперёд руку мощную выбросив. Но да и вспомнил вдруг Макс неожиданно, что на груди, под толстовкой застёгнутой, фотоаппарат у него покоится, уцелевший от падений несметных, ибо смягчала удары толстовка да всё как-то боком приходилось падение; не ведая сполна, что и делает, расстегнул парень одёжу разом, схватил фотоаппарат, воздел, нацелив во черноту кромешную, туда, где был ныне лик Минотавра ревущего, коль по звуку прикинуть; да и нажал Макс на кнопку испуганно, щёлкнув вспышкою, над объективом вскочившей. Немедля озарилась чернота кромешная светом ослепительным, ярким, да хоть и на миг короткий — хватило того сполна, дабы узрел парень в ужасе лик Минотавра чудовищного, заревевшего от боли во глазах, полыхнувших ответным отблеском; ослепило быка немедля, осёкся он, отшатнувшись прочь, за лик да за очи схватился, мотая головою рогатой. Да и обернулся Макс резко на грохот внезапный некий, невесть откуда и взявшийся, — издалека он зазвучал поначалу, засим всё громче становился, ближе, будто рушилось нечто обширно, на обломки рассыпаясь каменные. И пробило вдруг стену дальнюю нечто, сходу, мощно да разом; воссиял свет неистовый, зажмуриться тотчас заставивший; да и ворвался в разлом кирпичей искрошившихся Гавриил уверенный, с мечом вострым, во руке сияющим: заговорил Рафаил крепость клинка словесно, Уриил свету пречистого от себя добавил, Горжетка же вёрткая, на нос чуткая, указала направление верное, уговорам Люцифуга поддавшись, да извернулась ныне из-под ног архистратига сурового, к хозяину своему тотчас юркнула, что средь прочих позади был, в коридоре за разломом соделанным. Остановился Гавриил запыхавшийся, держа меч во руке уверенно, на Минотавра воззрился, что прекратил свои корчи, не отняв от лица дланей покамест, да глядел из-под рук на архистратига в ответ, очами сверкал звериными; вышли из разлома обширного Уриил с Рафаилом, огнестрельное на зверя нацелили, по сторонам от Гавриила вставшие. — Он света боится, света!!.. — просипел Макс немедля, но да тотчас и сжался весь, руками закрывшись, ибо ринулся чрез него Минотавр, заревев оглушительно, к архангелам бросился бешено, оттолкнувшись руками от ложа. Да и воцарилась отныне битва шумная, яростная; просторной была сия комната, сподручна архангелам взамен коридоров тесных, но да и Минотавр ныне от пуль уклонялся пуще; зацепил он Уриила воскорости, прочь отбросил, ко стене да о твердь её; сшиб Рафаила собою с ног, извернулся, выбил меч из руки Гавриила, схватил архистратига за горло, воздев в воздух рывком; захрипел Гавриил, вцепившись пальцами во длань массивную, покамест пал клинок сверкучий на пол с грохотом, отброшенный падением резким; да и оказался-то прямиком у ложа, пред глазами Макса испуганного, что лежал там, свернувшись комочком, да шевелиться не смел со страху. Узрел Максим, как пал пред ним, рядом, меч Гавриила отважного, со скрежетом по полу грязному миновав расстоянье внушительное; приподнял руку парень, от головы отнял, закрываясь доселе отчаянно, узрел и то, как швырнул прочь архистратига Минотавр мощный, об пол, наблюдая, как скорчился Гавриил от боли, вздымая крыла измятые да подняться под сим взором силясь. Да и уразумел всё Макс, едва ли живой да здравый, решимостью отчаянной преисполнил сердце испуганное, вперёд подался, схватил рукоять. — Не трожь его!! — завопил парень истошно, кое-как подымаясь на ноги, — да и осёкся вдруг, уразумев удивлённо, что тяжел меч шибко, обширный своею громадой, лишь для взгляду стороннего лёгок он во руке Гавриила, что держит его без усилия всяческого словно бы какое пёрышко; неподъёмным оказался клинок для рук неумелых да слабых, и поднатужился Макс перепуганно, приподнявший меч над полом едва ли, узрел обречённо, что рванулся к нему Минотавр, заревев протяжно. — Идиот!! — раздался тут же глас Гавриила измученного, сердитый, злобный; тягая меч вверх натужно да тщетно, поднял голову Максим тогда лишь, когда увидал над руками своими архистратига длани внезапные: со спины припал к парню Гавриил уставший, опередив Минотавра жуткого, стиснул длани Максима прочно, воздел с ним вместе клинок сверкучий мгновенно да разом; да и вонзилось острие его с лезвием прямиком Минотавру во грудь, — налетел да нагрянул зверь без раздумий всяческих, не