Глава 19
9 марта 2022 г., 02:18
Утро позднее царило ныне во граде Аль-Кахира, знойное, солнечное; сверкал куполами златыми во лучах Светила утреннего дворец восточный великий, Калиф-эль-Кахир, Калифата сердце, стоял громадой обширною посередь шума уличного, острия минаретов аки копья к небесам стремил; да почивал до сих пор Азазель во кровати своей роскошной, хоть отошла давно тьма ночная, уступив главенство свету солнечному, озарившему собою спальню: на боку лежал Калифа спящий да обернувшись на спину, дышал глубоко да размеренно чрез уста приоткрытые, мирный ликом спокойным, раскинувший руки подле, одну на подушке устроив, вторую возложив на боку.
Да так бы и далее глядел Азазель сновидения в тишине да покое опочивальни роскошной, солнечной, — когда бы дверь входная не распахнулась вдруг настежь до треска да грохота: а то ворвались во покои к хозяину Хасим, Джамал да Рудракша взволнованные, внеслись торопливо, дико, пихаясь на бегу друг с дружкой, на пол падая да тотчас бросаясь вперёд, от ковров да мебели руками на бегу отталкиваясь. Заслышав грохот сквозь сон глубокий, пробудился Калифа тотчас, спохватился, глаза раскрыв, приподнялся на локтях рассеянно, растрёпанный опосля отдыху да помятый малость, на бегущих воззрился дико очами сонными.
— О, Повелитель!.. — воззвал Рудракша, воздев руки на бегу к разбуженному, но да тотчас отпихнул садовода Джамал неучтиво, обогнал на углу кровати, гаркнув:
— Господин! Господин!..
— О, Хозяин!.. — возопил Хасим, в свою очередь, поднырнул под рукой Джамала, юркнул первым к Азазелю ближе, припав ко кровати чутко да о ложе опершись, — но да коснулся невольно колена господского, обнажённого подолом халата. — Вай!!.. — пискнул хадим незрячий, разом выпрямился, закрыл лик дланями, смущённый люто.
— Вошь косорукая! — одарил Джамал товарища усмешкою грубой, плечом толкнув, да остановился напротив Калифы, на пару с Рудракшей, на расстоянии некоем, — воззрились хадимы на хозяина, запыхавшиеся опосля гонки неистовой, отёрли лбы рукавами одёжи, отдышаться скорее силясь.
Моргнул Азазель пару раз с недоуменьем растерянным, помолчал, хадимов разглядывая, да затем вопросил невнятно, в шутку более, чем всерьёз:
— Ну и ну!.. Столь по мне соскучили?..
— Нет! — мотнул головой Джамал, да спохватился от толчка локтем вострым, коим наградил его Рудракша мирно. — То бишь, да!.. — всплеснул бес руками взволнованно. — Но не в том тут дело!..
— О, Хозяин! Хозяин!.. — вновь взвыл Хасим, совладав со смущением, припал подобострастно к ложу, вблизи от Азазеля рассеянного, взглянул в лик точёный очами незрячими, тщедушный, улыбкою жалобный.
— Что стряслось, родной? — поинтересовался Калифа ласково, огладив слугу по плечу.
— О, Великий!.. — выдохнул Хасим, улыбаясь вкрадчиво да алея на щеках румянцем, зрящий будто поверх да сквозь очами полуприкрытыми, мутными, из-под чёлки косой да растрёпанной, из-за куфии клетчатой выбившейся. — Мы ходили к господину маленькому!..
— К надиму твоему, Повелитель!.. — пояснил Рудракша, разведя руками.
— Ведь он бакшиш задолжал нам, известно! — усмехнулся Джамал недобро, покивав утвердительно вслед.
— Мы во покои-то его вломились, дабы будить любезно!.. — продолжил Хасим, на коленах пред кроватью стоящий, подпрыгнул аж чуточку, глядя на эмира взволнованно. — Смотрим!.. — всплеснул руками слуга маленький в чувствах, — А нет его там, о Хозяин!!..
— Убёг! — встрял Джамал суровый, кулак воздев да стиснув. — Мы весь дворец обшарили!
— Везде поглядели!.. — кивнул Рудракша, склонив голову на бок.
— Нет надима твоего, Великий!! — затряс головой и Хасим расстроенно, сотрясая края куфии клетчатой. — Ни во садах, ни окрест, нигде!!..
Сдвинул брови Калифа растерянно, наблюдая хадимов встревоженных, опустил взгляд задумчиво, покамест таращились на него слуги притихшие, друг с другом порой переглядываясь.
— Хорошо смотрели? — вопросил Азазель засим.
— Да! Да!.. — закивали вразнобой хадимы.
— Может, где проглядели? От земли не видать ведь...
— Нет, Хозяин! — настоял Хасим, припав ко кровати ближе да в лик озадаченный подобострастно всматриваясь. — От нас не укрылся б!..
Хмыкнул Азазель, размышляя над новостью этакой, помолчал ещё малость, а после и обернулся неспешно, от слуг отвернулся гордо, молвил сдержанно, твёрдо:
— Кахир.
Да и тотчас вышел чинно вазир из-за стены проёма дверного разверзнутого; прошёл во комнату, неспешный, статный, остановился у входа, сложив руки пред собою над поясом да глядя на господина сонного, грациозного станом мужеским, во халате, сбившемся малость опосля сна недавнего, обнажив грудь худую, златом украшательств сверкающую.
— Ты знать должен, — сел Калифа пуще, оправив подол халата да опираясь рукой о кровать. — Не выходил ли куда надим мой. — Воздел архидемон взгляд серьёзный на ифрита статного.
Опустил Кахир взор, помолчав миг некий, да после и ответил честно под взглядами хадимов взволнованных, обернувшихся на него немедля:
— Да, эмир мой. Уход его я видел воочию.
Ахнул Хасим, прикрыв уста дланью, повернулся к хозяину робко. Сдвинул брови Калифа недобро, наблюдая вазира мрачного, воздел голову медленно, не отводя взору твёрдого, угрозою тихой исполненного.
— И отчего же ты его пустил? — прищурил он очи пристальные.
— Мне помыслилось... — молвил Кахир, глаза виновато пряча. — Что он... вернётся воскорости.
— Ты меня за кого тут держишь? — донеслось до него ядовитое; да вскинул оттого джинн поспешно голову, взглянув на господина рассерженного, ответил немедля, с тревогою явственной:
— Нет, эмир мой! Клянусь! Прости, коль оскорбил неловко!..
— В чём клянёшься ты, сын собаки?.. Во лжи?.. — покачал головой Азазель, прожигая его взором презрительным, да прикрыл засим глаза с печалью досадливой, отвернулся, произнёс хладно, ровно: — О, горе мне... Изменники вокруг, иуды!.. И помыслить не мог, что лгать в глаза мне посмеют ближние!..
— Эмир мой... — произнёс Кахир горько, тихо, сдержанный ликом строгим да на профиль лика точёного зрящий виновато, расстроенно. — Но указу удержать его не было, — добавил он, подсобравшись с мыслями, покамест сел Азазель на краю, спустив до полу ноги стройные да посторониться сим Хасима вынудив, что попятился на коленах вдоль кровати подалее, клонясь пред господином чутко. — Не говорил Ты, Великий, невольником держать гостя нашего, — покачал головою ифрит. — Я не нарушил наказу никоего.
Хмыкнул Азазель, взглянув на него мельком, ничего не ответил на это.
— Так... Может, и впрямь вернётся? — протянул Рудракша задумчиво, переглянувшись с Джамалом растерянным.
— А воротится — от зададим ему! — одобрил хадим суровый, усмехнувшись грубо. — Шоб знавал интурист своё место!..
— Но тогда он нам точно и гроша не подаст! — заметил Хасим тихонько, покосившись на товарища робко. — Они ж такие! Чуть чего не по нраву — жмотят!.. «Не устроил сервис», вот так это у них называется!..
Да покамест судачили друг с другом хадимы шумные, обсуждая да споря, как торговаться с дурными надобно, чтоб наверняка да по совести, — не сводил Кахир строгий взору с Азазеля гордого, на краю кровати сидящего, смотрел всё, молчаливый, пристальный, как наблюдает Калифа спокойно брань слуг шумливых, несдержанных, то на шайтанчиков поглядывает, то пред собой устремляет взор, руками стройными себя приобняв за локти да о колена нагие опершись.
Осерчал Джамал тем временем пуще, двинул кулаком крепким по голове Хасиму, что спорил с товарищем прежде, а ныне сжался, ойкнув, схватился горестно за главу рогатую.
— Друзья! Не при эмире же! — подал голос Рудракша взволнованный, воздев назидательно палец. — Утомите его вы вот-вот!..
Но да тотчас очутился садовод бедный в захвате грубом у Джамала безжалостного, — перехватил его хадим локтем за шею хрупкую, нагнуться заставив сим пуще, да за власы растрёпанные схватил с усмешкою, дёрнул; возопил Рудракша горестно, вырываясь из объятия прочного, воскликнул:
— А-а-а, ну он опять, опять!!.. О-о-ой, Кали, Яма, да верхом на буйволе! О-о-ой, в сопровождении двух собак!!..
— Джамал! — одёрнул Кахир хадима немедля окликом строгим, сдвинув брови сердито, хмуро, покамест наблюдал Азазель за сценою сей с интересом, подперев подбородок дланью да брови любопытно воздев.
— А чего я-то?!.. — возмутился Джамал немедля, отпустив несчастного, насупился, руки скрестив на груди, да зыркнул на Хасима с угрозою: тот подле ног Калифы присел на полу, во кровать вжимаясь, да язык оказал товарищу дерзко, коснувшись дланью Азазеля лукавого да прильнув к нему опасливо, робко. Тотчас продемонстрировал Джамал наглецу кулак крепкий, погрозив сурово, — но далее ничего не соделал: ибо ворвались вдруг во покои хозяина джарийе, девы-наложницы, — гурьбой невеликою во проём дверной они проскользнули, полунагие, в одёжах восточных да вычурных, да прежде всех была Кифи, джарийе главная, черноокая, смуглая, взволнованная не менее прочих.
— Господин! Господин!.. — остановились наложницы близ вазира чинного, воздев руки к Азазелю, что обернулся неспешно на шум, взглянув на девиц вопросительно.
— Что стряслось? — поинтересовался он ровно, наблюдая джарийе встревоженных.
Склонились пред ним вразнобой наложницы, поглядывая очами жгучими, да поведала Кифи серьёзно, прижав руку изящную ко груди, от дыханья трепещущей:
— Будур, сестра наша, молвила!..
— А ей то Гульшат сказала, когда павлина во саду чесала!.. — встряла иная дева.
— А Гульшат от Далилы разведала!.. — уточнила третья. — Когда Далила омывала инжир!..
— А Далиле шепнул Багдуль! Тот, с коридору правого!.. — затрещали девицы прочие.
— А ему сообщил Абид! Он айран возливал по кувшинам!..
— А Абиду сказала Зулехра! Это та, что верблюдов стрижёт!..
Замахал поспешно Азазель рукой на наложниц, зажмурившись с усмешкой досадливой, осадил, вопросив:
— Кто начало положил веренице?
Спохватились джарийе, разошлись во стороны малость, как одна поглядев на деву кроткую некую, что позади чуть стояла, возрастом из наложниц младшая, да смотрела на эмира взволнованно.
— Айша. — Одобрил Калифа, кивнув приветственно да глядя на девушку мирно. — Молви, хабиби.
— О, эмир мой!.. — выдохнула Айша кроткая, прижав длани к устам вдохновенно да алея румянцем на щёчках. — Я до рынка выходила ближнего!.. — рассказала она стеснительно, украдкой на Азазеля поглядывая да отводя взор смущённо при виде очей выразительных, тёмных, очерченных на манер египетский. — Не одна, да отошла от сестёр тогда! К палатке иной, соседней!
— Так. — Подбодрил Калифа, кивнув.
— А там услыхала вдруг! То шайтаны некие друг меж другом сказывали! Пленили Твоего надима, о великий эмир! Пленили!..
Сдвинул брови Азазель растерянно, склонил голову, не уразумев сполна.
— Кто таковы те шайтаны? — вопросил он серьёзно, наблюдая джарийе притихших.
— Не наши! — развела Айша руками. — Не ведаю! Услыхала я, что во плену господин маленький, в страшном! В... О, достало бы памяти...
— В Пургатории. — Закончила за неё Кифи ровно, глядя на господина смятённого.
Обомлел Азазель откровенно, воздев брови да на деву уставившись; оробела хадимов троица, переглянулись друг с другом товарищи, наслышанные доселе о названном; да Кахир посерьёзнел лишь пуще, то на джарийе глядел молчаливо, то на хозяина взор обращал.
Безмолвие звенящее, тяжкое, воцарилось во покоях роскошных. Затихли девицы-наложницы, друг к дружке теснясь опасливо, лишь Кифи стояла уверенно, серьёзная ликом чудесным; скрестил руки на груди Джамал, размышляя над вестью престранною, Рудракша растерянно зрил, потирая подбородок пальцем, Хасим из-за кровати торчал, подле хозяина жался, крутил головою рогатой, поглядывая на всех по очереди; да смотрели все как один на Азазеля застывшего, что таращился на джарийе смятённо, после взор отведя во сторону, рассеянный ныне, раздумчивый.
А спустя минуту-иную молчания всеобщего тягостного вопросил Калифа в тишине звенящей да под взорами слуг притихших, и мрачным звучал его глас да твёрдым, покамест глядел архидемон пред собой да во сторону:
— Какова была наружность шайтанов.
— О!.. — спохватилась Айша, уразумев, что к ней вопрос тот; всплеснула руками дева, задумалась поспешно, взволнованно, да засим и ответила: — Ужасными были они, господин!..
— Конкретней. — Поторопил Азазель серьёзно.
— Лики будто у жаб болотных! Да тотчас и словно людские! Стояли в одёжах скудных, как будто с плеча чужого! Водою речною да тиной несло от них явственно! Не видала таковых я прежде!..
— Фоморы. — Заключил Калифа уверенно. — Во граде моём нет шайтанов таковой наружности. Маммоновы то прислужки... нарочно сюда подосланные.
— Нарочно?.. — вопросил Хасим тихо, таращась на хозяина с полу, покамест переглянулись меж собою джарийе, услыхав новость этакую.
— Именно. — Опустил Азазель взор на хадима маленького.
— Да с какою же целью?.. — нахмурился Джамал встревоженно.
— Видать... — отвратил Калифа взгляд от Хасима, поглядел пред собою, во сторону, размышляя над тягостью нынешней, — ...дабы кинулся я вызволять из беды невольника.
Нахмурился Кахир строгий, наблюдая господина задумчивого, вопросил сдержанно:
— Уразумев хитрость грубую... не устремишься ведь Ты, эмир мой... вызволять всерьёз?
— В трудную минуту друг тут как тут, — ухмыльнулся Азазель безрадостно, взглянув на вазира взволнованного. — Храбреца война испытывает, гнев — мудреца, да нужда — друга.
— Безрассудство. — Молвил на это ифрит. — Тебя, Великий, там ждут уверенно.
— Где выпадет выбор свою жизнь спасти иль стороннюю... — ответил на это Калифа, — ...там выбора нет, в самом деле. А для кого есть, всё же... О, храни тех несчастных Аллах.
Хмыкнул Кахир с неодобрением явственным, да ничего не сказал супротив.
— Кесарь мыслит... — отвернулся от него Азазель, поглядев пред собою раздумчиво, — ...что я нагряну с войском. Так поступил бы любой из чинов-управителей. Я иначе соделаю. В одиночку пойду.
— О!.. — вскинул голову с возмущением Кахир, не сумев смолчать, покачал головою с укором: — Но коль ошибаешься Ты, Великий? В одиночку? Ты, прости мою дерзость, спятил!..
Усмехнулся Калифа вновь, поглядев на ифрита лукаво.
— Ты, видать, хотел смолвить... — прищурил он очи тёмные беззлобно, с насмешкою лёгкой, — ... «чокнулся».
Стушевался Кахир немедля, опустил голову, глядя на хозяина сдержанно.
