Глава 20
9 марта 2022 г., 02:18
Вот я прикурил от тебя, Гавриил,
И вместе с дымом тебя, Гавриил,
Втянул в свои легкие прежде, чем сообразил!
И в панике выдохнуть дым я решил,
Но вылетел с дымом не ты, Гавриил,
А что-то срамное, токсичное,
Словно метил!
Это я виноват!
Это я виноват!
Это я
во всём
виноват!
...И за это отправлюсь я в ад.
© Кассиопея — Архангел Гавриил
Долго пытал Баракиил истеричный Гавриила пленного, ко стене прикованного, избивая безжалостно да терзая клинком вострым, — лишь тогда прекратил измываться, когда вновь сознание архистратиг утратил, главу уронив на грудь да обмякнув в кандалах тяжёлых; бросил прочь Баракиил клинок, отошёл от архангела, разбитый, разгорячённый, растрёпанный, отвернулся, ко столу поплёлся, пошатываясь, там на стул рухнул словно бы без сил и вовсе, на спинку устало откинувшись; запрокинул Баракиил голову, закинув на стол ноги тощие, в потолок воззрился потерянно, покачнув стул на ножках задних, лик стройный огладил дланями, подрагивая кудрями тёмными, да так и остался покамест, ибо мелькали ныне пред глазами, из памяти, отрывки времён минувших, зудели в уме червоточинами, буравили аки жала пчелиные: вот он, Баракиил, мальчишка малый, коему далече покамест до помыслу о мастерстве оборотническом, стоит подле окна опочивальни своей роскошной, приподнявшись на носках, да разглядеть всё пытается, не идут ли покамест гости званые, знатные, — в тот день, как отец смолвил прежде, приглашены были на обед господа солидные, управитель одного из Небес, выше Ракии, с семьёю своей совместно. То чиновничьи дела были, расчётливые, ибо как оно ведётся издревле: дружи с чином — так и к чину подымешься, авторитет заимеешь больший, возможности пред тобою откроются; впрочем, дружбою наречь таковую сделку не повернётся язык разумеющего, — но да впрочем, оставим лукавство на совести лукавцев ушлых, не на том наше внимание ныне. Не бывал Баракиил маленький на Небесах иных, не на тех, что под Ракией, не на тех, что над нею; с детьми чинов местных не водил он, известно, дружбы, непростые у них отношения выстроились: задирали в кругу том Баракиила капризного, не разумеющего в силу возраста да опыта скудного, что слёз да капризов сих и ждут от него задиры; завидовали дети чиновничьи принцу юному, сыну управителя Неба целого, ибо принц он всерьёз, благородных кровей, великих, — посему насмехались тайком, не страшась наказанья возможного, от себя гнали прочь аки чужака какого, а ежели грубость сию изъявляли на глазах у родителей собственных, то, нагоняй получив, принимали Баракиила в компанию вынужденно, да только, всё одно, продолжали тычки да издёвки, посему сам принц юный сторонился сего общенья в итоге, ничтожествами крестил плебеев сих недостойных, слезами заливаясь горькими, да обиду таил немыслимую, ибо чудилось ангелу маленькому, что это он, это он — ничтожество, коль обращенье такое на себя он снискал; коль смеются над ним иные да обзывают всячески, значит, есть тому, всё же, причина!.. Назовут собакой — знать, собака и впрямь! Окрестят грязью подножной со смехом, — знать, и впрямь грязь подножная!.. Ведь что видят, то и молвят, воистину!.. Вот так Баракиил бедный мыслил, не разумея в натуре сложной. А ныне принц иной предстанет в замке гостем воскорости, сын управителя Неба надвышнего, единственный отрок средь детей четы, из коих трое прочих — дочурки младшенькие; и с замиранием сердца в окно Баракиил таращился, не разумея, радоваться ему аль беды ждать верной, ибо как знать, каков этот принц характером? А ежели как и иные будет? Разглядит в Баракииле, вдогонку к детям чинов, и собаку, и грязь подножную, да насмехаться начнёт над ничтожеством?.. Но да настал вскоре час обещанный, вострубили о прибытии гостей долгожданных да знатных, отверзли пред ними двери; из комнаты своей заслышал Баракиил торжество сие, умаявшийся прежде в окно глядеть да на кровати прилёгший робко. Встрепенулся мальчишка тотчас, вскинул голову, дрогнув кудрями влас тёмных, очами крупными на дверь воззрился, обеспокоенный, взволнованный пуще. ...А спустя невеликое время остановился Баракиил, запыхавшийся от бега поспешного, во дверях зала тронного замер, вздымая плечи хрупкие дыханием частым, сложил за спиною крыла, бегом растрёпанные; встал мальчишка поближе к одной из дверей разверзнутых, одинокий да махонький средь громады убранства замкового, тоненький, на вид болезный, да в чёрном весь уже с годов столь юных; да и воззрился на то, как приветствует отец любезно управителя Неба вышнего, посередь зала стоят они, раскланиваясь друг пред другом вежливо да пожимая друг другу руки; подле гостя — супруга его почтенная, улыбается архангелу мирно, на дочурок с укором поглядывает, что вкруг неё шаловливо бегают, во платьица воздушные ряженые, смеющиеся задорно, заливисто; окрест, тем временем, стоят и чины иные, — не ведал Баракиил, разглядывающий гостей настороженно, что будут здесь ныне и сановники местные; с детьми были все, с сынами да дочками малыми, и многих знал Баракиил из них, ибо не раз от них насмешки слышал. Но да и завидел мальчишка засим искомого, взглядом выцепил: подошёл к управителю Неба вышнего отрок некий, подле встал, не обронив ни слова; роскошно был он одет, во костюм приталенный, цветов коричневатых, оранжевых, да накидка поверх сидела, нисходила длиной до полу; под стать расцветкой были и крыла, едва лишь пёстрые по оперению лётному; да и кудри влас опрятных, причёсанных, цветом собственным оказались что пламя огненное, столь же жгучие, вольные, яркие. Покачнулись кудри сии размеренно, когда повернул голову принц юный, ощутив будто, что смотрят на него столь внимательно, — обернулся так отрок, воздел взор на Баракиила вдали, у дверей притихшего, да благороден оказался ликом, осанкою чинный, прямый, старший на лет этак пять. Завидел принц мальчишку растерянного, улыбнулся слегка, спокойно, во эмоции всякой сдержанный, да и склонил малость голову во знак приветствия, не сводя с Баракиила взгляду. Оробел Баракиил невольно, наблюдающий его исподлобья, несмело, да затем воздел голову шибче, кивнул в ответ без улыбки всяческой. Засим, во гостиную повёл всех хозяин замка обширного совместно со своею супругой, за стол роскошный пригласил любезно, что посередь стоял во комнате, убранством богатой, с диванами, коврами да креслицами; расселись гости за столом накрытым, воцарили разговоры да пиршество, — да пятном чёрным, тщедушным, махоньким, темнел Баракиил средь пестроты всеобщей, за столом он сидел вместе с прочими, безрадостный ликом стройным, во тарелку опустивший взор. А вскоре и заслышал вдруг страшное: — Сынок, сходите с детьми, поиграйте, — молвил отец мальчишке, не отрываясь от трапезы. — Покажи им свои покои, займи какою игрой. — Я... — произнёс Баракиил тихо, отчаянно, во блюдо белое взором вперившись, — ...