Неожиданная помощь заклятого врага

      По пути, прижимая к себе балтийца, чувствуя тепло его тела даже через плотную ткань собственного плаща и слыша, как бьется чужое сердце, Заганос испытал странное, новое и для себя, необъяснимое ощущение. Раньше, до этого момента, он никого не спасал, да и не думал, что вообще на такое способен, в отличие от того же Махмута.       Но, вот, случившееся с Луи вызвало у Заганоса столь сильные, неизведанные эмоции. Насилие, что с ним сотворили было, возможно, самым безобразным. Стоило Заганосу только узнать в том, затхлом старом замке премьер-министра Балт-рейна, как все в его душе вмиг будто перевернулось, пару секунд он просто не мог поверить своим глазам.       Сразу после того, как они, наконец, оказались в лагере, Заганос принёс министра к себе: в удобно обустроенный шатер. Расположив его перед собой, турецкий султан тут же занялся ранами балтийца, проведя сначала полный медицинский осмотр.       В походных условиях у Заганоса не было всех необходимых лекарств и приспособлений для оказания самой профессиональной мед.помощи, которую он хотел бы дать балтийцу. Впрочем, можно было обойтись и тем, что было. Вот только... если пленник выживет, то на память у него останутся многочисленные шрамы, которые никогда не позволят бедняге забыть, что ему пришлось пережить.       Министр Луи лежал без сознания и без малейшей надежды на пробуждение, на наскоро сымпровизированной кровати, специально сконструированной для него самим Заганосом. Кровать была довольно жесткой, ведь многие кости балтийца, в том числе и ребра были серьезно повреждены. Более того, его ноги тоже, да и все тело в целом было в откровенно ужасном состоянии.       Истощенный, израненный министр Луи был полностью в распоряжении Заганоса. Подобрать нормальное лекарство, чтобы хотя бы просто уменьшить боль, оказалось весьма сложно, сейчас у Заганоса не было таких сильных препаратов, а ждать до возвращения в Турцию он не мог. Луи не перенес бы столь длительного и тяжелого пути, только не в таком состоянии, в котором он сейчас находился.       Вылечить любую рану можно, но так ли это просто на самом деле как звучит на словах? Заганос, конечно быстро и весьма качественно обработал раны министра Луи, позаботился обо всех его серьезных повреждениях, а также уделил внимание даже небольшим синякам и царапинам. Но более всего Заганоса беспокоили особенно опасные раны, которые, могли вполне справедливо считаться − несовместимыми с жизнью.       Внутренности были порваны, Заганос вполне ощутил это еще в том ужасном балтском строении. Потребовалось что-то, напоминающее наскоро проведенную операцию. Помимо внутренних повреждений, хватало и серьезных повреждений кожи. На теле было много участков, где кожа была просто содрана средствами насилия.       На спине, ногах и особенно на ягодицах министра, были самые страшные и глубокие наружные следы, оставшиеся, судя по всему, от ударов розгой. За состояние некоторых Заганос переживал особенно остро. Пришлось наложить швы, но это тоже можно было сделать не везде. Самые интимные места насильники, конечно же, не пожалели.       А там, на теле, где были участки с содранной кожей… Что-то подсказывало султану, что самые грубые и жестокие удары наносились по этим местам неспроста. Возможно, именно там министр был особенно чувствителен.       Повреждения были критичными и затрагивали процентов 80 % всего тела. Особенно глубокие обязательно оставят шрамы. Внутренние повреждения в скором времени должны свести балтийца в могилу, если, конечно, не предоставить ему лучшие условия жизни и постоянный уход. Здесь, в этом лагере, он просто не выживет.       Очнувшись, его скорей всего убьет болевой шок, если в тот же миг не заставить принять сильное обезболивающее. Заганосу пришлось отчистить все его раны от засохшей крови, грязи и нагноений, а также от поврежденных тканей. Каждый день необходимо было обрабатывать их специальным дезинфицирующим средством, позволяя зараженной жидкости выходить из раны. Менять перепачканные кровью и иногда, остатками гноя, повязки.       