успел лишь на секунду и вовсе. Опешил Макс, вытаращился, узрев, как словно бы нож в масло топлёное вошёл клинок вострый во плоть живую, до крови немедленной; вдохнул Макс судорожно, наблюдая во все глаза, как закапала кровь с лезвия меча сияющего, полилась струйками тонкими; да и дрогнула рука парня тотчас, сжалась испуганно, дёрнулась, будто выдернуть захотела прочь роковое оружие, обратить всё назад да вспять, над душою живою сжалиться; но лишь крепче стиснула длань максимову рука Гавриила уверенная, вперёд устремила настойчиво, лишь пуще вгоняя во плоть; повернулся Максим, взглянул на лик архистратига сурового, справа: во близи шибкой был Гавриил, взирающий на Минотавра без страху, и обмер парень лишь пуще, узрев блеск жадный в очах архангела тёмных, пожирающих взглядом поверженного. Но ничего не сказал Максим, таращась на архистратига жестокого, повиновался руке его, ощутил, как заструилось по пальцам тепло влажное, багрянцем окропило страшным. Навис над товарищами Минотавр ослабший, опустил руки вскинутые, коснувшись левою спины Гавриила, да правой — пола; обмяк зверь лишь пуще, опустившись устало ниже, да усилием общим держали его от паденья Гавриил с Максом, дабы окончательно на них не рухнул. — Ты почто... пришёл... архангел?.. — выдавил Минотавр полушёпотом хриплым, глядя пред собою потерянно, покамест кровь багряная из приоткрытой пасти его капала вязко. — С сего начинать надо было. — Ответил Гавриил спокойно, не убирая с рукояти руку. — Может, ны́не ты скажешь, кто помогал тебе терзать крылатых? Кто даровал тебе возможность эту? Лишь имя мне нужно. Тебе нет смысла в том скрытничать. Всхрапнул Минотавр шумно, будто раздумывая всерьёз над услышанным, да засим и впрямь молвил честно, с трудом да гласом охрипшим, клокочущим: — Тот, кто пришёл ко мне в Лабиринте... когда ходил по коридорам я... в одиночестве страшном... Предложил сделку верную... С ним вместе терзали отныне крылатых... святых... пречистых... Да новых он мне приводил... непорочных... желанных... немыслимых... — Имя. — Напомнил Гавриил твёрдо, взирая на Минотавра мрачно. — Шакал Бараки... — прошептал бык шумно, вздымая плечи дыханием тягостным, покамест струилась кровь по чреву его всё пуще. — Так зовут его... — Благодарствую. — Молвил архистратиг на это равнодушно, без жалости. Да и вновь выдохнул Минотавр протяжно да сипло, помолчал чуть, таращась пред собою потерянно, с печалью тайною в очах звериных; а после и прошептал последнее: — Тишина... и холод... Вы звучите... и тёплые... Не уходите... Не уходите отсюда... Тишина меня ест... и холод... Да и распался засим зверь жуткий на всполохи дымовые, чёрные, что взвились неистово, всклубились меж собою да сгинули, будто и не было никогда чудовища. Вдохнул Макс глубоко да судорожно, узрев сие, да и согнулся резко от тяжести меча сверкучего, ибо выпустил Гавриил его из руки, отошедший прочь, обернулся, к товарищам поспешил встревоженно, что поднялись кое-как уж с полу, Рафаил плечо разминал, ушибленное, видать, неслабо, да Уриил кровь с уст отирал небрежно, сев устало на обломках ближайших. А архидемоны же так и были всё во коридоре тёмном, расхаживали там задумчиво, переглядываясь порой друг с другом; остановились, взгляды воздев, когда прошли мимо них архангелы да с Максом вместе, что подле Гавриила шёл, взирая пред собой потерянно да держась за край толстовки товарища. Проследили архидемоны молчаливо за сей процессией, что скрылась вскорости за поворотом иным, да за архангелами не пошли отчего-то, так и остались стоять задумчиво. А после и изрекла Нахема, скрестив руки на груди да очами поведя недовольно: — И что же вы их не ловите? Фыркнул Баэль, отвернувшись, Адрамелех покачал головой с досадою: — Вот сама и лови! Люцифуг же пробурчал угрюмо: — Я больше не шелаю фаляться по полу грясному! Усмехнулась Нахема в ответ, поглядев на товарищей, растерявших запал былой, — да и сказала серьёзно: — В таком случае, все мы знаем вердикт. И покивали архидемоны на сие согласно, руками поразводив пристыженно.***