не хочу. — Вздор, — хмыкнул архангел беспечно, вкушая яство некое чинно да не взглянув на сынишку ни разу. — Ознакомитесь да освоитесь пуще. Иди, вон, прислуга проводит. Не заставляй ждать любезных. Промолчал Баракиил на это, ни возразить не в силах, ни из-за стола подняться; но да повиновался в итоге, отцу не сумел перечить, поплёлся из гостиной мрачно, — да повставали за ним следом и дети чиновничьи, устремились гурьбою галдящей. ...Вперёд себя пропустил всех Баракиил безрадостный, последним прошёл во комнату, обернувшись на дверь входную, что закрылась за ним следом плотно; постояв так малость, оборотился Баракиил на детей, воззрился безрадостно: этак осемь было их во количестве, заполонили они собою спальню, сокровенную прежде, укромную, да осквернённую в одночасье столь просто чужеродным ненавистным присутствием. — Что за уродливая у тебя комната? — подал голос мальчишка некий, ехидно смолвил, бухнувшись на кровать роскошную. — Ну и цвета! Ни единого яркого! — И чё? — вопросил Баракиил ядовито, подле двери стоящий. — Здесь смердит словно в мире наземном! — пискнули девчушки две, похватав с креслиц подушки да огрев ими друг друга со смехом. — Ты крыс дохлых под кроватью прячешь! — Нет смрада никоего, — процедил Баракиил сквозь зубы, наблюдая, как разлетается клоками во стороны нутро подушек вычурных, изорванных руками девичьими. — И на тверди земной не бывали вы, дабы ведать её зловоние. Прекратите! — повысил он голос на мальчишек насмешливых, под гвалт всеобщий кресла раскачивающих. — Что ты нам сделаешь? — засмеялись пакостники, не отрываясь от своего занятия. — Я... я отцу скажу! — всплеснул руками принц юный отчаянно. — И что он сделает? Ему плевать!.. Вне себя от униженья да горя глядел Баракиил бедный, как скачут дети чиновничьи по кровати его безжалостно, до хруста древа ногами продавливая, тягают перины пышные, иные вещи хватают да портят; не выдержал принц, кинулся к мальчишкам насмешливым, схватил одного за одёжу, потянув с кровати, — но толкнули его тотчас прочь, одарив очередными колкостями, и рухнул на пол Баракиил горестный, свернулся на ковре калачиком под смех оглушительный детский, зарыдал одиноко, отирая кулаками слёзы. Да не известно, что стряслось бы далее, когда б вдруг не голос внезапный, уверенный: — А ну, прекратить. Смирили насмешки дети чиновничьи, попритихли странно, кто — спокойно, кто — и вовсе робко, да как один все на дверь смотрели, прекратив разорять спальню принца. Всхлипнул Баракиил униженно, взглянув на затихших растерянно, обернулся засим, вздрогнув кудрями тёмными, — да и узрел, что прошёл во комнату принц со власами огненными, прежде с сёстрами за столом оставшийся, а ныне же покинувший трапезу. Аки завороженный глядел Баракиил на отрока уверенного, чинного, гордо голову держащего, под стать благородному статусу; остановился принц юный подле поверженного, покачнув длинною мантией да руки держа пред собою, на поясе, одна на другую возложенные, как обыкновенно привык держать их, — с детей оробевших на Баракиила перевёл он взгляд, улыбнулся малость, да и простёр ему руку твёрдо. Затаил мальчишка дыхание, взглянув на длань стройную, помедлил чуть, вновь на спасителя взор воздев, да после и взялся за руку его осторожно, поднялся нескладно с полу, оправляя одёжу рассеянно. — С-спасибо... — промолвил Баракиил негромко, шмыгнув носом вздёрнутым. Помолчал принц благородный сперва, наблюдая его благосклонно, а засим и вопросил спокойно: — Зачем ты плачешь? Не уразумел Баракиил, взгляд воздел на него растерянно, прекратив оправлять одёжу. — Не видишь разве... — добавил отрок чинный, кивнув слегка на детей притихших, — ...что смеётся народ над горем, коль не его это горе, а кого-то стороннего. — Они меня... обижают!.. — ответил Баракиил отчаянный, злобный, головою мотнул в сердцах, вновь разрыдаться готовый вот-вот. — Не разумею, что я им соделал!.. — Ты на обиду ответствуешь слабостью. — Объяснил принц просто. — Насмешка сердце разит затем, дабы слезами оно истекло. Смотри. — На ребят перевёл он взор; примеру его и Баракиил последовал, взглянул на детей затравленно. — Они пред силой трусят. — Молвил принц чинный уверенно. — Ведь слабы, но дабы сильными себе казаться, терзают того, кто слабже. Им спокойнее так да уверенней. Так им мыслится, что они, ничтожества, высоки в самом деле да значимы. Не лей слёз, брат. Держи спину прямо. Пред осанкой прямой те клонятся, чья прямота — лишь притворство боязное. Задумался Баракиил всерьёз над словами сими, на детей взирающий горестно, разбитый, растрёпанный, согнувшийся малость робко, — да и впрямь засим спину выпрямил, поднял голову пуще, уверенней. — Кто ударил тебя, укажи. — Велел ему принц спокойно. Воздел Баракиил руку медленно, ткнул пальцем взволнованно во сторону мальчишки малого, что на кровати сидел с иными, в одеяло вцепившись прочно. — Твоя ныне очередь. — Кивнул отрок чинный серьёзно. Взглянул на него Баракиил растерянно, дыхание аж затаивший, ибо спирало во груди всё люто; поглядел он так с минуту, приоткрыв уста, — а после оборотился к мальчишке, тревожно посмотрел, задумчиво. Да и исполнился в одночасье взор тот твёрдости жгучей, мстительной; шагнул Баракиил к обидчику, что втянул голову в плечи невольно, да, однако же, с места не сдвинулся, — ускорил шаг принц юный, кулаки стиснув рук худющих, размахнулся со вскриком отчаянным — да и огрел кулаком нескладно по голове мальчишке сидящему, ударил со всех сил имеющихся. Тотчас издал возглас горестный обидчик наказанный, схватился за голову робко, от боли скорчившись; да и расплылся в улыбке ликующей Баракиил юный, узрев таковую реакцию, загорелся очами вытаращенными, замахнулся снова, без веления со стороны отныне, — да и вновь двинул мальчишке с силою, усерднее, злее, засмеявшись ядовито, ехидно, засим снова кулак воздел, снова обрушил на лоб несчастного, распаляясь всё пуще да сотрясая ударом всяким кудри свои растрёпанные, ниспадающие на лик мальчишеский, — тишина тягостная царила во спальне принца, нарушалась лишь вскриками горестными, ибо ни слова не проронили дети, оробевшие ныне, растерянные, стояли да смотрели молча, отводя порой взгляды во сторону. ...