— Покиньте мои покои, — велел Азазель твёрдо прочим. — Мне сменить одеяние надобно для похода грядущего.
Закивали джарийе немедля, отступили до коридора, склоняясь пред эмиром покорно, да лишь Кифи тревогу всеобщую вослух высказала, наблюдая хозяина гордого:
— Береги себя, мой эмир.
— Одному?! Нет, хозяин, о, нет! — воскликнул Хасим тем временем, подавшись к Азазелю решительно да схватив его за полы халата, когда поднялся Калифа с кровати. — Мы Тебя не отпустим!! — помотал головой слуга маленький, оглянулся на товарищей. — Верно?!
— Не дело одному, Господин, — кивнул Джамал хмурый.
— Мы с Тобою пойдём, Повелитель! — взмахнул руками Рудракша азартно.
— Вздор, — отрезал недовольно Калифа, помахал рукой на Хасима, посторонившись малость. — Пусти, родной, шёлк растянешь!..
— Возьми их с собой, мой эмир, — одобрил Кахир безрадостно. — Да хоть снаружи оставь засим. Пусть ждут Тебя. А коль не вернёшься воскорости, так пусть скорее о том сообщат, до дворца воротившись.
Призадумался Азазель всерьёз, нагнувшись да тягая усердно ткань халата шелко́вого из рук Хасима, едва ли не плачущего да причитающего мольбы слезливо; а после вздохнул архидемон, выпрямившись, да и порешил в сердцах, воскликнул рассерженно, взмахнув руками с досадою:
— А, пусть!.. Аль-ахбаль, изорвёт мне одёжу!
— Вот и славно. — Склонил голову Кахир, наблюдая досаду хозяина. — Ведь разуметь ты, эмир мой, должен, — добавил он ровно. — «Один в поле не воин».
Хмыкнул Калифа, смирив досаду пылкую, призадумался над сим всерьёз.
— Верно, вазир мой. — Ответил Азазель спустя миг, глядя пред собою печально, воздел голову неспешно, плавно, гордый ликом точёным да стройным. — Не воин, — да поглядел он на ифрита очами жгучими, исполненными сердечной тягости, — ...а Легион. — Закончил Калифа с достоинством, без улыбки, осанкою прямый.
Ничего на сие не ответил Кахир, наблюдая глаза выразительные, окрашенные на манер египетский, без страху да без робости зрящие; вздохнул ифрит тягостно, сим усмирить силясь пламень сердечный, да до конца не отвёл в ответ взгляда тоскливого, тревогою лютой исполненного.
***
Облачился Азазель ввечеру в одёжу свою обычную — в тогу тёмно-коричневую да во сандалии плетёные лёгкие; поверх накидку дорожную он на плечи набросил, запахнул плотнее да на том и завершил наряд, особливо над сим не мудрствуя. Разумея, что во чертоге чужом не суметь сполна обратиться к силам собственным, определил Калифа на пояс кинжал вострый, волною изогнутый, — но да и всё на этом. — Я не собираюсь биться, — так объяснил он хадимам, что ожидали его подле двери терпеливо да во накидках схожих. — А для защиты достанет мне и кинжала единственного, — добавил Азазель серьёзно, покамест шли они быстро по коридорам дворцовым, архидемон — прежде всех, во главе, шайтаны же — за ним караванчиком. — Хозяин ведает возглавителя тамошнего?.. — вопросил Хасим робко, переглядываясь на ходу с товарищами: Джамал первым шагал опосля эмира, Рудракша замыкал вереницу. — Ведаю, — ответил Азазель спокойно, вперёд взирающий очами уверенными, ни на что не глядел иное, ни на единого из слуг многочисленных, что из-за углов да дверей поглядывали, провожая господина взорами, исполненными тревоги сдержанной. — Мы... — опустил взгляд на миг Калифа будто с печалью какою мрачной, — ...сообщались пару раз с ним прежде. — Он в силах изловить Тебя, Великий? — подал голос Джамал суровый. — Словесные методы ведает? — вторил ему Рудракша задумчивый, обеспокоенный явственно. — Что до методов словесных... Далёк он был от наук подобных. В чертоге чужом я слаб, как и всякий из нас слабеет, коль в обитель стороннюю входит. Не страшны мне фоморы безмозглые... Лишь Кесарь один там страшен. Но под рукой его я исправно увиливал. Не тягаться ему со мною в ловкости. Но вот в силе... Я... не ведаю за жизнь того... в чьей руке было бы силы более. Так, из дворца великого вышла сия компания вскорости, да подле входу уж рикша ждала деревянная, стояла мирно, оглобли возложив на земле. И привычно за те оглобли Рудракша взялся, воздел рикшу ровно, посередь встав да ожидая приказу спокойно; сел во повозку сию Азазель, оправив полы накидки, Джамал следом забрался, уселся хмуро, махнув рукой Хасиму небрежно, — повиновался слуга маленький, кое-как за ним следом вскарабкался, на коленах его сел смиренно, обвив смущённо руками за плечи. — Ялла!.. — взмахнул рукою Калифа, безрадостный ныне, с заботою на лике стройном, да и во гласе его прозвучала тоска неизвестная, будто разумеет Азазель нечто тайно, что не озвучит да вослух не молвит, с усилием сердечным тяжким покидая дворец безопасный. Да и сорвался Рудракша с места, в оглобли вцепившись накрепко; заскрипела рикша деревянная старенькая, помчала прочь от дворца златоглавого, шурша колёсами крепкими по песку да дорожной плитке; а Калифа сложил пред собою руки, на спинку сиденья откинувшись, запахнул пуще мантию дорожную плотную да и воздел вперёд взор тревожный, покачиваясь во повозке резвой, устремившей его уверенно до беды непременной, страшной. Путями окольными добирались до Рима путники, да глядели внимательно, нет ли окрест да вослед соглядатаев, что донесли бы о них непременно; окликал порою Азазель Рудракшу усердствующего, дорогу нужную ему указывал, путь особливый, безопасный из всех наиболее, теневой да тайный, ежели вернее смолвить; да посему во минуты считанные домчала рикша проворная махонькая до столицы Италии солнечной, озарённой багрянцем светила закатного, едва лишь начавшего к горизонту клониться; но не к мосту подкатила рикша, — со стороны иной приказал подойти Калифа, посему очутились они воскорости за лесочком махоньким, за древами парка, то бишь, что зеленел позади чертога, уже издали представшего явственным. Остановил ход Рудракша мирно, встав на месте неспешно, обернулся на пассажиров приветливо; немедля поднялся Азазель с сиденья, соскочил ловко наземь, сбоку, да Джамал вослед с себя Хасима сбросил, слез с сиденья и сам, наблюдая с ухмылкой насмешливой, как едва устоял на ногах хадим маленький, к исходу таковому готовый да уцепившийся за рикшу прежде, дабы наземь не рухнуть плашмя. Выпрямился Калифа серьёзный, воздел голову, оправив накидку дорожную, на Пургаторий поглядел внимательно, с заботою на лике стройном; поверх дерев видать было чертог обширный, громадою он жуткой высился, незримый для глазу людского, в иную сторону зрящий. Одёрнул тотчас Рудракша товарищей, что пихались друг с другом за рикшей, кивнул на Азазеля серьёзно, к тишине призвав; опомнились Джамал да Хасим, брань смирили растерянно, — да втроём подошли хадимы к господину задумчивому, позади встали в рядок, устремив на него взгляды встревоженные. — Дурная затея, Хозяин. — Заслышал Калифа тихое из уст Джамала сурового, очнулся от мыслей тягостных, обернулся ко слугам рассеянно. Поджал уста Хасим робко, взглянув на товарища хмурого, что посередь стоял, глядя на эмира встревоженно; Рудракша же кивнул согласно, шею дланью отерев неловко. — Разумею, родной, — ответил Азазель Джамалу просто, отвернулся вновь, на Пургаторий воззрился раздумчиво. — Тебя там ждут, — покачал головой Рудракша. — Не разумней ли подослать кого? — И рисковать жизнью сторонней? — усмехнулся Калифа невесело. — Ловушка это, Хозяин! Уловка! — не сумел смолчать Хасим, всплеснув руками в сердцах. — Неужто нет здесь иного выходу?! Пусть и впрямь бы Ты вышел с войском! Отчего не хочешь?.. — Как легка война для зрителей!.. — вскинул голову Азазель с усмешкою. — Столь просто о том ты молвишь... Нет, хадим мой. Войной я не выйду. И без меня в мире хватает войн. Так, — порешил он засим, обернулся к шайтанчикам вновь, поглядев уверенно, — Что толку медлить, коли всё решил. Мне сердце чуткое путь укажет, сим отыщу я пленного вскорости. Лазейку найти во чертог мне труда не составит. Вы же здесь меня ждите до ночи. Коль в полночь к вам с надимом не выйду — знать, беда со мной случилась точно. До дворца вы тогда возвращайтесь, да осторожней будьте. — Не уходи, Повелитель... — взмолился Хасим полушёпотом, отчаянно в лик эмира вглядываясь. — Как же может беда не случиться, коль идёшь ты прямиком к ней навстречу?.. Улыбнулся Азазель с нежностью, прищурив очи тёмные да наблюдая хадима горестного, нагнулся плавно к нему засим, потрепал за щеку умильно, ответил на мольбу спокойно: — Зарезанной овце не больно, когда с неё сдирают шкуру. Не тоскуй обо мне, родной. Кочевые арабы путь воды ведают. — Да опосля слов сих и устремился Калифа прочь, отвернувшись от шайтанчиков разом, пошёл быстро, уверенно, взметнув на ходу полы накидки дорожной да плотной, затерялся меж дерев воскорости, пропал из виду. Покраснел Хасим тем временем от смущения лютого, опустил взгляд кротко, заложив руки за спину, покамест стояли Джамал да Рудракша молча, глядя господину вослед с тревогою сдержанной. — Видали?.. — подал голос хадим маленький горделиво, радостно, не воздевая взгляду, указал на щеку свою пальцем. — Я по нраву Хозяину!.. Хмыкнул Джамал скептически, взглянув мельком на счастье товарища, поглядел вослед ушедшему снова — да и произнёс задумчиво: — Знойный, зараза. Ух, я б его!.. — Я тоже... — вторил Хасим смущённо, по земле ножкой кротко шаркая. — Кто о чём, а вшивый — о бане, — покачал головой Рудракша, засунув руки в карманы штанов да не сводя с дерев взору серьёзного. — Господин наш — великодушен да храбр, он на погибель идёт, а вы... «Как кот блудлив, да труслив, как заяц» — вот так он о подобных вам молвил бы. — Это кто тут труслив? — возмутился Джамал враждебно, поглядев на садовода с угрозою. — Поговори у меня тут! Понабрался, мудрец доморощенный! — Вот-вот! Это кто тут труслив?! — встрял Хасим, взглянув на товарища да погрозив ему пальцем решительно — но да тотчас и сжался испуганно, закрывшись руками опасливо, едва оказал ему Джамал кулак крепкий, не обернувшись притом и вовсе. Вздохнул Рудракша, покачав головою под взором суровым, ничего не ответил на это, так и смотрел всё меж стволов древесных с тоскою в очах задумчивых; а засим и Джамал смирил гнев понемногу, взор на древа устремил похоже, да и Хасим прекратил закрываться руками боязно, товарищам рассеянно вторил, — да так и стояла отныне хадимов молчаливая троица, глядела с тревогой вослед господину ушедшему, покамест солнце вечернее клонилось к горизонту всё пуще, багрянец в небесах разливая аки кровь живую, пропитавшую собой облака немногие, клоками рваными простёртые вдаль.***
Примени силу,
Это важный момент
Устройства природы.
Если ты имеешь хоть какое-то представление о жизни,
Примени силу,
Ведь это важный момент
Устройства природы.
Неужели ты не понимаешь этого?