Вернулись вскорости архангелы из Греции жаркой да солнечной до квартирки знакомой, ввечеру, прошли во комнату компанией, молча, как один на Максима поглядывая; добрёл парень потерянный до дивана, лёг сходу, одеялом закутавшись, пред собой глядеть принялся, дрожа едва заметно, мелко. Уразумел Рафаил всё, на кухню удалился чинно; воротился же с тарелкою каши овсяной да с чаем душистым, тёплым, изготовил любезно кушанье, покамест сидели Гавриил с Уриилом на диване да с конца иного, наблюдая за Максом молча. — Друг мой, — остановился Рафаил напротив Макса разбитого, взглянул сверху спокойно. — Восполни силы пищей. Да дозволить исцелить и раны. Очнулся Макс от мыслей тягостных, воздел взгляд на Рафаила растерянно, засим сел неторопливо, в одеяло по-прежнему кутаясь, на тарелку поглядел, что протягивал ему архангел. — Мне?.. — вопросил парень робко. — Человеку пища нужна для силы телесной, — кивнул Рафаил строгий, вручил блюдо мягко в руки подрагивающие, сам рядом сел, осматривать пострадавшего принялся, руками поводя над ссадинами да синяками лиловыми, прежде кофту велевший снять. И слушал Макс с минуту, вкушая овсянку тёплую, как молвил нечто Рафаил под нос, жесты некие совершая над ранами, а после и произнёс задумчиво: — Это магия, да? — Нет, наука словесная, — ответил Рафаил спокойно, не отвлекаясь от дела. — Магия — то людская выдумка, название тому, что объяснить человек не в силах, тому, что не повинуется законам известным. Но человеку известно крайне мало о бытие да сущем. Слово да мысль — силы великие, и коль молвить верно, исцелишь тем словом, как и убить словом возможно, впрочем, иль покалечить сильно. Так и мысль влияет на сущее, изменяет своим воздействием. — Отчего тогда не дать нам, людям, знание о таких науках?.. — Политика невмешательства. Вседержитель курировал житие людское во древности, да не привело это ни к чему благому. Люд не любит контроля явного, да и тайного не любит, впрочем, но допускает от себе подобных. Вседержитель решил: пусть всё своим чередом идёт. Пусть сам человек развивается, без сторонней помощи. — Пацан, — окликнул Гавриил Макса внезапно, вопросил, облокотившийся о колена хмуро. — Ты как? Взглянул на него Максим растерянно, мимо Рафаила мудрого, опустил взгляд засим, призадумавшись, да молвил тихо: — Ты сказал тогда... что он... Минотавр... Абсолютное Зло? — Зверь истинный, — кивнул Гавриил утвердительно, покамест обнимал его Уриил за локоть, возложив на плечо голову да поглядывая на Рафаила врачующего. — В абсолютном своём проявлении. Душа живая — совокупность Зверя и Святости. Добра и Зла, коль молвить проще. — Это в каждой душе живёт такое... чудовище?.. — вопросил Макс робко, глядя пред собою потерянно. — А то. Астерион же был человеком. Значит, всякий человек обратиться в такое может, коль даст волю своему Зверю внутреннему. Сглотнул Макс с тревогою сдержанной, подумал ещё с минуту, засим сказал растерянно, сдвинув брови дрогнувшие: — Меня беспокоит одно. — Ну? — подбодрил Гавриил, изогнув бровь чёрную. — Он сказал... Он просил... чтобы мы не уходили. — Обернулся Макс вновь, посмотрел на архистратига смятённо. — Почему?.. — вопросил он полушёпотом тихим. Нахмурился Гавриил, глядя в ответ задумчиво, ничего не ответил, отвернулся, опустил взгляд до полу; да так и не ответил на вопрос товарища, иное молвил в итоге ровно: — Шакал Бараки нам нужен. Я слыхал это имя, но не ведал, что он причастен к подобному. Теперь выследить его как-то надобно. Но этим мы займёмся завтра. Хрен знает, где искать эту падаль. И спохватился вдруг Макс, отставил тарелку с овсянкой на стол, прервав Рафаила врачующего да воздев руку малость, фотоаппарат схватил, что забыл снять прежде, включил, нахмурившись, взволнованный шибко. А засим и выдохнул поражённо, резко, воздев брови да в экранчик уставившись; подались к нему и архангелы, взглянули наперебой с интересом. А на экранчике фотоаппарата потрёпанного снимок горел последний: морда Минотавра смазанная, нечёткая под вспышкой яркою, во движении застывшая жутко, с очами, горящими дико. — Ничёсе, удалось зафоткать? — оценил Гавриил, усмехнувшись. — Обычно заклять для того нужно заранее. Без печатей не запечатлеть незримого... но порою случается. Поздравляю, пацан. Достижение. Да не ответил Макс на сие поздравление, ничего не смолвил, — всё таращился он на лик чудовищный, едва разборчивый во свету да в движении, взгляда не мог отвести от очей Зверя безумного, горящих огнями пронзительными.