Отныне во компанию сотоварищей принца чинного приняли Баракиила счастливого, с иного Неба, и таскался мальчишка по пятам за своим спасителем, средь дружков его верных был, — из детей чиновничьих состояла сия свита преданная, из тех, что постарше возрастом, да самым младшим был Баракиил в сей своре, слабый пуще прочих, хилый. С воздыханием смотрел он на принца со власами пламенными, аки завороженный глядел из-за спин товарищей, как измываются они, сыны чинов, над иными ребятами местными, над простолюдинами пуще прочего, — на прогулки такие выводил принц благородный компанию, по городу они разгуливали, маясь дурью подростковою всяческой, да особливо любили поиздеваться над слабыми, помериться силою с равными, — супротив свор иных выходили посередь дворов, «стенка на стенку», как зовётся та забава издавна. Выходил и Баракиил тщедушный, но в ряды первые никогда не лез, позади всё держался, исподтишка норовил досадить, то подножку врагу подставить, сокрывшись за спиною сильного, то бранью наградить с насмешкою, прячась за рядами соратников. А спустя время некое дружбы сей раскрыл принц чинный Баракиилу секрет любезно, когда сидели они компанией на окраине района местного, — у забора примостились парни, на брёвнах, на траве возложенных, на корточках сидели группой, кидая на дорогу камушки, — соревновались, кто дальше бросит: — Один из нас ты давно уже, брат, да верность твоя несомненна. Посему, слушай, что я тебе скажу. Кивнул Баракиил, внимания преисполнившись тут же, поглядел на принца взволнованно, подавшись чутко поближе. — Небеса наши — тюрьма поганая, — продолжил принц ровно, глядя вдаль очами уверенными. — Объяснять то тебе, мыслю, нет нужды: не дурак, сам всё видишь. Твердь земная, Асия, широка да раздольна. Только опасности там ещё пуще. Долго думал я, как бы нам так соделать, чтоб и крыла не потерять, и свободу познать сполна. Да засим и вычитал: обращаться возможно в демона, оставаясь при этом ангелом. Оборотничество, наука сложная. Вот ответ на мои раздумья. Ахнул Баракиил, округлив глаза да таращась на принца серьёзного. — Ты чего?!.. — выдохнул он поражённо. — Ты против Господа хочешь?!.. — А что тебе Господь? — поглядел на мальчишку принц. — Так он... Создатель, Отец наш истинный!.. Предательство это страшное!.. Деянье супротив Закона!.. — Да брось! — засмеялся отрок беспечно, отвернувшись вновь. — Тебе по нраву в неволе? В общем, так: чрез трое суток мы зачинаем осваивать науку сказанную. Папаша отыскал мне свитки. Сбираемся в месте укромном, позже путь до него назову да час. Приходим все по раздельности, дабы подозрения не вызвать никоего. Будь готов, брат. Иначе... — вновь взглянул принц на Баракиила притихшего, и хладом твёрдым тот взгляд исполнился, — ...узнаешь, что бывает с предателем. Не прощаю измен да отказов. Оробел Баракиил лишь пуще, наблюдая глаза жестокие, ничего не сказал, кивнул лишь, вздрогнув кудрями тёмными кратко. Воротившись домой, до замка, на постель свою Баракиил тотчас бросился, пал лицом во подушки пышные, плакал долго, руками закрывшись; подуспокоился к вечеру, лежал всё да глядел пред собою, заплаканный, угрозой испуганный. — Я не хочу... — прошептал принц юный, всхлипывая поминутно горестно, — ...мне... страшно... Почему меня... никто... не слушает?.. На день следующий, опосля раздумий беспрерывных да тягостных, порешил Баракиил отчаянное: сел на кровати он, подтянув ко груди коленки, да помыслил уверенно, горестно: «Я расскажу об их задумке Господу!.. И тогда... Он меня похвалит! Наградит! Возвысит пуще! Я докажу ему... что я хороший! Что я... что я... не ничтожество!..» Да тотчас слез Баракиил с кровати, прочь из спаленки бросился, к отцу своему прямиком, что в коридоре с кем-то ныне беседовал. — Пап! — окликнул его мальчишка, остановившись за спиной, поблизости. — Я занят, родной, не сейчас, — ответил ему небрежно архангел статный, не обернувшись на глас. — Пап, это важно! Это касается Господа! — настоял Баракиил отчаянно, всплеснув руками да подпрыгнув кратко. Нахмурился тогда отец, склонил голову пред собеседником чинно, рукой поведя во знак извинения; да когда отошёл говоривший прочь, уразумев нужду, обернулся архангел к сыну, поглядел свысока, серьёзно. — Я должен сказать тебе кое-что!.. — воззрился Баракиил в лик мужеский. — О преступленьи грядущем ведаю!.. ...На день третий, едва воротился отец до замка, по делам уходивший прежде, Баракиил его встретил взволнованный, перехватил в зале тронном, подбежав расторопно да быстро. — Вы изловили законоложцев? Поймали? — вопросил нетерпеливо принц, в лик отца внимательно всматриваясь. — Изловили, — кивнул архангел, потрепав сына по власам кудрявым да без улыбки всяческой. — И впрямь оказались там. Молодец, сынок. Сослужил ты для Господа благо. Расцвёл Баракиил в улыбке счастливой, радостной, выпрямил спину пуще, руками взмахнул с нетерпением: — Ты сказал Богу, что это я́ навёл? Что это я́ указал на преступников? Хмыкнул тогда отец сдержанно, взглянув мельком на сына ликующего, обошёл его неспешно, устремившись неторопливо прочь, да и молвил ровно: — Нет, родной. Будет лучше... коль не вздумаешь ты высовываться. Не ровен час, привлекли б до делу. Из народа не выделяйся шибко. Бог отыщет, за что наказать. Сошла улыбка постепенно с лица Баракиила притихшего; стоял мальчишка тщедушный да хилый, глядел вослед отцу уходящему смятённо, растерянно, — да взором сим ожесточался всё более, мрачнел, угрозой преисполняясь жуткой, даже вкруг глаз выразительных темнеть зачинало всё пуще, — от злобы, видать, ядовитой, сжигающей нутро немыслимо. ...А вот, отныне — преступник да оборотень, сидит Баракиил-подросток в опочивальне собственной, на краю кровати роскошной, да во стороне от него — Инпу, Анубис великий: заговор назревает уверенный, злодеянье обсуждается будущее. — Народ — безмозглый да слабый, — вещал Баракиил серьёзно, то на Инпу глядя очами жестокими, то во сторону взор отводя, опёршись о колена локтями да руки сцепив в замок подле лика стройного. — Господь — пуще Дьявола всякого. Ненавижу и наших, и Господа. Азазель вчера учить меня вздумал, с советом непрошенным сунулся. Не по нраву мне тон сей гадкий. Возомнились, соглядатаи чёртовы. Гореть им отныне всем. — Он молвил с тобою приветливо, — склонил голову Инпу, возразив. — В его гласе насмешки не было. — Мне виднее, что было в том гласе. — Процедил Баракиил со злобою. — Он с дружком своим — та ещё парочка. Любовнички, к чёртовой матери... Союз их разрушу навек. Вздохнул глубоко Анубис, глядя на принца взволнованно, ничего не сказал покамест, размышляя да хмурясь тягостно. — Подначу Григори тайком, дабы возлежали с человечьими жёнами. Пожрут нефилимы Асию, — продолжал Баракиил серьёзно. — Ты того столь желал извечно. Издохнет весь мир земной — и боле не испустит стона. — Но умрёт, всё одно, со стоном. — Молвил Инпу безрадостно. — И будет сей стон пуще всех, что доселе я слышал. — Самый страшный — да самый последний. И вновь не ответил Анубис, вновь отвёл взгляд во сторону мрачно. — Подточу Небеса постепенно, — ухмыльнулся Баракиил ядовито. — Продавать по клочку их начну всем чинам рогатым, что только изъявят желание. Сотни сотен лет