(с) Disturbed – Violence fetish (Фетиш насилия)
Да однако же, вопреки известию, не наблюдался Паймон ни пленным с нуждою во помощи, ни мучимым пытками зверскими, — по коридору Пургатория жуткого шёл беззаботно он с Маммоном на пару, вышагивал уверенно, гордо, заложив руки за спину, беседовал с бароном беспечно о том да о сём; позади парочки сей шли за ними вослед Люцифуг, Баэль, Адрамелех да Нахема, молчаливые ныне, переглядывались друг с другом порою, многозначительные, очами хитрые. А Маммон же, тем временем, в облачении ином ныне шествовал: во рубашке был он в белой да с галстуком чёрным, во брюках цвету того же да в туфлях под стать; на плече обширном пиджак нёс барон небрежно, перекинув эдак да рукою придерживая. — Чудный, чудный у вас чертог! — распинался Паймон любезно, поводя рукой деловито да на Маммона снизу вверх поглядывая, что то вперёд смотрел, чинный, великий, основательный тяжкою поступью, то на мэра опускал взгляд лукавый, ухмыляясь насмешливо, сдержанно. — И яства чудны, что мы отведали!.. — продолжал Паймон льстивый, горделиво идущий нарочно, нос вздёрнув повыше, с достоинством, дабы видели все окрест, что персона идёт тут важная, чин да титул, не абы кто. — И собеседник из Вас замечательный!.. — Благодарю. — Ответил Маммон равнодушно, с усмешкой грубой на устах выразительных. — Стало быть, мне по нраву наша с вами сделка, — покивал мэр, воздев брови да глаза прикрыв. — Да-да! Одобрение моё вам! Поддержка! Не сомневайтесь во мне как в союзнике!.. — Сюда, — повёл рукою Маммон на ходу, на поворот коридорный указывая. — О, к слову! — спохватился Паймон, семеня подле него усердно да завернув за угол указанный. — Куда идём мы ныне? — Ознакомить тебя пора и с прочими, — ответил барон спокойно. — С... прочими? — не уразумел мэр, растерявшись малость. — Приглашены они ко мне на вечер. На торжество небольшое, ужин. Посидим, посудачим мирно. Ну, о нашем! — осклабился Маммон недобро, остановившись подле двери одной, что в коридоре том оказалась последнею, сбоку, да тупиком завершался тот путь. — О делах чиновничьих! — опустил пургатор взор на Паймона растерянного, за ручку дверную неторопливо взялся. — Ознакомишься со всеми, подружишься. Язык общий найдёшь, своим вольёшься в компанию. Ты же этого всегда хотел. — Сказал так — да и отверз дверь неспешно во сторону, отошёл подалее, дорогу предоставив гостю. Да и узрел Паймон тотчас, прошедший во комнату робко, остановившись едва ли не сразу, компанию не великую, но и отнюдь не малую: во полумраке хладном опочивальни сей, прямиком против входу да у окна дальнего, сидели чины рогатые, кто — за столиком круглым, кто — во креслах да подле стен; бароны, то бишь, сидели тут многие, попивали вино из бокалов, друг с другом светски беседовали; и многих узнал Паймон из присутствующих, о коих доселе уж ведал: и Ноппэрапон здесь наблюдался безликий, во карты рубился с иным, облокотившись о подлокотник кресла; и Марбас, Губернатор статный, аки человек, но главою — лев, во кресле восседал вальяжно, в углу, подле столика, надменный ликом недобрым, презрительным, вино из кубка потягивал, сверкая бликами стёкол очков на носу зверином; и Барбатос, граф да герцог, подле Марбаса вещал о чём-то, жуткий ликом надменным, грубым; словом, множество было тут ныне чинов, коих успел завербовать Маммон совместно с Огмой, то предложив уверенно, отчего не смогли отказаться бароны рогатые, — чиноначальники, дельцы да боссы, о костюмах деловых да статных, во перстнях да во злате прочем, всем видом своим точно звери дикие, берущие желанное силой. А спальня, видать, оказалось той самой, в коей привечал Маммон Баракиила не столь давно: от столика по руку левую, этак посередь опочивальни великой, кровать стояла обширная, изголовьем ко стене напротив; ковёр был пёстрый на полу возложен, шкафы стояли, стулья, креслица, тумбочки, богатым было убранство местное, в полумраке тонуло во хладном. — Присаживайся, король, не жмись, — подбодрил Паймона застывшего Маммон равнодушно, спокойно, не вошедший покамест следом, подле двери всё стоящий снаружи. — Все здесь ждали твоего приходу. Расслабься в беседе дружеской. А мы позже до вас придём. Да со словами сими и затворил Маммон дверь за Паймоном плотно, бросив взгляд коварный на компанию чинов за столом. Обернулся мэр тотчас на звук двери закрывшейся, сглотнул нервно, встревоженный шибко, притихший, оборотился засим на баронов, поглядел растерянно, одинокий да малый немыслимо подле двери в полумраке комнатном. Усмехнулся тем временем Марбас, обратив на архидемона внимание, пихнул локтем Барбатоса, что осёкся тотчас, поглядев на пришедшего; отвлеклись от бесед и иные, обернулись на Паймона жалобного, что откашлялся неловко, сдержанно, потягав пальцем за узел галстука, ибо почудилось в одночасье мэру, что шибко душит его петля сия. — Да это же лорд Паймон! — молвил Марбас с усмешкою, и был глас его подобен рыку львиному, столь же хриплый да грубый. — Добрый вечер, добрый вечер, лорд! — заговорили и иные вослед, ухмыляясь да лукаво поглядывая. — Проходите, садитесь с нами!.. Выдохнул Паймон напряжённый, усмехнувшись нервно с облегчением явственным, прошёл тотчас до столика под взорами баронов жутких, близ стола во кресло забрался в бордовое, обширное шибко для архидемона маленького. — Всем, эт самое... не хворать!.. — подал голос он, улыбаясь неловко да устроив на подлокотниках руки. — А я и подумать не мог, что вас будет... столь много!.. — А вот мы вас ой как ждали, господин Паймон! — протянул ему бокал винный барон некий, сухощавый, патлатый, подавшись плавно с креслу иного. — Как-никак, селеба видная! — осклабился он, прищурившись. — Селеба? — удивился Паймон, бокал приняв. — В точку! — ткнул пальцем он во сторону барона хищного, ухмыльнувшись самодовольно, гордо. — Прозорливы вы, однако!.. ...Затворив за собою дверь, обернулся Маммон неспешно к тетраде архидемонов, что позади него стояли молча, поглядывая на барона задумчиво. — Ну что, царица... — молвил архидемон жуткий, глядя на нагайну серьёзную; та смотрела на него в ответ с заботою на лике стройном, без пальто была ныне, во наряде своём восточном, откровенном да цепочками звякающем. — Волнение твоё я ведаю, — ухмыльнулся Маммон, склонив голову да сунув руку во карман брюк чёрных. — Так знай же: фоморы отозваны. Пусты коридоры чертога. Вот-вот долгожданный явится, да, известно, сам всё соделает, без вмешательству нашего. Нам лишь ждать остаётся с вами. — Почему б не схватить его сходу? — вопросила Нахема ровно, скрестив на груди руки изящные. — Как уже я молвил... — усмехнулся Маммон, направившись вальяжно по коридору прочь, пиджак на плече рукою придерживая, — ...Мишень самая верная — сердце. И вот коли за сердце поймать... Чуть надавишь — и до смерти. Страшней не бывает боли. Ты хотела победы, царица, — обернулся он на Нахему строгую, что устремилась за ним вослед да вместе с остальными товарищами. — Победа истинная — лишь над сердцем.***
Да и впрямь без труда особливого проскользнул Азазель во чертог жуткий, отыскал лазейку, юркнул ловко аки змея песчаная, на этаже очутился на первом. Остановился он подле стены коридорной, затаился, оглядевшись внимательно: ни души окрест не было ныне в полумраке тяжком, тишина царила престранная в коридорах несметных, роскошных убранством дворцовым, монументальным да тяжким на вид. Нахмурился Калифа задумчиво, вдоль стены устремившись крадучись, из-за углов осторожно выглядывал, покачивая власами длинными, бесшумно продвигался, чутко, уловить силясь направление верное. — Отчего тут... — прошептал архидемон невольно, остановившись посередь коридора иного, — ...столь тихо?.. — осмотрелся он тревожно окрест, запахнув шибче накидку плотную, одинокий во просторе обширном Пургатория жуткого, притихшего ныне нарочно, будто зверь, во кустах затаившийся, наблюдающий лань осторожную. Выдохнул Азазель напряжённо, поглядев вперёд, взволнованный очами тёмными, вновь прислушался, уловить всё силясь, где содержат Паймона «пленного»; да чем далее шёл Калифа, стен придерживаясь да сторонясь мест открытых, тем отчётливей он разумел, что всё ближе слыхать гласа приглушённые некие, невесть и чьи, но да будто знакомые точно; будто слышно средь голосов тех один отчётливый, шибко схожий с паймоновым гласом, — и ускорил шаг Азазель воскорости, серьёзный на лик лишь пуще, да растерянный малость, с толку сбитый явственно, ибо со стороны комнат доносилась речь, не из подвалов тюремных.***
В темноте всё безопасно.
Мы явились. Развлекай нас.
Я убогий
и заразный.
Мы явились. Развлекай нас:
Полукровок,
Альбиносов,
Насекомых,
Нашу похоть.
© Nirvana — Smells like tееn spirit
Твоё розовое платье, розовое платье,
Кто за него платит? Кто за него платит?..
© NЮ — Розовое платье
... — О, словил я как-то раз нимфу знойную!.. — вещал с усладою из баронов некто; беседа ныне царила средь гостей оживлённая, страстная, всяк хвалился о своих успехах, о достижениях самодовольно сказывал, да распивались попутно рассказам напитки винные, бутыли тёмные уставили стол подле яств на блюдах. — Ух, вертелась, лоза! — продолжал архидемон развязно, и глядел на него Паймон вдохновенно, захмелевший, румянцем на щеках алеющий, бокал держал пред собою руками обеими, видать, для надёжности пущей. — Разродилась мне тройней целой! — закончил бахвальство барон, воздев руку ввысь да оказав три пальца. — Это что!.. — отмахнулся от него иной, нога на ногу севший. — Я монашку однажды тискал! Напихал ей за щёку, красоточке! Слезами уд мне умыла, глотая!.. — Они так сладко плачут! — одобрил Марбас жуткий, покивав неспешно. — В этом самый сок! Очи, слёз исполненные, — нет ничего в целом свете, что было б их искренней! — Мы с Краснооким тягались, помнится!.. — встрял Ноппэрапон поддатый, взмахнув рукою небрежно да опираясь о столик круглый, близ паймонова кресла. — Был спор, кто более пернатых словит! А, чёрт бы побрал этого Мельника... Он меня не выносит, известно! И за что, знаете? А за то, что у меня дочерей десять штук, а у него ни одной!.. — А чего там с пернатыми? — поинтересовался Барбатос жуткий. — Да чёрт бы и их побрал!.. — отмахнулся барон безликий с досадою, икнул нетрезво. — Я тут иного себе заприметил! Католика! Экзорцист, то ни черта себе, да? Мне Мясник пообещал его щедро!.. — Ну а ты чем похвалишься? — осведомился Барбатос ехидно у Марбаса, что попивал вино багряное из бокала стеклянного, основательный во движении всяком. — Да много чего за жизнь было, — усмехнулся лев рогатый в усы. — Ведь много ходит мяса вокруг, на клыки оно само так и просится... А вот, помнится зато отчётливою охота одна неудачная. — А ну! Хмыкнул Губернатор, покачивая вином во бокале, поразмышлял да и ответил хитро: — Калифу я ловил пустынного. Округлил глаза Паймон немедля, таращась на барона жуткого, выдохнул поражённо: — Калифу?.. Да оценили бароны иные, одарили новость усмешками, покивали с уважением сдержанным, меж собой переглядываясь. — Да, — продолжил Марбас Паймону в ответ. — Во саванне знойной. Ох, неистовой была погоня!.. ̶ оскалился он во улыбке, взглянув на мэра очами звериными. — Да ускользнул, неприступный! Змеёю вывернулся! Вот воистину, Ветер свободный!.. — Н-да, непроста добыча... — кивнул Барбатос, потерев подбородок. -— Словить Владыку Востока — то ни черта себе, нехилый подвиг! Да жаль, что убёг, паскуда... Сколь бы вырос ты во глазах моих, родный! — Разумеется, — согласился Губернатор солидный, на Паймона исподтишка поглядывая. — Кто изловил бы такую птицу — вмиг почёт бы снискал непомерный. Но куда!.. Нет таких на свете, кому бы силы достало покорить Азазеля великого! Сглотнул Паймон вновь, поджав губы да на архидемона глядя растерянно, взъерошил власы засим дланью левой, ко спинке пуще откинувшись, — да после и выдал как на духу, взволнованно, дрожащий гласом да вне себя от азарта: — Мне достало!.. — Что-что? — изогнул бровь лукаво Марбас, поглядев на мэра. — Я не ослышался? — Нет! — мотнул головою Паймон решительно, икнув нетрезво да покачнув вином во бокале стеклянном. — Я... всерьёз... я возлежал с Калифой!!.. — О, расскажите же нам непременно! — развёл руками Губернатор, в замок пред собою сцепив, вальяжный во кресле обширном, на баронов посматривающий хитро из-за очков-половинок; архидемоны отвечали на взгляды сии взорами схожими, ухмылялись коварно, таковые на вид, будто новостью для них не стало услышанное. — Я!.. О, я!.. — взмахнул рукою Паймон в запале, опьянённый таковым вниманием пуще хмеля, доселе испитого. — Я его прямиком... во чертоге его же!!.. — Уф!.. — оценил Марбас, бровью дёрнув лукаво. — Во дворце? — осведомился Барбатос, коварный ликом, по подлокотнику когтями постукивающий. — Да!.. Да!!.. — распалялся Паймон лишь пуще, таращась на баронов насмешливых. — О, он молил меня!!.. Вожделел меня люто!!.. Я его там... и так!!.. И сяк!!.. А потом!.. — вскинул руку мэр захмелевший, изобразив, будто схватил за власы. — Я ему... до горла́ прям вставил!!.. И имел вот... вот так!!.. — да изобразил архидемон засим движенье срамное, неистовое, дабы всем показать, как было. — И под хвост надавал засим!!.. А он стонал моё имя!.. Не стонал, нет, орал натурально!.. Вот так: «О, Паймон!! Паймо-он!! Да-а, е*и меня, глубже, глубже!!»