Ко всему прочему, Луи потерял много крови при первоначальной обработки ран. Да и сейчас, раны продолжали немного кровоточить. К счастью, оказалось, у Заганоса нашлось то, из чего он смог изготовить лекарство. Жар после всех, тщательно проведенных мед.процедур, немного, пусть и едва ощутимо, но спал.       Может всё не так критично обстояло, как Заганосу изначально виделось? При должном уходе, риски летального исхода были не такими уж фатальными. Но, разумеется, здесь тоже были свои подводные камни.       Если министр Луи очнется, то он должен будет во всём слушаться Заганоса, разумеется, касательно лечения. Но, Заганос, уверен – Луи сейчас вообще не в состоянии мыслить адекватно, учитывая, что он пережил… И то, что ему ещё предстоит пережить.       Заганос прекрасно осознавал всевозможные риски. Но стоит министру Луи очнуться, как ситуация сразу же заметно осложнится. Одно дело обрабатывать раны, пока человек находится без сознания, совсем другое – причинять ему боль. Подходящие обезболивающие препараты подобрать будет тоже не так-то просто.       Лишь от воспоминания о том, как министр Луи кричал и извивался у него на руках, только и мечтая уйти от болезненной манипуляции, Заганосу становилось, мягко говоря, не по себе. И ему совсем не хотелось повторения.       Действовать путем проб и ошибок – этого уж тем более султан не мог себе позволить. Что же тогда будет лучшим выходом? Обезболивающие надо брать самое сильное, оно же самое быстродействующее из всех возможных. Министр Луи не в коем случае не должен больше страдать!       Больше же уже просто некуда, не правда ли?       Заганос заметно хмурился. Но у всего есть цена. От тех сильных обезболивающих, которые он сейчас держал в своих руках, могут быть серьезные последствия. Они могут серьезно навредить сердечной мышце. И у Луи в дальнейшем, наверняка, могут начаться проблемы с сердцем.       Но, будет ведь ещё хуже, если на первых этапах лечения использовать менее сильные препараты. Такое лечение самым безобразным образом скажется на психике министра. Из двух зол...       Заганос смотрел на министра Луи ужасно виновато. «Прости, что принимаю такое жестокое решение, тебя об этом даже не спросив. Ты бы не смог, если бы даже и был в сознании мне доверять, а это бы могло вызвать недопустимые последствия.       Правда, если никакой боли тебе больше не причинят, то я смело могу действовать так, как задумал. Ну, конечно же!» − обрадовался Заганос внезапному осознанию. «Я клянусь, позаботиться о тебе и твоей безопасности, а значит мне незачем переживать о последствиях. Я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы ты больше никогда меня не покинул.       Отныне ты мой самый дорогой и желанный гость. Когда все твои раны заживут, то я всё равно продолжу о тебе всячески заботиться, никуда тебя от себя не отпуская. Мне стоит лишь переждать кризис. А после…»       Заганос понял, что вдруг, в тот самый момент, посмел пожелать недопустимое в отношении премьер-министра Балт-рейна. Ведь Заганос должен знать, как никто иной, что когда Луи полностью восстановится, то его больше никогда нельзя будет использовать так, как изначально мечтал Заганос, и в личном и в политическом смыслах.       С обезболивающим препаратом лечение не должно надолго затянуться. Даже, если, у министра медленно заживают раны… И, возможно, Заганос начал небезосновательно полагать, что ко всему прочему, Луи обладал ещё и повышенной чувствительностью. Но вот реабилитация может длиться хоть всю оставшуюся жизнь балтийца. Ничего не поделаешь, с такими-то ранами! Не говоря уже о наличии самых что ни на есть серьезнейших душевных травм. Вот только отчего-то Заганоса очень даже устраивал подобный исход.       