напролёт... И когда Небеса, по клочкам да кусочкам розданные, утратят целостность да рухнут наземь, — тогда выйду из тени и скажу всем: «это я́. Это я́ виноват». — Обернулся принц на друга неспешно, вопросил, изогнув бровь чёрную: — Ты со мной? Вздохнул Анубис, поглядел на юнца озлобленного, произнёс миг спустя угрюмо: — Семиаза — мой друг верный, издавный. Как могу я его предать? Нам не враг и Азазель премудрый, уважает его пантеон. Иные да прочие жизни... На погибель обречь безвинных... — Не бывает безвинных на свете, — хмыкнул Баракиил на это. — Дружки твои тебя предадут, отвернутся, коль не по нраву станешь. — Ты их не ведаешь, чтоб так о них молвить. — Ты со мной или против меня. Нахмурился Инпу досадливо, глядя на принца спесивого, вздохнул глубоко да тягостно — да и кивнул неспешно, чинно. — Это общее наше алканье. — Произнёс он ровно. — Я тебя поддержу в нём надёжно. Но обмыслить всё нужно тщательней. — Не сомневайся, — усмехнулся Баракиил победно, глядя пред собою задумчиво очами жестокими. — Я ещё не всё закончил, что надобно. Сказал так — а на утро дня следующего, покамест спал ещё замок небесный, во покои отца заявился, приоткрыв дверь бесшумно, уверенно. Раздельными были палаты четы управителей, посему в одиночестве полном почивал архангел статный ныне, во кровати лежал во роскошной, одеялом укрывшись спокойно; прошёл до него Баракиил неспешно, тихо, но да не робко, не таясь опасливо, — напротив, твёрдой была его поступь, прямою спина держалась, без страху зрили очи крупные, без жалости всякой да совести; остановился принц юный, повзрослевший за года минувшие, возмужавший уже заметно, хоть наружностью был худ да бледен, встал подле кровати самой, близ изголовья, на отца взирая, — да кинжал вдруг из-за поясу вынул, скрежетнув лезвием вострым о ножны вычурные. Вмиг пробудился отец от звука сего негромкого, вскинув голову да на сына воззрившись, — но да тотчас припал к нему Баракиил безжалостный, вжал ребром кинжал вострый в горло, в упор на лик встревоженный глядя. Вдохнул архангел беловласый кратко, наблюдая очи жестокие, тёмные, да произнёс засим тихо, вполголоса: — Я ведал... что настанет... сей день. Хмыкнул Баракиил презрительно, ничего не ответил на это. — Ты слишком труслив, сын мой... — продолжил отец с сожалением, глядя на принца очами светлыми, искренными своей печалью, — ...дабы вызвать меня на дуэль. Впрочем... это подход понятный. Как иначе, коль не хватает навыка. — Заткнись, — бросил Баракиил ядовито, вдавив кинжал лезвием пуще. — Да запомни отныне: Ракиа теперь — моя. Из замка убирайся с матерью, да никогда не возвращайся более. — Я отдаю тебе Ракию, — ответил отец спокойно на это, не переча да не противясь кинжалу. — Но запомни, родной: не удержишь власть одной лишь спесью. Мастерство да могущесть должны быть в руках, оборону держащих. Ты же выронишь пред первым воином, что во спеси тебе не уступит, а во крепости рук — превзойдёт. Сморщил нос Баракиил презрительно, уязвлённый словами меткими, озлобился люто, немыслимо, размахнулся кинжалом вострым — да и вспорол отцу горло разом, окропив багрянцем немедленным подушки да перины роскошные. ...«Ты же выронишь пред первым воином... что во спеси тебе не уступит...» Опомнился Баракиил от воспоминаний тягостных, отнял руки от лица неспешно, сел прямо засим, ноги со стола убрав, опустил голову тягостно; а после и повернулся мрачно, воздел из-за кудрей взгляд злобный, воззрившись на Гавриила бесчувственного, окровавленного жутко, измученного.***
На ваши крики и смех
Свою бросаю душу!
Срывая кожу при всех, —
Это не грех, это не грех!
Грех!
Меняйте этих на тех,
Кому сегодня нужен
Срывавший кожу при всех?
Это не грех, это не грех!
Грех!
(с) Strike – Это не грех
...Очнулся Гавриил тогда лишь, когда на пол его грубо бросили, на твердь камня, ковром сокрытого; словно бы от удара сего неслабого воротился архистратиг в сознание, да хохотом повсеместным гадким оглушило его тотчас сходу. Раскрыл глаза Гавриил, поморщившись, заморгал с трудом, упёршись в пол хладный дланями, приподнялся кое-как да сел на боку измученно, опустив главу растрёпанную да дыша тяжко, медленно. Да и опешил разом, едва лишь узрел, как объял его колена нагие подол платья в облипку, чёрного. Вытаращился Гавриил дико, испуганно, в себя придя сполна да немедля, вскочил на ногах нетвёрдых, на каблуках пошатнувшись тотчас; окинул себя взором бешеным, размалёванный в жену отныне, с помадою чёрной на устах капризных да пухлых, со шляпкой престранной, на власы набекрень прицепленной, от коей вуаль топорщилась, полупрозрачная да тканью крепкая. Обхватив себя за плечи нагие испуганно, вскинул голову Гавриил разбитый, узрел немедля баронов окрест: зал то был полумрачный, в коем не столь давно Баракиил предстал пред Маммоном впервые, — посередь архистратиг стоял, пошатываясь на каблуках туфлей чёрных, с ужасом на баронов таращился, что сидели подле стен во креслах, попивая вино из бокалов да наблюдая с ухмылками зрелище; на троне известном Маммон восседал вальяжно, с подлокотника мантию свесив багряную, — улыбнулся он Гавриилу с насмешкою, кивнул в знак приветствия, воздев кубок златой во руке неторопливо, чинно. И вышел вдруг невесть откуда к архистратигу испуганному Баракиил торжествующий: пред троном маммоновым прошёл он неспешно, гордо, для всех — демон Бараки рогатый, да лишь для пленника ликом истинный; пальто с футболкою серой сменил он ныне на плащ чёрный, кожаный, нараспашку сидеть оставленный, да без рукавов был тот плащ, обнаживший сим руки худющие, покачивающийся при шаге каждом вдоль стана худощавого, стройного; а на ногах сидели туфли женские, чёрные под стать гаврииловым, но лишь архистратиг наблюдать их мог, незримы они были для демонов. — Что за х*йня?!.. — выдохнул Гавриил дико, руками закрываясь стыдливо да таращась на явление этакое. — Во всём ты извечно лучший, — процедил Баракиил сквозь зубы, ядовитый, насмешливый, взирающий на архистратига презрительно да остановившийся не шибко близко, напротив. — Во всём нет тебе равных. Но у всякого есть слабость тайная. Грациозен ты, воин, аки мешок с картошкой! — вскинул голову архангел надменно, встряхнув кудрями тёмными кратко под взорами баронов несметных, пожирающих взглядами парочку. — Смотри, в чём красота воистину! Да опосля слов сих крутанулся Баракиил в пируэте, руками повёл, к потолку воздев пуще, изгибая стан стройный чувственно, танец складный воцарил без музыки, на архистратига с насмешкой поглядывая; услаждаясь вниманьем всеобщим, танцевал архангел да вился, прежде — неспешно, медленно, да засим разошёлся пуще, и во всяком его движении грация царила немыслимая, во изгибе живота худого, в повороте напряжённой шеи. Оттанцевав, остановился