... Да и не сразу заприметил Паймон, что поглядывают бароны ныне куда-то во сторону, на дверь будто и вовсе, ухмыляются гадко, бросают взгляды лукаво, насмешливо. Осёкся мэр тотчас, не уразумев ни черта, поглядел на Марбаса чинного; тот усмехнулся в ответ на сей взор, сверкнув бликами стёкол очков на носу зверином, да и указал засим вальяжно, неспешно, на дверь входную дланью грубой, когтистою. Обернулся Паймон во сторону, неладное ощутив сердцем тотчас; да и обомлел, обмер дико, вытаращившись: отверста была дверь настежь ныне, раскрыта напрочь, и стоял во проёме дверном, посередь, Азазель внезапный, не менее на Паймона таращился, застывший на месте в отчаянии; глядел он на мэра обмершего очами горестными, приоткрыв поражённо уста, и читались на лике его точёном и изумление, и горечь немыслимая, и неприязнь да на пару с растерянностью, — ужас страшный застыл во глазах отчаянных, окрашенных на манер египетский, обиды горела там жгучесть, пламень сердца, вероломно преданного; и уразумел Паймон, едва ли живой от испугу, что слышал речь его Калифа бедный от началу до конца и вовсе. Да и ничего не сказал Азазель товарищу под смех немедленный баронов гадких, развернулся было во сторону, дабы броситься прочь из чертога, оскорблённый, униженный, раненый в сердце немыслимо, — но да возник вдруг невесть откуда Маммон великий, прямиком позади беглеца воспрянул, схватил несчастного за власы грубо, столь быстро, что не успел Азазель и опомниться, округлив глаза; рванул барон его на себя немыслимо, воздел в воздух за власы, пред собою, оторвав от полу, — да и шагнул так прямиком во комнату, покамест скалился Азазель от боли, извиваясь бешено да хватаясь за длань маммонову. — Как вам и обещал я, господа, — изрёк пургатор, без усилия потуги пленника сдерживая, что шипел да дышал судорожно, болтая ногами над полом да когтями скребя по руке барона, за власы стиснувшей до боли жгучей. Оробел Паймон лишь пуще, во спинку кресла вжавшись испуганно, не удержал во руке бокал, — пал на кресло тот, разлив окрест вино багряное, на пол рухнул, откатившись прочь. — Сердобольный, наивный Калифа, — ухмыльнулся Маммон, рассматривая Азазеля бедного, противящегося ему неистово. — Предсказуем ты во своих поступках. — Да и сорвал барон с плеч архидемона накидку дорожную, прочь бросил, склонив голову на бок; а позади него прошли в опочивальню сумрачную Люцифуг, Баэль, Адрамелех да Нахема, закрыли за собою дверь, ухмыляясь победно, по сторонам от барона встали, на Азазеля глядя. И лишь мельком завидел Калифа улыбку нагайны надменной, скосив во сторону взгляд испуганный, — бросил тотчас Маммон его на пол, пред собой да подалее, взмахнув рукою небрежно да разжав захват пальцев грубых. Рухнул Азазель на пол, на бок, зажмурившись от боли немыслимой, сжался скорбно от удара лютого под смешки одобрительные, прозвучавшие из уст баронов, — опёрся дланью архидемон об пол, приподнявшись малость, вскинул руку иную, на локте привстав, обернулся на Маммона горестно, настороженный, очами скорбный, на Нахему взор бросил быстрый, на дверь перевёл засим — да и узрел, что подле порогу самого пылают ныне сигилы заклятые, его, Азазеля, символ, совместно с иными некими; то бишь, во ловушке он, Калифа, ныне, не выйти боле ему из сей комнаты. — Давно не виделись, Зной Востока, — ухмыльнулся Маммон, наблюдая пленника, подле двери стоящий, великий, жуткий, руки сунувший во карманы брюк. Да ничего не ответил ему Азазель, опустил лишь голову, дыша тяжко, судорожно, отвернулся и вовсе, посторониться устремился тягостно, оттолкнувшись от полу с трудом. Кивнул Маммон на него тем временем лордам, и устремились к Калифе тотчас Люцифуг, Баэль, Адрамелех да Нахема, самодовольные, торжествующие в ликованьи победном, — смеясь да бросая ехидные колкости, нагрянули они на несчастного, похватали за руки, водрузили с насмешками на ноги, покамест противился Азазель товарищам, вырываясь отчаянно да локтями от них отпихиваясь. — Ну здравс-ствуй, дорогуша!.. — прошипела Нахема ехидно в лицо сопернику извечному, ненавистному люто издревле, подавшись пуще к нему да теснее. — Воздас-стся тебе теперь сполна!.. — оскалилась нагайна в улыбке, покамест смотрел на неё Азазель ненавистно, жгуче, в очи змеиные с неприязнью вглядываясь. — Ведь вс-се мы знаем твою тайну маленькую!.. — Глянь, какой же строптивый! — оценил Баэль, удерживая Калифу за руку, за спину заломленную. — Как смотрит!.. — Щудно, щудно! — проворковал Люцифуг, по щеке Азазеля огладив; мотнул головой пленник бедный, от руки лик отдёрнул презрительно. — Попалась смейка ф капканчик!.. — А ну, окажем всем сюрприз обещанный! — поторопил Адрамелех, посмеиваясь да за бедра Калифу огладив, позади да правее вставший. — Окажите же, будьте любезны. — Одобрил Маммон, кивнув. Воспротивился Азазель лишь пуще, когда увлекли его лорды вглубь комнаты, подалее от баронов жутких, что глядели на зрелище жадно, с ухмылками гадкими; отвратил Паймон оробевший взор поражённый от картины сей страшной, на Маммона взгляд воздел безмолвно, — прошёлся мимо пургатор, наградив мэра взором насмешливым с высоты росту своего великого, во кресло обширное сел напротив, обёрнутое ко кровати спинкой. — Что ж, король... — молвил он, возложив локти вальяжно на подлокотники кресла багряного под шум борьбы неистовой, доносящейся из глубины полумрака комнатного. — Благодарю за помощь. Как тобою и было обещано, могу я на тебя положиться. Сглотнул Паймон невольно, таращась на барона страшного, ничего не ответил, ибо пропал голос куда-то, сгинул. — Щедрый дар ты оказал нам почестью, — добавил Маммон с ухмылкою, взяв бокал со стола неспешно да на спинку кресла откинувшись вновь. — Мы ценим сие непомерно. Один из нас ты, король, отныне. За тебя, — воздел барон руку с бокалом повыше, наблюдая Паймона с насмешкою, что смотрел всё, смятённый, обмерший, как покачивается во бокале том вино густое багряное, будто кровь это чья-то и вовсе, совокупная со хмелем дурманящим, — так казалось порою, коли свет вдруг как-то иначе падал, под углом иным. Да опомнился Паймон тогда лишь, когда усадили лорды ехидные Азазеля на стул деревянный, что против столика был, левее, меж маммоновым креслом да прочими, средь коих и кресло мэра стояло, подалее, в гуще общей да ближе к окну. Отвратил Паймон взор потерянный от вина кровавого, во бокале покачивающегося, перевёл на Калифу безмолвно — да и обмер лишь пуще: глядел пред собой Азазель, вперёд да ни на кого и вовсе, гордо голову держал рогатую, осанкою обыкновенно прямый, — да во платье был женском отныне, в малиново-розовом, блескучем во свету местном хладном; облегало платье вечернее стан худой, обнажая плечи вострые мужеские, нисходило подолом до полу, на коленах нагих задравшись; лик же стройный размалёван под стать был, помада жгучая на устах алела, поверх теней обыкновенных на веках фиолетовым было намазано; прильнули робко колена вострые друг к дружке плотно, стыдливо, под взорами несметными жадными, во туфлях женских были ноги худые, лишь пуще стройные на каблуках немалых, — да и громче тогда зазвучал окрест смех гадкий, когда узрели все наряд таковой, с интересом жутким на Калифу поглядывая, пожирали натурально взорами, разглядывая грациозный стан. Скрутили верёвкой тугою архидемоны руки Азазелю бедному за спинкою стула прочно, отошли чуть, посмеиваясь, позади где-то встали, надменные, — и видел Паймон, живой едва, как тяжко вздымаются плечи нагие да вострые от дыхания медленного, покамест смотрит пред собою Калифа, в жену размалёванный, ликом хладный, сдержанный, да с горем страшным во глазах выразительных. — Ведал ли ты, король... — осведомился Маммон, одарив Азазеля взором насмешливым да на Паймона поглядев засим, — ...что кое-кто тут женой полюбляет рядиться ради утех известных? И вновь не ответил Паймон, таращась на Калифу гордого, лишь перевёл на пургатора взгляд, исполненный ужаса тайного. — Во клубе его заприметили, — продолжил Маммон с ухмылкою, покачивая вином во бокале. — У шеста плясал. Совращал красотою знойною посетителей тамошних. Что, друг мой, — поглядел пургатор лукавый на Азазеля вновь. — Дырка зудит? Покоробили Калифу бедного словеса таковые гадкие, в сердце самое вонзились болезненно; вдохнул Азазель сдержанный глубже да судорожно под смех баронов грубых, взором горьким лишь пуще отчаянный, да ответил негромко, ровно, гласом слабым, от обиды немыслимой дрогнувшим: — Я... не возлежал... ни с кем. — Да полно. Никто не поверит. — Усмехнулся Маммон равнодушно. — Ни пред кем я не собираюсь оправдываться... — сказал на это Калифа, дыша тягостно, ибо огнём неистовым во груди всё горело ныне, горло горечью изнутри одаривало. — В чужом глазу верблюдом станет соломинка... во своём же... и моста не видишь... — Горазд на речи ты, родный! — сунулся к Азазелю Баэль, облокотившись о спинку стула, в лик точёный взглянул вблизи, сбоку, осклабившись. — Смотрите, да он едва ль не плачет!.. Пойдёшь со мной во могилку хладную? Там речей не хватает, о, да! — сощурился Могильщик ехидно, в очи тёмные вглядываясь, встряхнул головою в запале, качнув власами спутанными. — Тишина гробовая извечно!.. Поморщился Азазель с неприязнью, отвратившись малость, ибо окатило его дыханием дрожащим, гадким, пахнуло землёю сырою, перегноем лиственным. — Не ожидал от тебя, друг мой, таковой насмешки... — молвил в ответ он ровно, обернулся к Баэлю медленно, воздев взор печальный на очи бесцветные, крупные, изнурённые на вид да болезные. — Что, позабыл уже, Роберт Рикшоу?.. — вопросил он серьёзно, с презрением. — Под сим именем выходил ты безрогим к людям... Сколь народу безвинного надурил ты своей клоунадой? А Моргана Марго, та гадалка-кудесница? Что «Гутен Морген» ты кличешь в шутку... Помогал я тебе любезно в побеге от дамы обманутой... И вот она, благодарность?.. Мне, быть может, позвать её после, указав, где сокрылся обманщик?.. Смешался Баэль, стушевался искренно, посторонившись Калифы задумчиво, воздел засим взор растерянный, взглянув быстро, окрест, на собравшихся. Но взамен Нахема скользнула ближе, со стороны иной, слева, прошуршав хвостом обширным по ковру пёстрому, нагнулась к Азазелю ехидно, что обернулся к нагайне тотчас, качнув власами длинными, нисходящими на нагие плечи. — Ты ничтожный червяк!.. — прошипела Нахема хищно, прямиком в лик точёный вглядываясь, когти вострые ощерила опасно, изогнув спину стройную. — Вот теперь поглядишь, помучаешься!.. Как заберу я себе Мусур твой, твой дворец да Калифат засим!!.. — Аль-шарму́та!! Заткни свой поганый рот!! — рявкнул страшно в ответ Азазель, оскалившись, гнева вмиг преисполнившись жгучего, прошипел ничуть не хуже нагайны, таращась на неё презрительно. — Ты ничтожная дрянь!! Та-Кемет, Та-Дешер — всё мои то земли!! Не достойна ты и горсти песка из Масра!! Я — Владыка Востока!! Ты —дерьмо под хвостом осла!! Без отвращенья на твой лик не взглянешь!! И за богатство богатств мировых я ни за что б не согласился стать бабой!! Да и тотчас наотмашь ударила Калифу ядовитого Нахема рассерженная, одарила пощёчиной звонкою, оскорблённая немыслимо, страшно; откинуло голову Азазелю во сторону, охладило пыл малость, да так и остался архидемон разозлённый покамест, вдыхающий тяжко да судорожно. — Ты ублюдок больной!.. — прошипела Нахема сдержанно, покачав головою горестно. — Говоришь — а сам женою ряжен!.. Разберись со своими проблемами!.. Ненавижу тебя, ненавижу!!.. — Царица, — осадил Маммон спокойно нагайну, едва ли не плачущую; осеклась Нахема расстроенная, посмотрела на барона молча, покамест глядел в пол Калифа пленный, снедаемый злобою жуткой. Да уразумела тот оклик Нахема, кивнула, смирив гнев усилием, нагнулась опосля к Азазелю, схватив за бороду, к себе обернула ликом, прошипела, в очи тёмные вглядываясь: — Что угодно болтал ты века... Но а ныне заткнут тебе рот!.. Ухмыльнулся Маммон тем временем, взглянув куда-то за Азазеля пленного, да и бароны оживились лишь пуще, на дверь входную поглядев насмешливо. Выпустила Нахема бороду архидемона из захвата когтистых пальцев, отошла прочь лукаво, гордо, посматривая на соперника пленного, подле товарищей троих встала, под скрип двери внезапный, что отверзлась неспешно, плавно. Отдышался Калифа малость, опустив голову вновь, — да и заслышал отчётливо вдруг, что позади, от двери входной, шаги всё ближе становятся чьи-то, едва ли слышные, тяжкие, медленные. Насторожился Азазель разом, пред собою вперёд уставившись, да так и таращился всё, затаив дыхание, — покамест не легла на плечо его левое рука чья-то обширная, грубая. Обернулся в тот же миг Калифа, скосив взгляд на длань когтистую мужескую, запрокинул голову ввысь — да и обмер испуганно, люто: ибо глядел на него свысока Горо жуткий, великий, лукавый улыбкой извечною, прямиком во глаза смотрел, тяжкий взором очей златых. — Ну ждравштвуй, Калифа... — произнёс он неспешно, торжественно, любуясь добычей желанною, о трость опираясь тяжко да голову на бок склонив. — Вот мы и швиделишь... Задышал Азазель пуще, судорожно, отвернулся напрочь, пред собою таращась горестно; да глядел на него всё Паймон молчаливо, отчаянно, во спинку кресла спиною вжимаясь да в подлокотники вцепившись пальцами, пошевелиться не мог, казалось, от ужаса обмерший люто. Ахнул Азазель невольно да судорожно, ощутив, как длань грубая по власам его провела на затылке, запустила когти мягко, уверенно, сжала вдруг разом, запрокинула ему своевольно голову; воззрился в потолок Калифа, скорбный ликом, горестный, сглотнул болезненно, изогнувшись на стуле, — и наблюдал отныне Горо довольный, как подрагивает кадык выдающийся, покамест дышит пленник бедный тягостно чрез уста приоткрытые, зажмурив глаза отчаянно. — Чуде-ешно... — оценил Они жуткий, пожирая невольника взором очей златых. — Пусти... — прохрипел Азазель натужно, чрез прищур жалобный взглянув на барона. — Да ты што-о!.. — покачал головою тот, наблюдая изгиб стана стройного да наготу колен угловатых, вострых. — Не отпущу никуда отныне!.. Ты штанцуешь со мной, Жной Воштока!.. — нагнулся Горо засим, сорвал путы с рук пленника разом, без труда особливого. — Подымайшя, иди шюда!.. — да со словами сими потянул он на себя Калифу, не выпуская влас его из захвата прочного; опёрся Азазель о подлокотники стула скрипящего, кое-как извернувшись, с усилием, дабы встать под рукою грубой, назад влекущей уверенно, — изогнулся Азазель скорбный, стукнув об пол каблуками туфлей, за стул нескладно попятился, подолом платья покачивая, спиною к Горо очутился стоящим, — и наблюдал Паймон оробевший, как подрагивают его ноги ослабшие, умело на каблуках держась вопреки сей слабости. Осклабился Горо тем временем, отпустив власы пленника, трость отдал кому-то, огладив стан грациозный руками обеими; вдохнул Калифа судорожно, коснувшись дланей грубых мужеских, в объятиях сих хрупкий, стройный, слабый скорбно во руках барона великого; да в тот же миг и мелодия вдруг зазвучала плавная, азиатская, видать, аки вальсовая, — то из баронов некто граммофон включил, что во углу стоял, неприметный с виду. Обернул Горо уверенно Азазеля к себе лицом, обвив руками за талию да по бёдрам жадно оглаживая; отстраниться попытался Калифа, отвернувшись горестно, возложил длани на плечи обширные, отпихнувшись единожды, но да крепко держал Горо сильный, в лик точёный с улыбкою вглядываясь, подался ближе засим неспешно, прошептал горячо на ухо: — О, лоза... Будь покорной, крашотка!.. Чебе так идёт помада, что на уштах твоих!.. Зажмурился Азазель, дыша судорожно, изнывал под ласками грубыми, содрогаясь в бессилии горестном, покамест одаривал Горо изгиб его шеи стройной поцелуями нескладными, жадными, задевая клыками-бивнями бархат кожи цвету песка пустынного. — Давай... — прошептал Они жуткий, вновь повернул Азазеля плавно, как и был он доселе. — Танцуй, Калифа... — коснулся Горо бёдер худых да покатых, возложил на них длани тяжёлые, глядя на Азазеля страдающего, изгибающегося в объятьях мучителя. — Танцуй, Жной Воштока, танцуй... Да под музыку восточную, плавную, неспешную своею мелодией, повёл Горо бёдра пленника своевольно да медленно, то влево, то вправо засим; запрокинул Азазель голову горестно, возложив затылком на плечо барона великого, огладил длани его печально, на чреслах лежащие прочно; и двигался ныне невольным по велению рук уверенных, покачивая плавно бёдрами, объятыми тканью платья вечернего, нисходящего подолом до полу. — Вот та-а-ак... — протянул Горо довольно, в лик скорбный глядя жадно, внимательно, выдыхал с вожделением жарким, ощущая движение знойное в тесноте да близи немыслимой. — Ты чувштвуешь, крашотуля... как хочу я чебя под шобою?.. — обернул он Азазеля к себе лицом снова, за талию стиснул грубо, во длань левую взяв запястье стройное руки его, слабой ныне; воздел Калифа на барона взор измученный, в очи жуткие поглядел печально, отвёл взгляд засим, смежил веки скорбно; да и вальсировал отныне чувственно во танце медленном, в объятиях крепких, грациозный станом стройным мужеским, огнём сердечным да жгучим мучимый. ...