Министр, после того как очнется, ещё какое-то и, возможно даже продолжительное время не сможет встать с кровати. А значит, Заганосу предстоит нелегкая задача. Беспомощный враг, с которым султан может сейчас сделать что угодно! Министр Луи наверняка будет думать именно про плохое. Учитывая то, свидетелем чего недавно стал Заганос. К тому же, турецкий султан видел насколько сильно его боялся министр при их последней встрече. Там, конечно были ещё те ублюдки, но то, как министр поглядывал на султана – прямо в глаза он ему посмотреть так и не смог, до сих пор серьезно задевало султана.       Луи его презирал. Луи его ненавидел. И здесь дело далеко не только в проигранной Балт-рейном войне. Но что теперь могли значить для Заганоса какие-то обиды премьер-министра, разрушенной турками империи! Вирджилио Луи в руках Заганоса − отныне он его собственность. Как бы горько и прискорбно для Луи это не звучало. Сей факт неоспорим. Но это ещё малая цена за жизнь балтийца. Заганос не хотел вспоминать то время, когда посмел смириться со смертью министра Луи.       Балтийцу, разумеется, будет очень тяжело принимать помощь от Заганоса, тем более такого интимного характера, особенно первое время. Вот только, Заганос уверен, даже такой упертый и, несомненно, гордый человек, коим являлся министр не сможет длительное время заставлять себя верить в то, что Заганос желает ему зла. А, со своей стороны, Заганос сделает всё, чтобы всеми возможными способами, не брезгуя при этом никакими методами, разубедить изначально исключительно негативно настроенного к нему министра.       Лечение крайне деликатного плана не должно стать этому помехой. Отнюдь, Заганос уже нарисовал в своей голове план, как завоюет доверие министра, включая и проведение тех самых обязательных врачебных процедур, так необходимых сейчас Луи. Бедняга не мог даже поднять на него взгляд, а это значит, что любые самые простые прикосновения будут сильно пугать министра. Заганос больше никому не позволит прикасаться к Луи. Вот только, Заганос прекрасно понимал, насколько министра будет ужасать то, что именно Заганос станет его единственным доктором.       Но пока… Министр Луи настолько плох, что уже давно не может прийти в себя. Заганос аккуратнейшим образом обработал все его раны, и теперь султану остается только ждать его пробуждения.       Буквально за пол дня Заганос за собой заметил, что очень переживает за этого человека, которого он теперь держал в своих руках. Бледный и ужасно похудевший, министр Луи, казалось, был едва жив. И несмотря на то, что Заганос понимал, как врач, что от подобных повреждений не умирают, но всё же − не был до конца уверен и относился к бессознательному министру так, словно тот был из самого хрупкого стекла. − Вирджилио Луи, ты обязательно очнёшься, слышишь, − Заганос проводил непозволительно много времени, дежуря у кровати министра Луи.       Узнав о произошедшем, Махмут тут же явился, чтобы лично во всём удостовериться, взглянуть на всё своими собственными глазами. Он сперва до конца не верил тому, о чём прочитал в секретной записке, написанной ему самим Заганосом, явно, в большой спешке.       Но поняв в чём дело, Махмут решил сердечно поддержать своего друга. Генералу Беркуту стала небезразлична судьба министра ещё раньше, чем Заганос поручил отыскать министра или написал недавнюю записку. Впрочем, кое-что случилось и, помимо этого.       