Баракиил изящно, вскинув руки да изогнув стан стройный, взглянул на Гавриила ехидно, произнёс в полумраке душном: — Не можешь ты так же. Недостижима сия высота. Что ответишь мне, Гав-риил? Неподвластна тебе телесность собственная! Не ответил Гавриил на колкости, всё таращился на архангела гадкого, в пируэте грациозном замершего да без труда на каблуках стоящего; но засим и ожесточился взор очей архистратига измученного, смирило страх да уязвлённость сердце, огнём преисполнившись жгучим, — прекратил Гавриил закрываться руками стыдливо, выпрямился, в упор на Баракиила глядя, встал прочнее на каблуках высоких, продавивших набойкой ковёр; вскинул руки архистратиг уверенно, изогнув стан плотный не хуже, расправил крыла великие белые, воздел голову, суровый, решительный. И под взорами баронов жаждущих закружился Гавриил во танце, переступая на ногах окрепших да выводя в такт руками чувственно: повторил за Баракиилом, то бишь, да не точь-в-точь, а порывистей, резче, главы касаясь порою дланями скорбно да обращаясь под стук каблуков. Шикнул Баракиил с досадою, опустив руки да отшагнув единожды, глядел со злобою жгучей, страшною, как мелькают белизною крыла ангельские в полумраке тяжком, под взорами архидемонов жутких, что глядят на архистратига жадно, на не умевшего танцевать, казалось бы, не особливо во пляске складного, но да иное оказавшего ныне без робости сердечной всяческой. Остановился Гавриил, обернувшись, подобно замер, как и Баракиил доселе, вскинув руки да изогнув стан полный, дыша тяжко опосля неистовости. Сдвинул брови Баракиил со злобою, шагнул ближе ко пленнику наглому, в пируэте танцевальном взвился, переступая на каблуках изящно; да и Гавриил возобновил свой танец, прожигая врага взором жутким, — и обоюдно плясали ныне, не сводя друг с друга взгляда едкого, по кругу стремили танец, словно вихрь смертоносный да яростный, да оглашалась тишина местная вязкая стуком женских туфлей о ковёр, беспорядочным, приглушённым, неистовым, во безмолвии звонким немыслимо, — покамест где-то, на этаже подземельном, во камере средь череды камер прочих, рыдал Уриил отчаянно, в жену разодетый подобно, в углу тёмном сжавшись испуганно, комочком махоньким скорчившись да таращась на фоморов страшных, что надвигались на него со смехом, ремни на брюках своих расстёгивая; покамест сидел Рафаил одиноко за столом обширным во трапезной, позабытый там всеми, казалось бы, молчаливый, поникший, безрадостный; да покамест волокла до покоев неких Нахема Хасима за руку, упирающегося боязливо, робко, да норовящего из захвата выскользнуть. ...Втолкнула Нахема пленника маленького во покои тесные, стремительная, змеёю скользнувшая, на кровать завалила сходу, на спину, за запястья хрупкие стиснув да ухмыляясь коварно, ласково. — Ох, Госпожа!.. — выдохнул Хасим жалобно, когда приникла нагайна поцелуем крепким к шее его заломленной, воздев руки его повыше да во подушки вдавив покрепче. — Попалась, мышка, во кольца змейкины!.. — промолвила Нахема жарко, великая над шайтанчиком маленьким, тесно льнущая, извивая хвост, простёртый по кровати обширно, лоснящийся, тугой, упругий. — Что, хочешь меня, слуга?.. — одарила она щеку Хасима дрожащего дыханием жадным, жарким, языком скользнув мягко раздвоенным. — Д-да, Великая!.. — отвернулся Хасим робко, смущённый люто таковою близостью, ощущающий с вожделением робким, как изгибается над ним стан женский да стройный, вжавший плотно во кровать скрипящую. — А когда б не хотел, всё одно: у тебя нет выбора... — прошипела Нахема с улыбкою, дланью левой взяв запястья хрупкие, рукою правой же кандуру задирая хадиму. — Змейка не вопрошает мышку... о разрешении её сожрать... — да, одёжу отвратив с поясу собственного, приникла Нахема теснее, извив хвост упругий да плотный, воцарила соитие мягко, закусив уста да на Хасима лукаво глядя. Охнул шайтанчик жалобно, на деву прелестную глядя в ответ, в очи жёлтые прямиком смотрел, на изгиб шеи стройной бросая взор, на груди подрагивающие, сокрытые бюстгальтером плотным; но вопросила засим Нахема, двигаясь неспешно на пленнике: — Ну и очи у тебя, слуга... Не понять, на меня глядишь... иль куда-то всё мимо смотришь... — На тебя, на тебя, Великая... — прошептал Хасим жарко, скорбно, изнывая под девой уверенной. — Я незрячим был... человеком будучи... — Так не видишь ты меня, выходит?.. — усмехнулась нагайна невесело, щуря очи змеиные. — Разумеется! Кто смотреть на меня отважится? Лишь незрячий, воистину!.. — Нет, Госпожа!.. — помотал Хасим головою поспешно, сбивчиво. — Я ныне без глаз всё вижу!.. Ибо для зрячести глаз не нужно!.. — Тогда скажи мне, араб... — нагнулась Нахема ближе, одарила дыханием жарким шею хадима дрожащую, покамест постанывал тот тихонько, прикрывая поминутно очи. — Не смущает тебя разве лик твой?.. — А ч-что... мой лик?.. — Ты увечный... от недуга убогий... Как миришься ты с отражением собственным в зеркале?.. — А я, Госпожа... с ним не ссорюсь... Нахмурилась Нахема растерянно, не прекращая движения плавного да в лик Хасима скорбного вглядываясь. — Хозяин нам молвит... — продолжил слуга, постанывая да поглядывая робко на нагайну великую, — ...Что мы все красивы... А нас там сотни... во его дворце... И все мы разные на лик, на стан... На принадлежность к народу природную... Да у иного из нас руки нет... у иного — рубцы чрез лик... у третьего глаз косит во сторону... В общем, есть, за что взор отвращать от нас... А он... Хозяин... не отвращал ни разу... Да молвит так: «нет уродства на свете... есть судьба тяжёлая, увечьем наказавшая тело... но и в увечье красоту узрит... тот, кто душу видит прежде телесности...» Я, Госпожа, точно ведаю... — вновь поглядел Хасим на деву строгую, улыбнувшись легонько да жалобно, искренний очами туманными, — ...отчего ты вопросила это... И, коль дозволишь, скажу тебе так: ты красива натурой звериною... И напрасно ты иное мыслишь... Во всяком из нас — красота, сотворённая Господом... Что увечье, что изобилье наружностей... всё по любви Он создавал... с любованием... Себя презирая за лик, за черту какую... оскорбляешь ты Аллаха сей ненавистью... да отрицаешь... его... любовь... Выслушала Нахема речь сию дрожащую, тихую, не прекращая соития тесного, не улыбалась отныне, задумчивая, наблюдающая очи незрячие, глубиною туманной немыслимые, — да и ничего на сей ответ не смолвила, отвела лишь взор мрачный во сторону.***
«Не бывает, чтобы сегодня «они строили лачуги, а завтра небоскребы».
© книга 100 великих тайн древнего мира, Непомнящий.
«В сыртах не встретишь Геликона,
На льдинах лавр не расцветет,
У чукчей нет Анакреона,
К зырянам Тютчев не придет», — писал А. Фет, иронизируя над теми, кто считает, что цивилизация может зародиться на пустом месте.