Отзвучала воскорости музыка печальная вальсовая, завершился треск граммофона старого, да остановились подле кровати танцующие, прекратили свой вальс; впился Горо поцелуем жадным в запястье руки Азазеля, что во длани держал по-прежнему, да лишь пуще прижал к себе пленника, отпихнувшего мучителя слабо. — Х-хватит... — прошептал Калифа горестно, изгибаясь в изнеможении скорбном под поцелуями сими грубыми; отвратил тогда Горо уста от руки его, близ плеча остановив поцелуи, поглядел на Азазеля внимательно, затаившись будто хищник лесной пред прыжком до добычи; воззрился и Азазель в ответ, дыша тяжко, настороженный, жалобный, и так смотрели они друг на друга миг некий под взорами баронов прочих, притихших схоже да наблюдающих зрелище. Да и разом оба с месту сорвались единовременно, дико: прочь кинулся Калифа испуганный, из рук грубых устремившись вырваться, отшатнулся, во подоле путаясь да каблуками о ковёр стукнув глухо; но перехватил его тотчас Горо за руку, на себя рванул, во улыбке довольной осклабившись, сжал в объятиях тесных, противящегося, — да и повалил на кровать обширную. Заскрипела кровать натужно, ощутив на себе вес внушительный; рухнул на спину Азазель под бароном, отпихнулся, воспротивился дико, когда вдавил его собою Горо во кровать скрипящую, всего руками оглаживая да задирая подол платья узкого. — О, лоза!.. Школь неиштовый!.. — выдохнул Они жадно, с усладою жаркой, под собою раздвинув рывком ноги пленника стройные, во туфли облачённые в женские, оттолкнуть мучителя силящиеся да каблуком посильнее двинуть. — Нужна помощь? — осведомился Маммон, обернувшись во кресле, кивком указал на тетраду лордов подле двери входной, что глядели со всеми внимательно. — Нет, Маммон-шан!.. — ответил Горо мирно, схватив Калифу за запястья крепко да во подушки вдавив руки слабые. — Мне по нраву штроптивошть! Я ещё не наштолько штар!.. Перехватил он руки Азазеля скорбного одною дланью, распахнул себе кимоно попутно, обнажив стан нестройный, обрюзгший; вжал лишь пуще собою Калифу, извивающегося ланью дикой, произнёс ему на ухо жарко, задирая рывками платье: — О, жапомни, крашотка... Кто платит — тот ешт и целует... И ешть в мире те, кто платит... А ешть те, за кого та плата... Так ведётшя оно ижвечно... Я плачу́ — ты танцуешь... Так пляши подо мной, пляши... Да со словами сими и вдавил себя Горо безжалостно, стиснув пленника за бедро нагое, воцарил с ним единство натужно, одаряя дыханием жарким; вдохнул судорожно Калифа бедный, изогнулся под бароном печально, скорби горькой преисполнив лик, — да зубы стиснул, отвернувшись напрочь, ни единого не издал в ответ стона, вместо этого глаза открыл вдруг да и взглянул на Паймона холодно; оробел мэр лишь пуще, во спинку кресла вжимаясь в ужасе, замер в отчаяньи страшном, таращась в ответ на Калифу; и от очей сих жгучих, неприязнью да болью исполненных, исполосовало во груди всё тотчас, до боли повыжгло ядом. Поглядел так Азазель миг некий, да засим отвратил взор жуткий, запрокинул голову пуще, содрогаясь от толчков неспешных да от боли безмолвно корчась. — Ну!.. — лишь сильнее вдавил его собою Горо во кровать измятую, в лик точёный да скорбный вглядываясь. — Где же штоны твои, Калифа?.. Два Воштока едины ныне!.. Давай, крашотка... Кричи... Давай!.. Не ошкорби наш шоюж молчанием!.. Да встать бы смело отныне, возразить злодеянию страшному, хоть как-то помочь устремиться несчастному, из беды тяжкой вызволить!.. Но никоего возражения не высказал Паймон испуганный: вжавшись во спинку кресла багряного, сидел он напряжённо, безмолвно, таращась пред собой в одну точку, слушал скрипы кровати неистовые, голос Горо натужный да грубый, поглядывал порой на соитие, живой едва ли и вовсе, помыслить даже не смел о том, дабы и впрямь спасать возлюбленного кинуться, — во бессилии сидел да во страхе, ничтожно малый средь баронов рослых, в мыслях собственных слабый напрочь, хоть и выше был многих по чину. — Он не штонет, Маммон-шан!.. Не штонет!.. — донеслось до Паймона досадливое. — Знать, кому-то не хватает удали!.. — усмехнулся один из баронов; но никак не ответил на колкость Горо, будто не услышал и вовсе, на колена поднялся он тяжко, стиснув Азазеля за бёдра дрожащие да без жалости на чресла насаживая, покамест изгибался Калифа в муке, то закрывая глаза печально, то в потолок обращая взор, боли горькой исполненный, сжимал во пальцах когтистых ткань подушек да простынь белую, дышал шумно, но не издавал ни звука, то зубы сжимая при выдохе, то уста под помадою алою. Мотнул головою Маммон лордам адовым, кулаком подпирая лик, — да поспешили тогда на помощь с радостью Люцифуг, Баэль, Адрамелех да Нахема, к Азазелю простёрли руки немедля; но не видел Паймон, что ныне делают с Калифой бедным, ибо в пол он смотрел, в пестроту ковра, слыша топот шагов многочисленных да насмешки с иными возгласами. ...Закончил Горо воскорости, нагнувшись над Азазелем измученным, руками во кровать упёрся, дыша тяжко, шумно, да в лик точёный вглядываясь; открыл глаза Калифа, рукою правой за подушку держащийся, да левую ко груди прижав, воздел взор на барона затравленно, да, однако, с достоинством, гордо; и узрел сию гордость Горо, выдохнул поражённо, судорожно, смотрел так время некое во глаза выразительные, очерченные на манер египетский, покамест прочь отошли лорды адовы, кто — молнию брюк застёгивая, кто — оправляя одёжу попросту. — Што жа вжгляд у чебя, Калифа?.. — вопросил Горо растерянно, хрипло, как завороженный на Азазеля глядя. — Кто сеет шипы — не соберёт винограда никоего, — ответил Калифа хладно да гласом, охрипшим малость, взор скосил во сторону, на Маммона, во кресле сидящего. — А гибкая доска не ломается. — Добавил он твёрдо, ровно, несмотря на слабость гласа явственную. — Ломается, коль согнуть как следует. — Ухмыльнулся Маммон на это. Отстранился Горо тем временем, поднялся с кровати тягостно, кимоно вкруг себя опоясывая да наблюдая Азазеля измученного; да подал глас Губернатор Марбас, изогнув деловито бровь: — Не дело это, Маммон. И впрямь, где же стоны обещанные? — И я недовольна! — вторила ему Нахема, ко стене воротившись с товарищами. — Я хочу, чтобы молил он слёзно! — махнула нагайна рукой на Калифу скорбного, что приподнялся на локте слабо, обернувшись на бок да пониже на бёдра натягивая платья подол изорванный. — Столь красива да столь жестока... — заслышала Нахема внезапное, взглянула на Азазеля растерянно, помыслив на миг, что ослышалась. — Вот уж воистину... — добавил тот, отдышаться силясь да не глядя ни на кого окрест, — ...змея от своего яда не гибнет. А когда бы узрел верблюд горб свой... — да на Горо взглянул Калифа мельком, воздев тягостно взор уставший, — ...то упал бы да свернул себе шею. Нахмурился Горо малость, стоящий обыкновенно сгорбившись, поглядел на Азазеля растерянно да с интересом задумчивым, заправляя край кимоно за пояс. — Он верблюдом меня обожвал?.. — обернулся он засим на Маммона. — Садись, сёгун, — склонил голову на бок пургатор снисходительно, мирно, рукой поведя на кресла подле стены поблизости. — Отдыхай отныне. За тобой придут братья воскорости. Не забудь о том да дождись их. Хмыкнул Горо, смерив Маммона взором лукавым, хитрым, возвестил, ко креслу направившись, когда вручили ему трость обратно: — У меня превошходная памячь! Когда сел барон во кресло вальяжно, явив из всполоха дымового трубку курительную, древнюю, длиною внушительную, произнёс Маммон, глас повысив, дабы всем хорошо слыхать было: — Что ж, собратья мои... Алканья ваши я ведаю. Совокупность без стона — что вино без дурмана: пустышка. — Поднял руку он с бокалом повыше, наблюдая во стекле изогнутом отражение искажённое, мутное, Азазеля, на кровати страдающего. — А спесивца сего я ведаю издревле, — продолжил Маммон, воздев голову да свысока на отражение глядя, бокал винный во руке покручивая, покамест слушали его бароны в тишине единой, на Калифу ехидно поглядывая: на боку лёг архидемон истерзанный, спиной ко взорам, дышал тяжко, ото всех отвернувшись. — От него добиться плача? О!.. — усмехнулся Маммон, качнув головою рогатой. — Не рыдает Зной Востока, Хозяин Песков пустынных! Ведь сам аки пустыня, воистину: непокорный, жаркий, не роняющий слёз. Но... — взглянул барон на слушателей, посерьёзнев пуще. — Как уже я ему ответил: ломаются и доски гибкие, коль пожёстче сдавить их гибкость. И пустыня дождём разрыдается... коли знать, как дождя добиться. Что ж, Калифа. — Поднялся Маммон с креслу своего тяжко, грузно, встал в рост, высоченный, жуткий, взор опустил на Азазеля страдающего, полубоком ко кровати стоящий. — Как будешь кричать ты? — вопросил пургатор, свысока наблюдая пленника, в полумраке лишь пуще страшный, горящий очами пронзительными. Оробел в одночасье Калифа, глаза раскрыл, пред собою уставившись; ответил после рассеянно, хрипло: — Громко... — Ведь как буду бить я? — изогнул бровь Маммон с усмешкою. Приподнялся тогда Азазель, упёршись локтем во кровать измятую, обернулся на барона жуткого, в лик чудовищный поглядел отчаянно; да и ответил обречённо, испуганно, гласом ослабшим, тихим: — Больно... Кивнул Маммон одобрительно, в улыбке щедрой сощуривший очи, да и отверз прягу ремня брюк под чревом, концы ремня того отбросив небрежно во стороны да не сводя взору с Азазеля бедного. И разом кинулся Калифа с кровати, оттолкнувшись руками с усилием; рухнул на пол он бешено, в подоле изодранном путаясь, вскочил, отшатнулся прочь, обернувшись, дикий ликом испуганным, на дверь закрытую бросил взор, разумея, что отступать-то и некуда; а Маммон усмехнулся мирно, будто игра это какая и вовсе, да и рванулся к Азазелю мощно, вскинув руку, дабы схватить добычу. Увернулся Калифа юркий, перепуганный, очами жалобный, прочь куда-то бросился, каблуками стуча о ковёр, от стены отпихнулся отчаянно, не устояв на ногах ослабших, да отшатнулся от баронов хохочущих, что, во креслах да на стульях сидящие, подались к нему насмешливо, дотянуться попытавшись с места да простерев загребуще руки. В иную сторону Азазель устремился, поднырнув под рукою пургатора, на колена пал, за ковёр каблуком зацепившись, за край кровати схватился немедля, подтянувшись да встав кое-как; но не успел чрез кровать перебраться он, изнурённый мученьем минувшим: нагрянул на него Маммон, кулаком по лицу тотчас двинул, так, что откинуло Калифу к тумбочке, ликом стройным приложило об угол; повалился Азазель на тумбочку, огласив спальню грохотом лютым, разломил её сим падением по частям да ящикам, растянулся на обломках скорбно. В себя придя да приподнявшись слабо, открыл глаза Азазель измученный, дыша чрез уста раскрытые, отёр дланью рот да нос разбитые, испачканные кровью алою; поглядел засим Калифа на багрянец кровавый мутно, не уразумел ныне напрочь, кровь всерьёз то али помада с уст попросту, — но ничего более не успел соделать: ибо схватил его Маммон за власы, рванул ввысь до крика невольного, на кровать да на подушки бросил, нагрянул сверху, ухмыляясь победно. Лицом во подушки павший, спохватился Азазель немедленно, перепугался лишь пуще, когда навис над ним пургатор громадою немыслимой, тяжкой, руками сильными во кровать упёршись, по сторонам от несчастного; сжался Калифа бедный от толчка сего во кровать прогнувшуюся, загрёб когтями по простыни мятой, закрылся руками судорожно, зажмурив глаза отчаянно, — но обернул его разом Маммон на спину, за плечо крутанув аки пушинку какую и вовсе. И вновь закрылся Азазель руками во панике, на спине очутившись лежащим, но да тотчас размахнулся Маммон кулаком, приподнявшись малость, да и одарил парой ударов крепких по лицу архидемону, от коих бросило прочь главу пленника на подушки, во крови измазанные, туман мутный породило в очах полуприкрытых, скорбных. Да не остановился на том Маммон, за горло он Азазеля стиснул, сжал крепко, вдавил во кровать, пожирая несчастного взором звериным, жадным; захрипел Калифа измученный, окровавленный ликом стройным, раскрыл рот, ловя воздух отчаянно, во длань массивную вцепился руками слабыми, едва противясь, извивая стан, да колена сдвинув скорбно под чревом пургатора страшного. — Ты столь хрупок да слаб, Калифа... — произнёс Маммон с ухмылкою мирной, в очи жалобные внимательно вглядываясь, покамест смотрели на зрелище жуткое бароны окрест, попивая вино из бокалов. — Такая прелесть... — усмехнулся пургатор, оглаживая своевольно стан стройный да наблюдая с усладою, как скребёт Азазель по руке его мощной когтями, оттолкнуть от себя пытаясь да разжать захват пальцев грубых, то очи зажмуривает, то бросает на барона взор горестный, слёз отныне исполненный искренно, что потекли из очей тех в итоге, пропадая во власах растрёпанных. — О, что же плачешь ты, знойный? — вопросил Маммон снисходительно, огромный над Калифой хрупким, аки скала, землетрясеньем обрушенная, дабы путника под собою погресть. — Тебе же по нраву сила, — склонил барон голову на бок, ощущая с усладой под пальцами трепет да хрипы горла дрожащего, стройного. — И размер вдобавок силе той. Не противься, женою ряженый... Тебе по нраву во руках чужих... О тебе, кобра, всё я ведаю... и вижу чётко вожделенье телесное... Сердечное, впрочем, не слабже... Так не чудно ли? Зверь да жертва. Вот союз наиглавный самый. Умереть во клыках чудовища... Ты сего воплощённая жажда. Ничего не ответил Калифа, да и вряд ли смог бы, — воздух ртом он ловил отчаянно, задыхаясь под дланью грубою, да таращился в очи пронзительные, что не сводили с него взгляду жуткого. — Ну!.. — да подался Маммон к нему ближе, прекратив сжимать горло, обвил рукою обширной вкруг стана, запустив под спину; задохнулся Азазель лишь пуще, запрокинув голову, изогнулся жалобно, пихая барона во плечи руками ослабшими да когтями ткань рубашки стискивая, покамест целовал его шею пургатор в упоении жарком, едва ль не пожирая и вовсе. Дрожал под ним Калифа в изнеможении скорбном, дыша судорожно да поминутно всхлипывая, ощутил, как скользнула рука вторая под подол его платья изорванного, по бедру нагому огладив; попытался отстранить Азазель от себя длань сию грубую, жаркую, пихая рукою слабо, но даже сдвинуть да покачнуть не мог, как и всего Маммона чудовищного, собою во кровать вдавившего до удушья да жара болезненного. Извернулся кое-как Калифа, изогнулся змеёю в объятиях пургатора жуткого, спиною к нему очутившись да схватившись за спинку кровати руками дрожащими; подтянуться Азазель попытался горестно, из-под зверя кое-как да выползти, — но да тщетно, впрочем; крепче стиснула рука обширная, обвивающая вкруг стана стройного, да отстранил Маммон Азазеля обратно, потянув без усилия, плавно, под собой погребая пуще. — О, этот дивный аромат Востока... — вдохнул барон с вожделением, огладив лик архидемона грубо да устами приникнув плотно ко щеке, от слёз мокрой; зажмурился Калифа бедный, не оставляя попыток противиться, ощутил, что рубашку себе Маммон расстёгивает, поводя клыками да носом по шее пленника с вожделением зверским, вдыхающий аромат сандала с немыслимой жадностью, будто вонзит в плоть клыки вот-вот, мурашки сим рождая лютые по коже цвету песка пустынного. — Ну хватит, ну хватит противиться!.. — произнёс Маммон неспешно, бархатно, всякий раз порождая дрожь в сердце гласом грубым да низким. — Взгляни-ка лучше, Калифа... Ты же любишь... большие... — сказал так — да и отстранился медленно, на коленах выпрямившись, высоченный, солидный да статный, отверз молнию брюк засим, наблюдая Азазеля измученного. Сжался пуще на подушках Калифа, грациозный станом, объятым во платье вечернее, опустил горько голову, дыша тяжко да судорожно, локтями во подушку упёршийся да изогнувший бессильно спину; да засим и обернулся медленно, прищурив очи испуганно, робко. Да и завидел Калифа бедный, роняющий слёзы жалобно на простынь кровати измятую, что воспрянул из брюк отверстых да под чревом обширным орган детородный мужеский, великий чрезмерно во своих размерах, страшный таковою крепостью. — Н-не надо!.. Н-не надо!!.. — не выдержал Азазель измученный, задышав лишь пуще да судорожней, загрёб по кровати руками, во сторону желая броситься. Но не смог: ибо схватила его за власы вновь рука крепкая мужеская, разом во твердь кровати вдавила, резко, сжала до боли, до ломоты немыслимой, не отпустила из захвата покамест. Вдохнул Калифа судорожно, вытаращившись, оглушённый таковым ударом, щекою вжатый во кровать скрипящую, да помутилось пред глазами тотчас, боль страшная разлилась в висках. Нагнулся к нему Маммон неторопливо, с ухмылкою, великий собою да чинный, подхватил рукой иною под чрево, водрузил на колена рывком, наблюдая пред собою с усладою стан худой, обнажённый платьем изодранным. — Кричи, Калифа, — велел пургатор, мирный ликом чудовищным, подался ближе ко пленнику, нависнув над ним угрозою, огладил по бедру нагому, сжал по-хозяйски да движеньем привычным, покамест дрожал Азазель под рукою его на голове своей, задыхаясь слезами отчаянными. — Кричи, добыча... — заслышал он, когтями сжав подушки белые судорожно, — ...под зверем, тобою возлюбленным. Да и подался вперёд Маммон уверенный, власы Калифы из длани правой выпустил, сжал за чресла его руками обеими, вдавил себя до упора, безжалостно. Захрипел тотчас Азазель бедный дико, лишь пуще вытаращившись, ибо болью оглушило немыслимой, будто разом иссекло пополам клинком калёным да тяжким; да не сумел архидемон сдержать ныне стоны отчаянные, крики жалобные, горькие, слёзные, изогнулся во руках пургатора, от боли клыки оскаливший, уткнулся ликом во подушку измятую, заливая слезами ткань. И под всяким толчком последующим стонал он люто, кричал да корчился, едва ли живой в сей пытке, хрупкий да слабый под Маммоном великим, что держал его беззаботно, спокойно, свысока наблюдая корчу, улыбался обширно, с усладою, склоняя голову на бок порою. — А нутро твоё столь же жарко... как простор твоих пустынь излюбленных, — усмехнулся он грубо, бархатно, во Калифе безжалостно двигаясь. — Да-а... Горяча твоя глубь, Пустыня... О, кричи... Извивайся, кобра... Мне по нраву твой танец нынешний... Да воскорости возросли толчки грубые во частоте да силе, и совокуплял Маммон отныне Азазеля резко, жадно, до упора самого, на себя тягая стан худой; да и кричал посему Калифа отчаянно, люто, хрипло, едва ли живой в совокупности этой немыслимой, то зажмуривал глаза заплаканные, то таращился пред собою дико; и глядели на зрелище страшное бароны окрест спокойно да мирно, вино попивая размеренно, услаждаясь стороннею мукой; сидел средь баронов Паймон, во спинку кресла по-прежнему вжавшийся, да лишь пуще был ныне пришибленным, в пол глядел очами круглыми в ужасе. И смотрели на соитие грубое Люцифуг, Баэль, Адрамелех да Нахема, подле стены да близ двери во рядок стоящие, — но вопреки ожиданиям собственным, не услаждались со всеми вместе: лица ныне на них, что называется, не было, безмолвно зрили они на зрелище, наблюдали лик Калифы испуганный, крики слушали его лютые, дикие; притихла Горжетка робко на плечах Рофокаля обмершего, в очах коего жёлтых ужас читался искренный; скрестил руки Баэль на груди задумчиво, прислонившись спиной ко стене, глядел из-под полей цилиндра, поджимая уста поминутно; встал поближе к нему Андреалфус, коснувшись дланью стены холодной, взором жалобный был, настороженный; а Нахема воздела невольно руку, провела по щеке тревожно, обмершая, ибо картина момента минувшего возникла вдруг пред глазами женскими: рука маммонова грубая, огладившая нагайну по личику во застолье недавнем торжественном, касанием жаркая, сильная.***
...Не ведал Паймон, сколь баронов ещё опосля Маммона подходили к Азазелю рыдающему; опомнился мэр тогда лишь, когда коснулась плеча его длань мужеская: воздел Паймон взор затравленный — да Маммона узрел вблизи, стоял пургатор обширный подле кресла багряного, сверху вниз глядя на мэра с ухмылкою, одетый уже был, застёгнутый; кивнул Маммон гостю во сторону двери любезно, удалиться приглашая за прочими, — а бароны тем временем расходились уже восвояси, вереницей в коридор выходили, прощаясь друг с другом по-светски, пожимая руки друг другу да кланяясь. Да и не возразил Паймон и теперь, с креслу слез послушно, стукнув глухо копытами ног козлиных о пестроту ковра, не взглянул во сторону кровати роковой да измятой, за Маммоном поплёлся следом. И лишь во проёме дверном обернулся Паймон, наконец; остановился на миг, оглянулся на кровать растерянно, — да и обмер немыслимо, в ужасе: лежал на кровати той мятой Азазель без сознания ныне, на спине да полубоком этак, отвернувшись да запрокинув безвольно голову, так, что не было видно лика; простёрты были руки его во стороны, на подушках да на простыне всклокоченной, что багрянцем были залиты явственно, темнели там пятна кровавые; покойно лежали ноги стройные, облачённые в туфли женские да согнутые во коленах слабо, а платье малиново-розовое изодрано было когтями рук грубых, обнажив кое-где стан мужеский, алеющий глубиною царапин, темнеющий синяками жуткими. Но да вновь коснулась плеча Паймонова длань Маммона жестокого, не дозволила стоять так дольше, увлекла в коридор мягко, вежливо, подтолкнув под спину да закрыв за ним следом дверь. В коридоре очутился Паймон молчаливый, разбитый, взглянул мельком на баронов, расходящихся прочь, подле лордов остановился потерянно, — стояли посередь коридора Люцифуг, Баэль, Адрамелех да Нахема, молчаливые ныне схоже, переглядывались друг с другом порою. — Что ж, ныне ночь уж, — обратился к ним Маммон, вставший рядом да вновь пиджак на плечо возложивший. — Вольны вы идти по комнатам. — Благодарим тебя, о Великий, — ответила ему Нахема ровно, бесцветным гласом, взор до полу устремив задумчиво. — Ты... щедр да заботлив воистину. — Маммон-шама! — заслышал вдруг пургатор оклик, по причине клыков шепелявый, воздел взор вперёд, в даль коридора сумрачного; а то спешили к нему братья Они, четверо, с катанами на поясах кимоно. — Добрый вечер, — кивнул Маммон им чинно, когда встали напротив самураи рогатые, сложив длани подле груди да поклонившись вежливо. — Мы жа Горо-аники, — оповестил Хиномару Джиро, выпрямляясь обратно, серьёзный ликом, как и братья прочие. — Он не доставил проблем? — О, никоих, — усмехнулся Маммон, качнув головой отрицательно. — Мы с ним прекрасно поладили. — Отрадно шлышать, — покивал в ответ Джиро. — Но да пора нам до дому. Где он? Воздел тогда взор Маммон, оглядел коридор внимательно, на всякого из уходящих взглянул, искомого заприметить силясь, — но да не было ныне сёгуна рогатого в коридоре средь баронов прочих. — Да вот только тут был... — хмыкнул пургатор сдержанно. Оглянулись тогда и Они, осмотрели коридор вослед, — и вздохнул тотчас Хиномару протяжно, с досадой усталою, по лицу себя рукою хлопнул. — Хе-хе, — выдал Рюу с насмешкою, видом хищный обыкновенно, дикий, обращающий на уходящих очами. — Дед опячь жаблудилшя!.. — протянул Акихико, покачав головою с укором, на братьев поглядел засим. — Найчи бы надобно, — вынес вердикт Изаму, высокий пуще братьев прочих. — Дожволь, Маммон-шама... — обернулся к пургатору Джиро, — ...отышкать нам ани. Убрёл он, видачь, жапамятовав, да в коридорах твоих ныне шляетшя. — Ну разумеется, пойдёмте, друзья, — повёл рукою Маммон пригласительно; да и устремилась компания сия обширная по коридору вперёд, прежде всех — Они, за брата досадствующие, за ними — Маммон неспешный, вослед ему — тетрада лордов адовых, растерянных ныне, смятённых. Поплёлся и Паймон за всеми, под ноги себе глядя хмуро, воздел засим взгляд невольно — да заприметил тотчас, как выглянул на него из-за угла коридорного дромадер Бонифаций встревоженный, главу рогатую высунул, коснувшись стены рукою, — да и исчез обратно во спешке, как будто его и не было.***
Минуло этак с получаса где-то, когда пришёл Азазель во сознание в полумраке хладном опочивальни опустевшей, тихой. Открыл глаза он слабо, медленно, во сторону да ввысь глядя скорбно, пошевелился чуть — да поморщился тотчас от боли, ибо ломило всё тело немыслимо, казалось, места на нём нет живого. Вздохнул тогда Калифа глубоко да тягостно, руку левую напряг пуще, на грудь возложил мягко, скользнув когтями по ткани платья, сжал в пальцах одёжу измятую, — ибо болело во груди да жгло невыносимо, немыслимо, будто ядом каким повыжженное да наизнанку вывернутое. Прикрыл глаза Азазель измученный, не в силах пошевелиться поболе, приоткрыл слабо уста, во помаде алой измазанные, — да и пропел хрипло, тихо да медленно слова песни внезапной во безмолвии полумрака тягостного: — А когда вы, детки... ...Станете большими... ...Взрослыми со-о-овсе-е-ем... — да возникла из черноты той давящей пред очами закрытыми, скорбными, картина недавняя, горькая: Паймон, средь баронов сидящий, оказывающий друзьям своим новым, что делал он с Калифой да как, во красках то ныне описывая, чего не бывало и вовсе. — Сколько в буквах... ...боли... — прошептал Азазель отчаянно, гласом срывающимся, стихающим поминутно напрочь. — Сколько в буквах... ...слёз... Вы поймё-о-оте-е все-е-е.... Сколько в буквах... ...боли... Сколько в буквах... ...слёз... — да дрогнул голос мелодичный горестно, будто вот-вот потекут снова слёзы по щекам точёным. — Вы поймё-о-оте-е-е ...все-е-е-е... — закончил Азазель свою песнь, вновь веки смежив печально, одинокий в тишине звенящей, бессильный, униженный, брошенный. Полежав так ещё минут с десять, пошевелился Калифа скорбный, упёршись дланью во кровать скрипучую, — да приподнялся с усилием лютым, сел на краю, на боку, опираясь на руки дрожащие, вдохнул поглубже, от боли морщась горестно, спустил до полу ноги худые, стройные. Стукнули каблуки туфлей женских глухо о ковёр плотный, пёстрый, напряглись колена подрагивающие, — да и поднялся Азазель кое-как, встал с кровати медленно, возложив длань на бёдра, объятые тканью платья рваного, — зажмурился Калифа тотчас, пошатнувшись невольно, оскалился от боли резкой, пронзившей собою нутро; да и шагнул вперёд изнурённо, на каблуках покачиваясь, дыша тяжко, судорожно, да рукой под животом придерживаясь, покамест текли неспешно струйки редкие, кровавые, тонкие, по бёдрам его подрагивающим, со стороны внутренней, по коже цвета песка пустынного, усеянной синяками жуткими. А направлялся Азазель изнурённый до двери одной, что напротив была во стене, неприметная с виду; отверз её Калифа с усилием, прислонившись плечом на миг некий ко стене устало, да шагнул до умывальника-раковины, цвету белого, на тумбе узкой, — комната то оказалась ванная, слева душ был за порогом малым, за шторкою светлой обширною; а правее, близ стены иной, умывальник тот стоял белокаменный, да зеркала овал над ним наблюдался великий, проём дверной в нём видать было сходу. Припал к раковине той Калифа, опершись о борта руками, нагнулся над ней бессильно, опустил измученно голову, скользнув по камню гладкому белому власами тёмными, спутанными, да изогнув стан истерзанный мужеский; отдышавшись малость с глазами закрытыми, провернул кое-как архидемон вентиль крана с водою хладною, окунул под струю длань дрожащую, омыл лик от крови да слёз, выдыхая чрез уста приоткрытые да роняя капли с носу горбатого. ...А тем временем в ночи, снаружи, миновав мост с гаргульями-статуями, подкатил к Пургаторию жуткому со входу парадного автомобиль золочёный, Бентли, кабриолет роскошный да резвый; остановился в заносе он, завизжав тормозами, встал косо супротив дверей, — да и выскочил из авто Мустафар-марид тотчас, в биште чёрном своём, с куфией белой на власах седых, да в очках внезапных, с оправой златой да овальной, стёкла коей были цвету малинового. Вылетел Мустафар натурально из Бентли роскошного, схватив попутно в руку сумку внушительную, наружностью аки дорожная, что во поездках люд человечий пользует; да и кинулся марид поспешно до дверей чертога, взволнованный очами ныне, взметнувший бегом полы одёжи просторной. Вломившись в холл парадный воскорости, понёсся Мустафар по коридорам Пургатория жуткого, припустил со всех сил, шибко резво для обширной комплекции, — да едва ль не налетел на процессию из лордов, Маммона да Они, затормозив пред компанией сей на скорости бешеной. — Салам!.. — выдал Мустафар взъерошенный, дыша тяжко опосля бега неистового, склонился малость пред Маммоном великим, на Нахему взглянул засим. — Где?.. — вопросил он пространно, вздымая плечи дыханием частым. Кивнула ему нагайна, особливо не изменившись в лике, указала за себя куда-то, ни слова в ответ не промолвила. Но уразумел всё марид и без слов, сорвался с места тотчас, завернул за поворотов пару, дверь заветную издалека завидел; ухмыльнулся Мустафар, остановившись на миг устало, сияющий очами азартными, прищурился коварно, хитро, — да и приблизился ко двери долгожданной, отверз аккуратно, неспешно, заглянул лукаво во спальню. Но не завидел Мустафар там искомого, огляделся взволнованно, прошёл вперёд, прикрыв дверь за собою, сумку на пол опустил бесшумно, затаивший дыханье внимательно. Стянул он куфию с игалем со главы тёмной, пригладив дланью власы растрёпанные, да и заслышал, наконец, шум воды из комнаты ванной, что была неподалёку от входа, во стене справа, подалее; ухмыльнувшись победно, торжественно, прошёл Мустафар до двери, приоткрытой чуть, — да и отверз осторожно во сторону, воздев вперёд взор внимательный. Да и тотчас узрел марид того, кого узреть столь жаждал: стоял Азазель измученный, склонившись над белокаменной раковиной, дышал тяжко, наблюдая очами мутными, как струится вода прозрачная с журчанием в водосток металлический. Расплылся Мустафар в улыбке, счастливый ликом, во проёме дверном застывший, пожирая взором жадным очей разноцветных стан стройный, облачённый во платье изорванное. И ощутил тогда Азазель неладное, воздел голову медленно, сдвинув слабо брови чёрные, скорбные, в овал зеркала взглянул невольно; да и обмер, глаза округлив, обернулся немедля, на марида воззрился дико, поражённый, горестный; и лишь пуще улыбнулся джинн, узрев лик размалёванный, сощурил очи коварно, хитро, кивнув несчастному во знак приветствия. Выдохнул Калифа судорожно, вне себя от огня сердечного, отнял руки от раковины, ко стене отшагнул, попятившись. — Да сколько... — прошептал он хрипло, измученно, едва дрогнув устами алыми, — ...