Едва ли живой, окровавленный, изнурённый пытками страшными, очнулся Макс бедный, сознание утративший некогда, пришёл в себя на боку лежащим, на кушетке подле стены всё той же, во камере подземельной пыточной. Вдохнул парень измученный судорожно, в полумрак местный взором вперившись, задрожал нездорово да мелко, ибо болью оглушило по-новой; захрипел Макс, заплакал тихо, скользя взглядом по тюремной камере, покамест капала кровь изо рта его, клещами изодранного, да омывалась слезами со щёк; тотчас и гладом лютым желудок скрутило до рези, да распирало давно уж под животом болезненно, во джинсы излиться грозясь. И заслышал Макс воскорости скрежет замка да засовов двери входной; зажмурился отчаянно, горестно, всхлипывая да дрожа от шока, узрел, как проходят фоморы в камеру, да вслед за ними и Огма строгий; лапами перепончатыми да когтистыми по полу кровавому шлёпая, подошла нечисть гадкая к пленнику, водрузила бесцеремонно на ноги, подвела грубо ко стене одной, где узрел Макс пред собою чан некий, не шибко великий, железный. — Справляй дела свои, покамест тебе дозволено, — велел Клод ровно, ко столу подходя тем временем да ящик вышний отверзнув неспешно. — Вонь и так здесь поганая, не хватало ещё добавки. Уразумел Макс, едва ли в уме от ужаса, наблюдал взором мутным, как сымает с него джинсы нечисть, — и время некое стремился расслабиться, покамест держали его фоморы крепко за плечи да за руки слабые, за спиною скованные. Когда закончил Макс, наконец, справляться, отвели его фоморы до койки, натянув джинсы обратно до поясу, усадили небрежно, оковы отверзли с рук. — Жри! — сунул некто плошку громоздкую в руки парню разбитому, и едва ли не выронил Макс врученное, взглянув изнурённо на блюдо: баланда то оказалась некая, в миску деревянную сваленная, да ложка грязная из неё торчала, утопая в неприглядном месиве. Удалились прочь гурьбою фоморы жуткие, из камеры вышли вон, дверь за собою закрыв тяжёлую, да тишины пущей преисполнилось помещение страшное, лишь Огма строгий инструментами звякал, перебирая неспешно их в ящике. Отёр Макс кулаком подрагивающим уста окровавленные, глядя мутно на плошку с варевом, да прошептал засим хрипло, тихо, не воздевая на пургатора взгляду: — Пожалуйста... не надо больше... — Что не надо тебе? — вопросил Клод безучастно, хладно, воздев руку с инструментом неким да отирая платочком лезвие, спиною стоящий ко пленнику, равнодушный, силуэтом тёмный. — Отпустите меня... — выдавил Макс сквозь слёзы, что катились по щекам дрожащим, во крови да грязи перепачканным. — Зачем... вы... Что вам нужно?.. Ведь от меня взять... нечего... — От тебя крик лишь нужен, и только. — Произнёс в ответ Огма сдержанно. — Возни с людьми!.. — добавил он презрительно, качнув головою да рассматривая лезвие вострое. — Накорми, по нужде своди... Столь хилые вы да слабые. Мерзость. — Вы... — подсобрался Макс с духом пуще, подняв на мучителя взгляд несмело, затравленно. — Вы разве... не человек... сами?.. Я.. всего не знаю... но у вас нет рогов... и хвоста... и прочего... Оборотился Огма неспешно, повернулся ко пленнику робкому, высокий, худой да строгий, взглянул из-под бровей тяжёлых, из-за стёкол очков квадратных, сам аки льдина хладная, краями вострая, да засим и ухмыльнулся сдержанно, молвил, голову на бок склонив: — Верно, мальчик. Я человек. — Н-но... почему... как вы здесь... оказались?.. — глядел на него Максим настороженно, взяв плошку руками обеими да ко груди прижимая боязно, во стену спиною вжавшийся да подтянувший к себе ноги пуще. — Что здесь... происходит и вовсе?... Хмыкнул Клод, наблюдая несчастного очами жестокими, жёлтыми, затем ко стулу обратился, что пред ним подле стола стоял, за спинку взял его, обернул к себе, сел спокойно, ко спинке чинно откинувшись, возложил ногу на ногу, отирая платочком инструмент жуткий пыточный, — да и молвил, устремив взор во сторону: — Некогда... федералом я был. ЦРУ-шником. Агентом простым, не чином. Известны задачи разведки сей: сбор информации о делах иностранных, об организациях их да личностях, ради безопасности Штатов. Я... всегда был детективом недурным. Загадки любил да тайны. Свои вёл исследования попутно делам назначенным. От граждан скрывают всё, что лишь сокрыть возможно, в неведении народ свой держит правительство всякое, лишь то на глаза оказывает, что выгодно оказать прилюдно. С малолетства я знал, что в мире нашем тайн сокрытых немерено. Всегда хотел правду выяснить. О чём угодно, не важно, о чём конкретно, — что попадётся, то и ладно будет. До тридцати с лишним лет проработал я федералом в разведке. Нареканий по службе не было, аналитику исполнял исправно, пытать не гнушался, коль приказ был пытать подозрительных. Но однажды... копнул глубоко я слишком. Увидел, чего увидеть не должен был, хотя узреть, наоборот, так стремился. А узрев, глазам не поверил: исподтишка наблюдая в бинокль, увидел картину я — беседует с неизвестным Рузвельт за окном своей усадьбы Спрингвуд, и снаружи не заметно особливо, но с моего места видно отчётливо: по плечу они друг друга хлопают, пожимая друг другу руки, а у неизвестного, что во костюме чёрном, кратко стриженый, с тростью щёгольской, — с набалдашником в виде стервячьей морды, что сверкает глазом рубиновым... Увидел я, значит, отчётливо, что у пижона сего незнакомого... рога изо лба изогнуты. Помыслил тогда, что почудилось. Может, отсвет какой так пал. Но приглядевшись, осознал: не отсвет. И ушла тогда земля из-под ног. А незнакомец повернулся к окну вдруг да и взглянул прямиком на меня, хоть и не мог, казалось, увидеть с расстояния этого. Я свернул операцию быстро, убрался оттуда подалее. Занялся сим вопросом подробнее. Выяснить успел не многое, хоть и порядочно для несведущего, впрочем. Вот тогда-то меня и убрали. Отстранили от должности, во тюрьму упекли негласную да после пыток долгих и смилостивились, пришибли прикладом по темечку. Но мне... так жить хотелось!.. Задержаться в мире подольше, чтоб вывести на воду чистую всех этих политиканов завравшихся!.. да узнать о мире правду скрытую, о тех, кто стоит в тенях. И столь неистовым, столь упорным да сильным было моё желание... что, подле стены в камере брошенный, взял я да и встал вдруг на ноги. Поднялся с трудом немыслимым, не завидев, ибо мутно всё было, что продолжаю на полу я валяться, — тело, то есть, моё бездыханное. А когда прояснилось всё лучше, — вот тогда и завидел. Но страха... не было. Я на то и рассчитывал. После случая того с биноклем изучал я оккультные области. Прежде скепсис мой был велик, мракобесием я считал ненаучным всё, что магией зовётся издавна. Но «магия» — термин неверный. «Наука» — вот слово нужное, если говорим мы ныне про практики истинные, про знания, данные издревле, а не про шарлатанства всяческие, коими на жизнь себе люди грош выколачивают. Так и вот... я знал, что меня уберут. Потому на запястье своём я печать необходимую вырезал. Смотрю на запястье телесное, закатав себе рукав пальто, — а она жёлтым светится. Вот и глаза оттого пожелтели, что наблюдаешь ты ныне воочию. Торжеству моему предела не было. Разумея, что дороги все теперь для меня открыты, во все штабы тайные проходил я без усилий особливых, изучал, запоминал, наблюдая. Но так продолжалось недолго, всего-то с лет несколько. Обвинители пришли за мною затем. Не знаешь, ты, кто такие, верно? Исполняют порученья Небес, не гнушаются сослужить и тёмным, по тверди земной, по Асии, их отряды рыщут, нарушителей закона разыскивают, дабы доставить