можно... Да опосля слов сих и повело во сторону главу рогатую, заломилась шея, закатились очи тёмные, очерченные на манер египетский, — припал Азазель ко стене спиною, оседая медленно, сознание вновь утратил, грозясь рухнуть на пол с ног подкосившихся. — Оп-па!.. — вскинул брови Мустафар удивлённо, подоспел к архидемону мигом, подхватив неловко под руки, дабы паденье остановить успеть; засим пораскинул мыслью, разглядывая шею заломленную, обвил руками стан стройный да мужеский, под спину да под бёдра взял, поднял на руки без усилий особливых, из комнаты ванной вышел, пронеся аккуратно эмира чрез проём дверной да в лик его вдохновенно глядя. Ко кровати подошёл Мустафар поспешно, поразмыслил, повертев головою, с иной зашёл стороны, подтащив Азазеля бесчувственного, на твердь кровати возложил засим, головой на подушки мятые. — От так!.. — положил марид Калифу бережно, стан огладив дланями жадными, руки ослабшие примостил на груди худой, заботливый будто да чуткий. — От красота какая... — прошептал Мустафар горячо, посторонившись малость, ноги стройные сложил одна ко другой пошибче, проведя дланью жаркой по худобе угловатой щиколотки; да опомнился засим, встал с кровати поспешно, к сумке дорожной немедля кинулся, оставленной неподалёку от входа; схватил джинн суму за ручки, поднёс ко кровати самой, на полу возложил поблизости, снял с носу очки да нагнулся над сумой с кряхтеньем усердным, отверзнув молнию за замочек махонький. Мигом выудил Мустафар из сумки пару оков тяжёлых, с наручниками схожих наружностью, да на запястья определил Калифе, пристегнул ко кроватной спинке руки его по отдельности, над головою ему закинув; воротился к суме отверстой, вновь порылся шумно, да ныне достал тряпочки некие, пузырьки, тюбики, помаду и вовсе; присев на краю кровати близ Азазеля бесчувственного, ухмыльнулся Мустафар счастливый, обмакнув тряпочку белую пузырьком одним, да отёр ею вкруг уст Калифы, помаду убирая размазанную, дабы подкрасить уста сии по-новой, — оправить, так сказать, «мейкап». Так, время некоторое обхаживал Мустафар Азазеля, в порядок приводил заботливо, отирая все раны, ссадины да синяки лиловые снадобьями причудливыми, мазями, чудотворными да на действие скорыми; затем убрал сии лекарства в суму обратно, сел на кровати, где и сидел до этого, нагнулся малость к Калифе бесчувственному, огладил лик его когтистыми пальцами, услаждаясь стройностью скул точёных да покоем век смеженных, скорбных. Но да и открыл глаза Азазель, наконец, будто ощутив сие касание чуткое; воздел взгляд на Мустафара тягостно, вдохнул тотчас судорожно, вытаращившись; и стиснул марид немедля подбородок его в пальцах грубых, сжал лик стройный, в очи тёмные жадно вглядываясь, вопросил полушёпотом бархатным: — Как чувствуешь себя, мой эмир?.. Не ответил на вопрос Калифа, дыша часто да из оков порываясь слабо, но да ощутил в одночасье внезапно, что отошла боль телесная ныне, лишь отголоски её остались ломотою во руках да чреслах. — Полагаю, лучше. — Осклабился марид довольно. — О, непокорный, неприступный Калифа... — протянул он, разглядывая лик мужеский, под жену размалёванный, разжал захват пальцев когтистых, до шеи длань низвёл неспешно, огладив трепет её с вожделением, покамест воздел взор Азазель горестный, на оковы вкруг запястий воззрившись да звеня цепями прочными во попытках освободиться отчаянно. — Как идёт тебе это платье... — прошептал Мустафар, проведя дланями чутко по груди Азазеля до талии, нагнулся пуще, припал устами к животу стройному под тканью платья истерзанного, вдохнул жадно, стон краткий сим действием вызвав из уст пленника скорбного; выгнулся Калифа жалобно, наблюдая, как поцелуями сими жадными спускается марид всё ниже, бёдра дрожащие любовно оглаживает, колена целует с усладою, руками стиснув прочно, дабы не двинул ему Азазель коленом в ответ на ласку; отстранился Мустафар засим, провёл пальцами мягко от коленки нагой да ниже, дыханье аж затаивший, разгорячённый, жаждущий; коснулся туфли алой, огладил, снял бережно, во сторону отложив куда-то да взяв во длани стопу худую, угловатую стройностью мужеской, покамест глядел на джинна Азазель горестный, тяжко дышащий, напряжённый, всё прочь отстраниться стремящийся. — Сколь дорог прошла за жизнь красота сия... — произнёс Мустафар вполголоса, огладив дланью иной по коже цвета песка пустынного. — Сколь свободы в её чертах... О, эмир мой... Совершенство... воистину... — да засим и припал он неспешно поцелуем ко стопе худой, со стороны тыльной, коснулся устами мягко, смежив веки с усладою. Охнул Калифа едва ли и вовсе не в ужасе, отвернулся, смущённый люто, вновь взглянул украдкою, скорбно, дыша судорожно да наблюдая за наглецом бесстыдным, срамное да столь сокровенное свершающим без стыда всяческого. Усладившись так время некое, вновь выше Мустафар устремил свои ласки чуткие, с любованием касался, бережно, наглаживая стан томный, гибкий под руками марида, трепещущий под касанием каждым; да после над ликом точёным Азазеля страдающего нагнулся Мустафар с ухмылкою, огладив пленника по власам растрёпанным да наблюдая с вожделением жадным, как взирают на него очи тёмные, жгучие, беспокойные взглядом всяким. — Я не хочу тебе зла, эмир мой... — прошептал марид жарко, лукаво, любуясь искренно чертою всякою лика восточного, мужеского, размалёванного по-женски ныне. — Не противься — и не буду грубым... — да и припал поцелуем крепким к устам алым Азазеля горестного. Воспротивился Калифа в ужасе, изогнувшись под Мустафаром крупным, глаза зажмурил, стерпев сию ласку да никак на поцелуй не откликнувшись; отстранился тогда Мустафар с ухмылкой лукавою, чрез прищур наблюдая эмира, отёр рот свой, во помаде измазанный, произнёс с жаждой пылкою: — О, строптивый!.. Как равнодушны да хладны уста твои!.. Ну ничего, я добьюсь огня!.. — да и залезть на кровать устремился, не отдаляясь по-прежнему, закинул ногу чрез Калифу скорбного, дабы лишь пуще вблизи воцариться. Но да и отреагировал на это Азазель немедля, повернувшись к мариду да решимости преисполнив очи, — поднапрягся он да и зарядил прямиком промеж ног джинну коленом стройным, воспользовавшись беспечностью этакой. Захрипел Мустафар, глаза вытаращив да согнувшись чуть, вскинул брови, вне себя от боли немедленной, — но страдал не особливо долго: схватил злобно Калифу за лик, гнева вмиг преисполнившись, прошипел, прожигая взором яростным очи тёмные, смелые, окрашенные на манер египетский: — Вот пакость!.. Змея!.. Ну, сама напросилась, красотка!.. Да со словами сими соскочил марид с кровати быстро, из сумы разверзнутой нечто выхватив, обратно на кровать подался, подле пленника на бок рухнув, нависнув над ним с угрозою да в лик встревоженный воззрившись с насмешкою; а во руке его увидал Калифа прибор срамной, для утех предназначенный плотских, — да ежели проще молвить, то вибратор это оказался внезапный, благого не сулящий наружностью. — Повизжи теперь, шлюшка!.. — выплюнул Мустафар ехидно — да и запустил руку с прибором прямиком под подол платья изодранного, сунул быстро, безжалостно, грубо, включив в тот же миг немедленно; и ахнул Азазель тотчас, вытаращившись, изогнулся, запрокинув голову, застонал надрывно, хрипло да горестно, под взором близким Мустафара ехидного, осклабившегося во смехе жадном, уверенно руку держащего, пытку мощную погружая воглубь.***
А за лесочком, за древами парковыми, неподалёку от Пургатория жуткого, всё стояла троица хадимов верных, ожидающих возвращенья хозяина, — во рядок были шайтанчики растерянные, глядели меж дерев ночных, невдалеке чащей редкой темнеющих, обменивались порою взорами, тревоги исполненными. — Стемнело давно уж, братья. — Подал голос Хасим робкий в итоге. — Ждём... — ответил Джамал сурово, хмурый ликом. — Доколе ждать-то, ночь царит обещанная, — поджал губы Рудракша взволнованный. — Вот именно! Нет хозяина! — взглянул Хасим на товарищей, прижав руки ко груди расстроенно. — Беда стряслась точно!.. — Чу! Гляньте! — изменился вдруг Джамал в лике, насторожившись пуще, вскинув руку да указав меж древ; поглядели хадимы туда, куда было указано, — да и узрели, что выскочил из-за древ ночных дромадер Бонифаций внезапный, сверкая огнями очей красных; галопом поднёсся шеддим к слугам растерянным, затормозил, выдав рык тревожный, руками взмахнул в сердцах. — О, нет!.. — выдал Хасим горестно, уразумевший верблюда одномоментно с товарищами, что переглянулись друг с другом серьёзно, с тревогою, возросшей пуще. — Так! — молвил Джамал суровый, брови сдвинув решительно. — Соображу сейчас. — Что тут думать! Повелитель наказал до дворца бежать! — тронул его за плечо Рудракша. — Вот... Вот ты и беги! — порешил хадим, указав на него пальцем уверенно. — С животиной... — на дромадера кивнул, что топтался беспокойно на месте, то влево мотаясь, то вправо, — ...до Калифата двигайте! Скажи обо всём вазиру! — А мы?!.. — ужаснулся Хасим, прикрыв уста дланями да на друга вытаращившись. — А мы — внутрь, — мотнул Джамал головой на Пургаторий жуткий. — Вызволять хозяина. Поджал Хасим уста робко, переведя на чертог взор испуганный. — Чё, Мясника боишься, Пищалка? — взглянул на него Джамал с насмешкою. — Да кто же его не боится... — пролепетал слуга маленький. — Ой! Такая глиста, как ты, во щёлку ускользнёт любую! — Давайте, братья, — согласился с планом Рудракша, подозвал к себе Боню рукою, запрыгнул на него ловко, пред горбом обосновавшись да схватившись за шерсть чёрную. — Я мигом, — взглянул он на друзей серьёзно, пригнувшись малость, дабы не свалиться наземь. — Погонь, надеюсь, за мною не будет. Иначе задержусь в итоге. Ялла! Да и сорвался тотчас дромадер с места шумно, галопом прочь бросился, стуча копытами по асфальту дорожному, исчез за домами ближними. — Вперёд. — Скомандовал Джамал суровый, за рукав Хасима дёрнул грубо, за собой увлекая бегом, во сторону Пургатория жуткого. Да и ничего не оставалось Хасиму бедному, окромя как за другом последовать, — поспешил он вослед, встревоженный, побежал за Джамалом решительным, всё не сводя взгляду со здания чертога страшного, темнеющего посередь Лунготевере Костелло.***
Процессия же из Маммона, лордов да Они всё так и шлялась по коридором чертога тихого, глядели окрест самураи внимательные, досадствующие изрядно, взволнованные, обращались порой на Маммона, сожалели о брате нескладном. Но да в коридоре ином очутившись, остановилась компания тотчас: ибо показался из-за угла вдруг искомый, — Горо, то бишь, по коридору поперечному шествовал, опираясь о трость золочёную, беззаботно шёл, с улыбкою привычной на устах лукавых, горбатый, жуткий, вперёд глядел, напевая под нос мелодию да полами кимоно покачивая на ходу неспешном, прогулочном. — Горо-аники!! — выдали братья Они разом, кто — руками всплеснув досадливо, кто — кулаками в бока упёршись. Опомнился сёгун рогатый, оборотился в их сторону, вбок, лишь пуще улыбнулся, молвил: — О! Вот вы где! Припожднилишь же вы, однако!.. — Припожднилишь?! — воскликнул Джиро, когда подошли к архидемону Они да совместно с прочими. — Мы чебя, ани, ш чаш-иной уж повшюду ищем!.. Усмехнулся Маммон, наблюдая за сей картиною, взглянул украдкой на лордов: те стояли поблизости, задумчивые на вид всерьёз, да позади всех Паймон был ныне, во карманы брюк руки сунул он, не воздевал головы рогатой, потерянный ликом, хмурый. — Ну, коль отышкал я ваш, чеперь и до дому можно! — порешил Горо мирно, будто и вовсе не услышав брата, поглядел на Маммона великого, склонил голову малость: — Благодарю жа чудешный вечер! Ш вижитом шледующим определюшь вошкорошти. — О, не спеши, император, — одобрил Маммон, кивнув. — Времени у нас достаточно. — Чудешно! — да со словами сими и развернулся Горо чинный обратно, дабы устремиться по коридору прочь, до выходу да и до дому засим. Но послышался вдруг из глубины коридора того шум некий внезапный, воцарившийся издали да всё ближе отныне грохочущий, — а то вынесся из-за угла коридорного Хасим неожиданный, удирающий от фоморов в панике, что гурьбою гнались вослед, жутким топотом огласив этаж. Затормозили фоморы тотчас, едва узрели процессию из баронов да лордов, впереди стоящих, — а Хасим, обернувшись на нечисть во панике на бегу торопливом, лишь тогда опомнился, когда нагнулся Горо неспешно да и взял слугу маленького обеими дланями, под руки, воздев неторопливо ввысь. Пискнул Хасим тотчас со страху да ужаса, воззрившись на архидемона знакомого, жуткого, оробел, притих пуще, повис этак, преисполнившись скорби да жалобности, беспомощный да крохотный во руках Они статного, разглядывающего его с интересом в очах златых. — Вай-вай!.. — выдал хадим в отчаянии, наблюдая опасливо, как рассматривает его Горо с ухмылкою, поближе поднеся к лицу. — Отпустите, пожалуйста... — прошептал он, струхнув лишь пуще. — Я... я лучше домой пойду!.. — Ждра-авштвуй, ма-а-аленький! — протянул Горо лукаво, мирно, приблизился затем к подоконнику подалее, справа, ибо коридор нынешний боковым был, с окнами. — А я ужнал чебя! — молвил сёгун, усадив Хасима робкого на подоконник тот да оставив на плечах его длань когтистую, тяжкую; сел послушно слуга маленький, прижав руки ко груди опасливо, ножки свесил, взглянув на архидемона жалобно, засим посмотрел и на прочих несмело, кротко. — Ты был при Калифе! Аки он, женой ряженый!.. — Какой милашечка!.. — оживилась вдруг Нахема, доселе задумчивая, с любопытством поглядела на шайтанчика притихшего, с интересом хищным в очах змеиных. — Привет, мышка!.. — просюсюкала она коварно, скользнув ближе на хвосте внушительном, близ подоконника встала, облокотившись мягко, склонила голову, Хасима рассматривая, огладила его по щеке пальцами когтистыми чуткими. Сжался Хасим лишь пуще под касанием этим, зажмурившись на миг, ответил тихо: — Мир с тобою, Госпожа!.. Н-не убивайте меня... если можно!.. — Это Калифы прихвостень? — осведомился Маммон, изогнув бровь да наблюдая сию картину; по-прежнему пиджак он на плече держал, руку свободную во карман брюк сунув, средь лордов стоял, что глядели внимательно, молча. — Конечно, конечно его! — ответила Нахема, любуясь слугою робким. — Он в арабах души не чает!.. Наводнили мою Та-Кемет, да, милашечка? — потрепала она Хасима за щёку, в улыбке скаля клыки змеиные, бросила злее, в сердцах: — Крысы облезлые!.. Встаёт у него на вас, известно!.. Усмехнулся Маммон, склонив снисходительно голову; покраснел Хасим тотчас, услыхав словеса таковые, отвёл взор лишь пуще; а Горо взглянул на нагайну сердитую да и изрёк лукаво, заметил: — Жлишься, што не на чебя, царица? Воздела тут же на него Нахема взор разгневанный, нос сморщила с неприязнью лютой, прошипела, ткнув пальцем во сторону архидемона наглого: — Да пошёл бы он к чёртовой матери!!.. Далось мне его внимание!!.. Мужики что сор подножный да низменный!!.. Лишь об одном ваши помыслы!!.. Да хотела было и далее продолжать нагайна речь свою колкую, но пресёк вдруг Маммон перепалку, молвив ровно: — Не нужно брани. Берите с собою этого — да по комнатам своим идите, когда проводим гостей наших к выходу. Хмыкнула Нахема презрительно, наградив Горо лукавого взором гневным, — да после и обратилась к Хасиму вновь, смирив злобу да преисполнившись ласковости, за собой потянула за руку. И наблюдал Джамал встревоженный из-за угла иного, как взвалил Баэль Хасима на плечо себе, перекинул этак по просьбе Нахемы хитрой да и направился совместно с прочими по коридору далее, придерживая рукою пленника, что простёр к низу руки, покачиваясь на плече покорно, да супротива не оказал никоего, так и поехал, печальный, взглянувший вглубь коридора отчаянно. Выругался Джамал мрачно, затаившись за стеною чутко, помыслил вослед устремиться, но призадумался тотчас, поджав уста, вместо того назад отшагнул, обернувшись внимательно да рукою стены придерживаясь. «Схорониться поначалу надобно, — решил он быстро, устремляясь в иную сторону. — Эти твари окрест рыщут по-прежнему. Вот дерьмо-то, угораздило нарваться сходу!..» — Держись, Пищалка... — прошептал хадим себе под нос, сжав покрепче во руке кинжал вострый, волною изогнутый. — Разведать иное надобно!..***
Я понял, в чем сила твоей красоты:
В слиянии танца и наготы,
Чьей мыслью разбужена злая стихия,
Движения твои - круговорот пустоты.
Ты — черной земли холодные недра,
Ты — камни руин,
Ты — гул древних глубин.