его куда надобно. Я, по сути, закон нарушил. В надпространстве остался деятельным после смерти своей телесной, в мире Асии задержался слишком. Вот и вышли за мной Обвинители. Но я не собирался им сдаться. Свои у меня планы были. По Земле я ходил от преследователей, скрывался, искал решение. Но в переулке одном, в Берлине, застали меня врасплох: окружили, схватить стремясь, хоть как умел я от них отбивался, дракам по службе обученный. И вот тогда пришёл он. Маммон. Не нарочно, видать, мимо шёл попросту. Интерес у него я вызвал, в пыль да наземь уж тогда поверженный. Слышу — захрипели Обвинители люто, бросаясь на кого-то стороннего; взгляд поднимаю, от пыли кашляя, да вижу, как рассекает клинок вострый размеров чудовищных пополам этих тварей визжащих, одно за другим, да на каждого — взмах единственный. Вот тогда и завидел я демона: с Обвинителями покончив вскорости, подошёл он ко мне неспешно, во доспехе да без шлема ныне, улыбающийся, высоченный, жуткий, — под шагом его под каждым твердь земная дрожала в ответ. Подошёл, остановился, сверху вниз на меня взирая, да и молвил, о меч опёршись, что предо мною вонзил в асфальт: «Славный город — Берлин. Великий! Ждёт впереди его войн множество. Как зовут тебя, желтоокий?» «Фла́во Серпентор...» «Занятное имечко» «Это прозвище по долгу службы... А так... Я Клод...» «Инкарнаций своих не помнишь? Во глазах твоих знакомое видится» «Н-нет... я... Отчего ты спас меня, демон?» «О, veni, vidi, vici... — протянул Маммон улыбающийся, и всякий раз от голоса его грубого, неспешного, низкого, пробирало до самых костей. — Развлекли вы меня этой ночью. За развлечение плачу я щедро. Вижу, помощь тебе нужна. Пойдём за мною, Тренфер. Защиту тебе дарую в обмен на услугу одну» «Что за услуга?..» — вопросил я тогда, поднимаясь устало с земли да пальто от грязи отряхивая, и на всё был согласен ныне, лишь бы не было за мною погонь. «Федералы искушены во пытках, — усмехнулся Маммон, откуда-то всё уже ведающий. — Заведуй моим Пургаторием» «Покажи же его сначала» Склонил тогда архидемон голову с одобрением сдержанным — да и повёл меня прочь, до Рима. А едва привёл меня он в Пургаторий обещанный, вышли слуги его ко мне тотчас, фоморы, то есть, в холле сходу встретили, обступая толпою обширной, — едва увидели меня, на колена вдруг пали разом, воздели руки, заголосили жалобно: «О, Грайнайнех!!.. Это ты, это ты!!.. Прости нас, червей ничтожных!!» «Вы... кто такие?..» — растерялся я, картину сию наблюдая. «Фоморы, о Огма!!.. что тебя низвергли!!..» Да и тотчас будто водою хладной окатило меня с головою; опешил я, выдохнул, ко стене отшатнувшись слабо, ибо нахлынули на меня видения о временах минувших, об инкарнациях своих начальных. «Не пугайте его, не наседайте особливо, — осадил демонов Маммон спокойно, остановившись да на меня глядя с усмешкою. — Человек он ныне, так нужно ли ворошить его прошлое?» Посмотрел я на Маммона великого, улыбающегося с насмешкою явственной, — а пред глазами иная картина: как бьёмся мы с ним близ моря Ирландского, на брегу высоком, скалистом, зеленою травы поросшем, да фоморов вокруг не счесть, всё теснят меня к морской пучине. До сих пор плеск воды оглушительный пробуждает меня по ночам, ибо чудится снова, как падаю я в воды чёрные, поверженный да смертельно раненый, покровитель Ирландии с Галлией, побеждённый при Маг-Туиред, при битве богов с богами. «Ты... фомор?..» — вырвалось у меня невольно. «Да уж издавна фомор над фоморами» — улыбнулся Маммон лукаво. «Что стало... с пантеоном нашим?» «Переубивали друг друга вы вскоре, кто не помер — того Господь судил. Что, серчаешь на меня, солнцеликий?» Не ответил я на это, всё глядел на Маммона чудовищного, непомерной силы исполненного, увёдшего народ фоморов за собой из земель ирландских; да затем и сказал я ровно: «Кого пытать тебе? Веди, показывай» ...Помолчал Клод Огма с минуту, размышляя над воспоминаньями сими, покамест таращился на него Макс безмолвно, притулившийся подле стены. — Отчего согласился так просто?.. — продолжил Огма спокойно, хладно, во сторону глядя по-прежнему. — Сам не ведаю. Да жалею ли о выборе собственном?.. Навеки скован я сделкою нашей, навеки привязан к Асии. Ведь печать моя... — задрал он рукав неспешно, обнажил желтизну символа, на запястье вырезанного, — ...не стирается. Когда б не пожелал в этом мире остаться навеки — как знать, на Небеса божеством бы вернулся? Или далее переродился бы попросту? Нет ответа, да то пустое, не нужно. Выбор сделан, его не отменишь, посему разбирайся с последствиями. День ото дня принимаю я грешников да истязаю во стенах этих. Тайны мира изучил да изведал, боле нечего мне изучать. И остаётся мне наблюдать лишь бездейственно... как стремится этот мир во пропасть. — Во... пропасть?.. — прошептал Максим смятённо, тихо. Хмыкнул Огма, взглянув на парня измученного, запустил в карман руку медленно, сигареты оттуда выудил, раскурил одну, поднеся к устам да зажигалкою старенькой щёлкнув. — Силы Дьявола... — продолжил он сказ, запрокинув голову пуще да выдыхая дым сизый ввысь, — ...стоят за спиной управителей, во тени сильных мира сего человеческого. Дьявол молвит благие намеренья, да влечёт человечество к гибели. Говорит: «для того, чтоб боролось». Для того, чтоб греху противилось, да не грешило, когда соблазн. План Клипот да иных мне известен: поработить себе народы людские. Сим занимаются Вельзевул, Бельфегор, Лилит... Иные, влиянье имеющие. Вельзевул под указом Дьявола технологии люду дал. Как же, доктор наук ведь! Взял да помог человеку учёному, протолкнули сии удобства в массы, запудрив управителям головы. Ведь падок человек на удобства, превозносит материальные блага. Поработить его легко, безмозглого. Таков их план: разнежить умы да души, избаловать, ослабить удобствами. Ведь в достатке да благоденствии беднеет дух человеческий, слабеет воля, хиреет разум. Да и Антихрист уж пришёл давно. Смутил тут, правда, Инкуб один элиту рогатую, когда до Бога доорался сдуру. Тогда помыслил даже Дьявол сам, что началось раньше сроку бедствие. Но нет, то была ошибка. Разобрались они по итогу. А Антихрист — из тени он правит, хоть и даны ему на то всего три с половиной года. Но с подельниками своими он водворяет закон свой уверенно. Число-то зверево, ведаешь? Шестьсот шестьдесят шесть. Даже там, на Небесах, гадали, что за число это да где появится. Не объяснил ведь никому Господь. Но как там было Богослову сказано? Вот что молвил он в своём откровении: «И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные. И дал ему Дракон силу свою и престол свой и великую власть. И увидел я другого зверя, выходящего из земли; он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как Дракон. Он действует перед ним со всею властью первого зверя и заставляет всю землю и живущих на ней поклоняться первому зверю... и творит великие знамения, так что и огонь низводит с неба на землю перед людьми. И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть». — Помолчал Огма малость, размышляя о чём-то, засим молвил вдруг спокойно, ровно: — Штрих-кода. Не уразумел Макс, нахмурился, тряхнул головой, вопросив негромко: — Ч-что?.. — Не столь давно появились в мире. — Ответил на это пургатор. — Это знак, что несёт в себе информацию о товаре сжатую, закодированную в виде штрихов да цифр. Без него ни купить, ни продать невозможно. Штрих-код содержат документы людские, ИНН тот же самый, к примеру... А Теневые во времени скором собираются ввести паспорта электронные. Человек