(с) Гевал – Саломея
Во позах всяческих совокуплял Мустафар торжествующий Азазеля бедного, раздетого ныне, по рукам скованного, — да вскоре и вовсе отверз марид оковы те разом, прочь бросив да освободив запястья истерзанные, с синяками опосля кандалов; тотчас отпихнул джинна Азазель во плечи, заваленный на спину в борьбе сей, измученный, растрёпанный, злобный, — но продолжил Мустафар соитие, схватившись за запястья его худые да во подушки вжав, лишь пуще вперёд подался, наседая сверху, в биште чёрном, нараспашку отверзнутом, ухмыляющийся победно, счастливо, наблюдая сопротивление слабое, усердное своей настойчивостью. — Что лоза виноградная!.. — выдохнул марид горячо да шумно, лобзая шею Калифы заломленную, покамест стонал Азазель тяжко, жаром душным объятый, измученный, с румянцем на щеках точёных. — Знойный, жаркий!.. — усмехнулся Мустафар жадно, услаждаясь соитием тесным да гибкостью стана стройного под брюхом своим обширным. — Я мечтал о тебе сотни лет!.. Помнишь... помнишь, Багирочка?.. Как плясала ты пред нами всеми?.. Мальчишку малого красотой одурманила... юнцу незрелому вскружила голову... А теперь... теперь уж я не юнец... Да права ты оказалась, знойная... Стал тигром шакал!.. Получай же клыки на шею!.. — Как был ты шакал, так и остался шакалом!.. — прошипел Азазель натужно, содрогаясь от толчков ритмичных. — И кусаешь не тигром, а шавкой!.. Осерчал Мустафар, взглянув на Калифу едко, но рассмеялся ехидно, грубо, отстранившись резко да не прервав соития, схватил пленника под бёдра прочно, на коленах сев да рывком потянув за собою; выдохнул Азазель шумно чрез зубы сжатые, приподнялся тягостно, упёршись во твердь кровати руками дрожащими, взглянул на марида злобно, согнувшись малость на весу да во руках джинна гадкого, лицом к лицу с ним в таковой совокупности; да едва лишь остановился так, дыша тяжко, — возобновил Мустафар движение, с ухмылкою на эмира глядя да на себя его пуще насаживая. Застонал Калифа горестно, жалобно, глаза зажмурив, отвернулся прочь, встряхнув власами длинными, объявшими плечи вострые, — и наблюдал Мустафар с усладою уста алые, искажённые во стоне горьком, наготу стана мужеского, трепет кожи цвету песка пустынного, взор опускал поминутно на живот стройный, гибкий, дрожащий под толчками мощными. — Ты кончишь у меня, Калифа!.. — выдохнул шумно марид усердствующий, в улыбке хищной поминутно скалясь. — Не противься!.. — взглянул он в очи скорбные, беспокойные взглядом измученным. — Тебе ведь тоже... нравится!.. — усмехнулся Мустафар, не смиряя темпа неистового да наблюдая с усладою, как всё чаще становится дыхание Азазеля бедного да как мутнеет взор очей его горестных. — Да-а... Да-а!.. — осклабился марид с вожделением, во все глаза глядя на то, как учащаются стоны скорбные, срывающиеся с уст алых, покамест изнывает Азазель во руках мужеских, извивая стан стройный чувственно. — Да будь ты... проклят!!.. — простонал во сердцах Калифа, взглянув на джинна отчаянно сквозь слёзы невольные, по щекам точёным истёкшие; да и выдохнул жарко, жалобно, закатив глаза, запрокинул рогатую голову, застонав надрывно, — закончил, то бишь, во руках Мустафара, одномоментно с маридом, впрочем, что взором жадным да диким в лик его вперился, лишь пуще вперёд подавшись, обвил стан худой да томный рукою правой, огладив жадно, раскрасневшийся в жаре душном. Открыл глаза Азазель спустя миг-иной, дыша шумно, устало, измученный на вид да скорбный, — поднял голову вновь, на Мустафара поглядел печально, отдышаться силясь в неге расслабленной. Расплылся Мустафар в улыбке победной, ликующей, засмеялся гадко, глядя во глаза отчаянные, — да и возложил Азазеля на кровать, опустил неспешно, стан разгорячённый приятный огладив дланями; лёг на спине Калифа, отвернулся устало прочь, положил руки слабые на грудь худую, вздымающуюся часто да тягостно; да и закрыл глаза бессильно под смехом сим торжествующим, покамест катились всё слёзы печальные из-под век его смеженных, пропадая во власах спутанных, возлёгших на белизне подушек. ...Отпустил Мустафар воскорости Азазеля до ванной комнаты, дозволил удалиться любезно, дабы в порядок себя привёл Калифа, едва сумевший добраться дотуда на ногах ослабших, закрывшийся платьем скорбно, что прихватил попутно. Мустафар же в опочивальне остался, откинулся он на спину, так нараспашку и оставив бишт, распластался, раскинул руки, счастливый, в потолок устремил взор ликующий. Полежав этак с минуту-иную да отдыхая опосля соития, сел засим Мустафар неспешно, огляделся лукавым взором, бутыли винные на столе заприметил; поднялся марид с кровати немедленно, шаркнув востроносыми тапочками, приблизился ко столу тому, взял бутыль, разлил вина по бокалам двум, ухмыляясь довольно да глядя на багрянец насыщенный, излившийся в пустоту бокала с плеском характерным, негромким. Взяв бокалы сии в руки, воздел Мустафар их повыше, отшагнув назад, ко кровати, да и засмеялся в упоении, хитро, прикрыв глаза да вышагивая во танце нескладном, закружился по комнате этак, вкруг кровати обширной, напевая под нос мотив некий во пляске незамысловатой, грузной; а засим окликнул безмятежно, весело, Азазеля, что в ванной был ныне: — Возвращайся поскорее, эмир мой!.. Я соскучил уже!.. Торопись!.. Калифа же за шторкой плотной закрылся тем временем, под душем стоял шумливым, омывая стан скорбно да запрокинув рогатую голову; не видать было слёз под потоком воды неистовой, хоть и текли они всё ещё по щекам точёным, и отирал их Азазель машинально с лика, будто мысля всерьёз, что не сумеет вода без того их смыть; оглаживал и чресла стройные, плавный движением всяким, омывал печально, усиленно, словно стереть с себя жаждая касания рук чужих, оставшихся ломотою томной; да ощущал, одинокий во комнате ванной, озябший, осанкою прямый, как ноет нутро всё истерзанное, в который раз уж болью истёкшее, присутствием чужим растревоженное да едва ли и вовсе живое. Утих вскорости душ шумливый, иссяк поток водный неистовый, и вышел Калифа прочь, смахнув во сторону шторку банную; к умывальнику белокаменному подошёл архидемон печально, опёрся руками о раковину, склонившись над нею бессильно, нагой по-прежнему, со власами, опосля душа мокрыми, роняющими капель частую в водосток металлический. Так стоял Азазель время некое, дыша тягостно с глазами закрытыми, не думал ни о чём особливо, ибо не было сил на думы; но да опомнился вдруг, нахмурившись, ибо прозвучали в голове да из памяти слова, Мустафаром брошенные: «Помнишь, помнишь, Багирочка?.. Юнцу незрелому вскружила голову!»... Да и поднял тогда Азазель главу рогатую медленно, воздел в овал зеркала взор иной, не затравленный, не слабый, — решимости твёрдой исполненный, будто взвились во глазах этих разом пески пустынные над жаром земель повыжженных. — Что ж, друг мой... — прошептал Калифа мрачно, смело, прожигая взором очи свои в отражении зеркала. — Станцую тебе я Кобру... И тогда поглядим... Как исчезают полоски тигровые... обнажая шакалий мех... ... — Ну где ты там? — в который раз уж воззвал Мустафар к желанному, до кровати прошёлся, вино из бокалов стеклянных в себя опрокинувший залпом; уселся марид на краю ложа скрипнувшего, закинув бокалы куда-то за спину, поддёрнул полы бишта чёрного, нараспашку оставленного, хлопнул по коленке нагой по-хозяйски, требовательно, вновь возвестив громко да обернувшись на бокалы брошенные, что рухнули на пол с кровати, ибо не рассчитал шейх силы: — Эми-ир мо-ой!!.. Красотуля!.. А ну, выходи!.. Не то сам я... — да и осёкся он тотчас, едва лишь повернулся обратно, на дверь напротив воздев взгляд нетрезвый: раскрылась дверь комнаты ванной неспешно, медленно, отверзлась бесшумно во сторону, — да и выступил из-за неё Азазель грациозный, сдержанный, облачённый ныне престранно: в абайе был Калифа, в чёрной, нисходила она подолом до полу, рукавами длинная, опоясанная мягко вкруг талии; да никаб внезапный сидел на голове рогатой, чёрный под стать абайе, — платок арабский, женский, нисходил ниже плеч, лицо закрывая собою, окромя невеликой прорези, в коей глаза лишь видать было тёмные, взглянувшие жгуче, уверенно. И уразумел всё Мустафар, узрев таковую картину: обомлел, на кровати сидящий, рот раскрыл и вовсе, не сводя взору с эмира стройного, во проёме дверном стоящего, засим опомнился малость, воздел руку, пальцами щёлкнув, — и теплотою мерцанья свечей в канделябрах златых озарилась тогда сия комната, отступил прочь хлад прежний. Азазель же перевёл с марида взор во сторону, на граммофон заклятый, что в углу стоял, — и сама собою тогда игла на пластинку воздвиглась, обратился по кругу винил. И под музыку восточную, знойную, тягостную своим мотивом да медленную, начал танец свой неспешный Калифа, изогнув стан стройный да возводя над головою руки; как завороженный смотрел Мустафар на танец заветный, сокровенный да желанный немыслимо, — во все глаза марид таращился на эмира, одёжей нарочной сокрытого, грациозного движением всяким; руками поводил Азазель плавно над головой да во стороны, изгибал спину стройную, запрокидывал голову чувственно, на Мустафара поглядывал жгуче очами томными, отводил взор засим; и всякое его движение исполнено было грации, словно бы змея какая извивал Калифа стан под музыку, что тянулась вальяжно да тягостно, как и танец сей жаркий, знойный. Повёл Азазель дланями чуткими по груди худой да по талии, — да засим и стянул с себя абайю медленно, сверху до низу её низвёл; скользнула одёжа по стану его тканью мягко, ниспала к ногам обнажённым, облачённым в чёрные туфли на каблуке высоком, — и едва ль не задохнулся Мустафар притихший, алеющий на щеках румянцем: вновь нагим предстал пред маридом Калифа, одежды верхние снявший с себя будто кобра, что, изовьясь во танце знойном средь дюн, кожу тёмную с себя сдирает; и лишь единственное было на архидемоне ныне окромя никаба — трусы кружевные да чёрные, от коих ремни простирались ниже, вкруг бёдер сидели прочно, держали собою чулки прозрачные, цветом под стать трусам, объявшие стройность ног. Не остановил своего танцу Калифа, продолжал, извивая стан томно, и видать было ныне рисунок на спине его стройной, аки узор на капюшоне у кобры, под собой затаивший тетраду рубцов от крыл; а засим, оборотившись лицом к шейху, и никаб свой стянул с головы Азазель, на пол бросив прочь, обнажил лик точёный, чуть скорбный, но свысока на марида взирающий; воздел голову архидемон выше, возведя руки ввысь, огладил себя по власам, что растрёпаны были малость, всклокочены опосля никаба; да и взглянул на Мустафара томно, изогнувший свой стан грациозно, темнея помадою чёрной на устах, приоткрытых чуть. И выдохнул тогда Мустафар жарко, судорожно, не совладав с красотою этакой: на колена с дивана он рухнул, взор не сводя с танцующего да чувств пылких искренность не прикрыв нисколь полами бишта, бесстыдно разверзнутого; а в голове да из памяти возникала всё картина иная: Багира пленная, знойная, хиджабом закрывшая лик, всё вьётся во Ракс Шарки срамном под взглядами сотен джиннов, — да под взором мальчишки малого, раскрывшего рот с восхищением. Стихла музыка знойная, тягостная, тишина воцарилась окрест; и шагнул тогда Азазель к Мустафару, на колена поверженному, остановился вблизи, напротив, свысока на марида воззрившись, вскинул ногу стройную да во плечо шейха упёрся уверенно каблуком туфли чёрной да лаковой, огладив себя по бёдрам. — Бох!.. — выдохнул Мустафар очарованный, не сводя взору с лика точёного мужеского, с превосходством да надменно зрящего; тотчас огладил марид дланями жаркими по бёдрам Калифы, по щиколотке ноги уверенной, что во плечо упиралась болезненно. — Будь моим!.. — взмолился Мустафар вожделенно, хрипло, припал тотчас поцелуем жадным к тыльной стороне стопы, облачённой во туфлю. — Будь моим, Зной Востока!.. Не жить без тебя мне отныне!.. Хмыкнул Азазель надменно, свысока наблюдая, как лобзает марид ногу его на плече своём, на коленах пред эмиром стоящий, вожделеющий жарко; а засим и произнёс Калифа, твёрдо глас его звучал, негромко, в тишине полумрачной спальни: — Знаешь, друг мой... За жизнь свою я мыслил много. С изначалу начал наблюдал Небеса, род людской да нас. Воистину, так ведётся на свете: есть хищники, звери, то бишь, терзать да брать себе силой заточенные, и есть наряду с ними жертвы, на коих падает их интерес. Средь толпы различишь ты их точно: от хищника сила исходит, будто тотчас он тебя подомнёт; а от жертвы несёт провокацией, обратить на себя силу жаждущей. Знать, и впрямь есть они друг для друга, и мир охоты сей — мир их исконный. Я, видать, в союзе жертва, друг мой, ты — хищник. Со взгляду тут ясно, впрочем. Тебе любо терзать, мне более быть любо терзаемым. Это исконный ход Жизни, мы все первобытны да дики, пусть и ныне стремимся к цивильности, да только суть наша — природа звериная, где убей... или будь убитым. Но не о том я сейчас смолвить жажду... — огладил Азазель Мустафара по власам седым да растрёпанным, наблюдая с ухмылкою сдержанной, как целует тот в упоении чресла стройные да живот нагой, объяв руками вожделенного жадно. — Зверь, добыча... То союз понятный. Но уразумел уж давно я вот что. Не важно, жертва ты по природе иль хищник могучий да сильный. Важно, кто победил по итогу. А кто победил, родной? Жертва может без хищника... а хищник без жертвы — нет. Возобладать да терзать голод мучит. Зверь зависим от своей добычи, ведь не будь её во клыках его — умрёт он тогда от голоду. Тому пример и иные, и ты, друг мой. И кто ж победил из нас... коли ты́ предо мной на коленах? Аки водой хладною оглушило Мустафара разом; прекратил целовать он Калифу, отстранился малость, поглядев в лик надменный растерянно; засим окрест огляделся смятённо, будто лишь ныне уразумел, что и впрямь на коленах стоит, подобострастный, подвластный, пленённый. И тут же поднялся Мустафар на ноги разом, отшагнув прочь от Азазеля гордого, воззрился на него безмолвно, подле кровати вставший. — Не взяв под силки... — добавил Азазель спокойно, прямиком в очи шейха глядя, полунагой, осанкою прямый, смелый, без страху да без робости всяческой, — ...не узнаешь силы. И осерчал тогда Мустафар немыслимо, страшно; сдвинул брови, изменившись в лике, гнева тайного ныне исполненный, да и вскинул руки небрежно, во ладоши единожды хлопнул. Услыхал Азазель в тот же миг скрип двери входной, отверстой во сторону; глянул мельком он влево, узрел немедленно, что проходят во спальню джинны, этак шесть али семь; высоченные, страшные, сильные, вошли они угрозой неспешною, ухмыляясь кровожадно, гадко, — и отвернулся тогда Азазель, уразумев грядущее, но в лике не изменился нисколь, лишь пуще воздел он голову, взглянув на марида жестокого очами жгучими, взором твёрдыми, ничего не промолвил более. Обступили джинны лютые Азазеля хрупкого, беззащитного ныне пред ними, схватили за плечи да за руки, до кровати увлекли тотчас силою. А Мустафар сел на краю кроватном, узрев взгляд непреклонный, гордый, коим наградил его напоследок Калифа, увлекаемый руками джиннов; да так и сидел всё шейх, устремив пред собою взор странный да отирая подбородок пальцами, не обращая внимания вовсе на шум борьбы отчаянной да на скрип кровати засим безжалостный, — задумчив был марид растерянный, смятён услышанным шибко, и долго ещё так пробыл, размышляя о неизвестном о чём-то да глядя пред собой безрадостно с огнём во груди немыслимым.