как товар будет значиться. На ладони всё о нём предоставлено. Но что в штрих-коде том? А число в нём зверево. Три шестёрки в нём закодированы. QR-кода — в ту же степь. Технологии порабощают будущее. Вы в ловушке, мальчик, но в упор того всё никак не заметите. На чело да на руку метка — то прилепят вам в скором времени. Помяни моё слово. Будто дело до вас всех есть управителям вышним? Сильным мира сего, корпорациям, властным над землями? Всё, что делается народу «во благо», эгоистичную цель преследует. Никому не нужны вы и вовсе, вы муравейник, королеву обслуживающий. Пешки в стройной системе верхов. А верхами Клипот вертят издревле. Дьявол через Америку действует. Засим - Европа: Вельзевул - за Англией стоит, Бельфегор - За Францией... и так далее. Лишь пали на твердь земную — так сразу повелел Сатана: «воцарим новый мир на старом». Воцарили, из тени править начали, влияя на умы царей да господ человеческих. План таков: подточить человечество. Истребить с лика тверди земной. Назло Господу, ему вопреки. Для тебя звучит дико, ведаю, — усмехнулся Огма сдержанно, поглядев на лик Макса смятённый; во все глаза таращился парень бедный, уразуметь силясь сказанное. — Но ты юн да ничего не ведаешь, ведь человек ты простой, от знаний истинных ограждённый усердно стеной из ценностей, что не ценны, что отвращают с пути духовного. Чем больше удобств, технологий развитых, — тем дальше человек от духовного. В материальное его затягивают, вменяя бренное ценностью истинной. О, не плохи технологии, ведь и у нас они были, в древности. Плоха чрезмерность, в чём бы то ни было, — удобства леность порождают пуще. А грех всякий усладу дарует — но непременно влечёт к погибели. Соцсети — парад Гордыни, рассадник Зависти; Чревоугодие культом сделали, — на каждом шагу супермаркет, забегаловка, фаст-фуда точки: жри, человек, без конца да без краю! Из Похоти — тоже культ, разврат поощряют, оплачивают; перечислять то могу я долго, но век наш, мальчик, — торжество Греха. И не то чтоб мир да благость немереная царили в века минувшие. Но в нынешний... всё достигло грани. На волоске мир людской от погибели. Конец его ждёт предречённый, спланированный. А впрочем... — хмыкнул пургатор, качнув головою да держа пред собой сигарету во пальцах стройных, — ...туда ему и дорога. Осточертело мне всё немыслимо. Извечная гонка чинов, бесконечная битва Тьмы да Света, Небес да Ада, чёртовых Зверя да Святости... Пошло бы оно. Всё разом. Я всё бы отдал, чтобы сдохнуть — да боле никогда не очнуться. Я живу уже более века.. боле двух... да не вёл я счёт. И всякий день у меня одинаков. Всякий день ни черта не чувствую. Демоны, ангелы... Испокон веков друг за другом носятся, за земли бьются, за власть... Люд от них не отличен особо, но главная меж ними разница — в том, что человек... смертен. А эти... сдохнут, вернутся из Пекла, — и всё по-новой, как ни в чём не бывало. Под себя подмять друг друга пытаются, волей собственной чужую давят... Всё им мало, до верхов стремятся, заграбастать себе весь мир... О, Святость, Зверь... Чушь собачья... Они едины, и друг без друга — крайности, хаос истинный из упорядоченного. Абсолютная святость — то абсолютная жертва, мальчик. Благодетель без злобы всяческой, что не может за себя постоять. В ней нет агрессии, нет звериного. Значит, сил нет отпор оказывать. Абсолютный же Зверь — безумие. Жестокость да инстинкт безмозглый. Зверь Абсолютный нуждается в Святости... и пожирает её да рвёт. Да тотчас возникла пред глазами Макса растерянного картина страшная при словах услышанных: Минотавр во черноте лабиринта, на коленах пред стеной стоящий во комнате страшной некоей, — воздевает чудовище руки да клонится с жаждою лютой, в поклоне спину гнёт могучую пред крылами измятыми ангельскими, что, из спин чьих-то с мясом вырванные, на стене той вразнобой развешаны, аки иконы святых во храме, превозносимые с любовью неистовой. — Человек — он смертен, — повторил Огма тем временем, продолжая речь свою безрадостную, ликом хладный, угрюмый, строгий. — И в том его счастье действительное. Когда бы жил он, смерти не ведая, — о, что бы стало с ним спустя века... Кто вечен — тот бесчеловечен, мальчик. Что Дьявол, что мы... что Бог. Мы все — уроды, безумцы да звери. Мы все давно уже разумом съехали. Небеса, Ад... без разницы напрочь. В Извечной Битве живёт наш мир, — и, мерещится, забыли давно уж и Тьма, и Свет, за что и бьются они друг с другом. Какая-то тупая гонка. Состязание пустое, бессмысленное. Всё напрасное, всё. Отчего? Зачем? Какой в этом, к чёрту, смысл?.. Замолчал Огма, глядя пред собою задумчиво, так сидел время некое, — и наблюдал Макс разбито, растерянно, как источает дым струйкою тонкой сигарета во пальцах мужеских. А засим вопросил Клод ровно: — Поел? Спохватился Макс тотчас, уразумев, что не притронулся ни разу к выданному, — и время некое гремел ложкой гнутою, глотая месиво да не жуя особливо, не ощущая иного вкуса, окромя одного лишь, мерзкого, сырого собой да железного. — Давай руки, — произнёс Огма вскоре, едва завидел, что закончил Макс с трапезой. — Продолжим, на чём закончили. Оробел тут же парень люто, воздев взгляд на пургатора безжалостного, со стула неспешно вставшего; поглядел так Максим, вне себя от страха немыслимого, отчаявшийся, дрожащий мелко, — а засим и выпалил вдруг резко, быстро: — Мне... отлить снова надо! Нехорошо мне! Прошу, позвольте!.. Хмыкнул Огма, смерив парня взором скептическим, да ответил небрежно, досадливо, ко столу повернувшись снова: — Быстрее. Не трать моё время. Слез с кушетки Макс поспешно да слабо, встал кое-как на ногах дрожащих, прошёл к чану железному, подле стены стоящему; обернулся парень на Огму, дыша тяжко да часто, узрел, что вновь склонился пургатор к инструментам пыточным, выбирает над ящиком нужный, спиною стоящий ко пленнику. Да и сорвался с места тогда Макс разом, обезумев будто: схватил чан за ручку округлую, размахнулся им со всех сил имеющихся, да и огрел Клода по голове немедленно, с криком диким, отчаянным, страшным. Не успел пургатор и обернуться-то даже, не ожидавший от пленника прыти да смелости этакой, — пал беззвучно под чаном обрушенным, излившим из себя содержимое на лету стремительном, рухнул наземь, стул собой повалив нескладно, растянулся на грязном полу, сознанье от удара утратив. Отшатнулся Макс прочь, таращась на Огму бесчувственного, задышал лишь пуще, хватая себя за футболку, отвратился прочь, — да и вывернуло его наизнанку тут же, стошнило, то бишь, баландою, с кровью смешанной. Отёршись судорожно опосля рукавами толстовки грязной, ломанулся парень к кушетке, там на колена пал, подхватил с полу кепку красную, водрузил немедля на голову; оттолкнувшись руками от полу да пару раз споткнувшись, остановился Максим подле двери обширной да кованой, воззрился на неё дико очами заплаканными, дыша тяжело да судорожно; уразумел он вдруг разом, что вряд ли из подземелья выберется, фоморы ведь повсюду шляются, а выход невесть где и вовсе. Так стоял пленник бедный время некоторое, собираясь с духом да с силами, обернулся засим на Огму, подошёл к нему на ногах нетвёрдых, по карманам пальто пошарил; ключ дверной обнаружил вскоре, от пургатора ко столу обратился, выпрямившись, запустил руки в ящик отверзнутый; ножей пару кривых да престранных оттуда Макс вскорости выудил, сжал во руках, до двери с ними кинулся — да и открыл дверь ключом нескладно, щёлкнув гулко замком тугим, отверз засовы со скрежетом тяжким, толкнул от себя дверь прочь.