Они тогда ещё оба не знали, что это событие навсегда изменит их жизни. И не только их… А пока они просто думали, что поступают правильно. . − Послушай, Заганос. Возможно ты допустил какую-то весьма серьезную ошибку, и поэтому министр Луи до сих пор не может прийти в себя, − не без невольной грусти заметил Махмут. Очевидно, он говорил несерьезно. − Если бы это целиком зависело лишь от меня, − Заганос посмотрел на кровать, на которой сейчас находился балтиец. − Ему, должно быть, сейчас невероятно больно… − Махмут, до этого внимательно смотревший на министра, опустил взгляд. Состояние министра Луи вызывало у него только жалость. Они должны были найти его раньше! Возможно, тогда всё было бы не так плохо... − Он без сознания уже больше недели. Вряд ли он что-то в состоянии чувствовать, − почти совсем безэмоционально проговорил Заганос, но на самом деле, он все это время сильно переживал за министра Луи, всё это время думал, как ему помочь.       Министр Луи не приходил в себя. Лежал бледный и измученный, по всему его телу были следы ужасного насилия, которые даже при должном уходе не скоро заживут. А под глазами огромные тёмные отёки, красочно говорящие в каком министр сейчас положении. Заганос приблизившись, поправил тонкую ткань одеяла. В Балт-рейне сейчас довольно жарко. Но они должны скоро вернуться домой, в Турцию.       Только бы министр Луи очнулся в ближайшее время. Заганос совсем не хотел рисковать, будучи уверенным, что переносить балтийца в таком-то состоянии не лучшая идея. Но с другой стороны, если они задержатся, то Луи точно не выживет.       В Балт-рейне они больше оставаться не могли. Война была окончена, от когда-то величайшей империи Румелианы остались лишь руины. Да и только когда они снова будут во дворце султана, Заганос сможет оказать балтийцу куда более качественную помощь. Медикаменты и препараты Заганос хранил у себя в кабинете. С собой у него было только малое, но самое необходимое их число. Но, конечно же, несильно-то подходящее для такого рода помощи в которой, несомненно, нуждался сейчас министр. − Его дыхание едва ощутимо… − Заметил султан. − Заганос, скажи, только честно – насколько плохо всё на самом деле обстоит? – Крайне обеспокоенно поинтересовался Махмут видя боль Заганоса невооруженным взглядом. Махмут вообще до этого никогда не видел Заганоса таким.       Заганос говорил что-то про мирный договор, про то, что хотел бы заключить его именно с министром Луи, а не с кем бы то ни было. Всё это только ради договора? Конечно же, нет! Вечно бесчувственный Заганос настолько сильно проникся к их самому опасному врагу? Как такое вообще могло произойти, причём ещё и, столь внезапным и непонятным Махмуту образом!? − Я бы и не стал тебе лгать и приукрашивать. Он должен обязательно очнуться… в самое ближайшее время: сегодня или завтра… − Своими словами Заганос прервал размышления Махмута. − Но ты лжешь! Он слишком плох... Министр Луи вряд ли очнется. Прошло уже столько времени… − Отчего-то вдруг решив напомнить об этом Заганосу, Махмут взял министра за руку, осматривая на несколько раз перебинтованное запястье. Он уверен был что запястье было сломано, поэтому сразу оставил его. Махмуту тяжело было просто смотреть на такого министра. − Ты прав. Но что мне остается? Я … смею надеяться, что ему всё-таки станет когда-нибудь лучше, и что все, что я сделал было не напрасно. Последнее время я практически забыл про сон. Мне ещё никогда так не тяжело не было осознавать собственное бессилие. − Покончить с ним раз и навсегда? Послушай, Заганос, я прекрасно понимаю твои чувства, но министр Луи сам умолял тебя о смерти. Посмотри в каком он состоянии! Его раны, глубокие раны, которые не позволят ему продолжать нормально жить, даже если он очнется! А что если он не будет послушным? Что тогда? Если откажется подписывать мирный договор, не позволит собой манипулировать, что ты будешь делать тогда?! Только… Что если ты спас его вовсе не для того, чтобы получить для нас выгоду? Если ты сделал это просто из самой обычной жалости, тогда тем более самое милосердное, что ты можешь для него сейчас сделать – так это подарить быструю смерть. Стоит ему очнутся и он, отдаст все, чтобы его просто убили… − Прекрати! Прошу тебя, не говори так… Это слишком жестоко. − Прости, но я другого мнения. − Тогда… Может ты сам его убьешь? Я … просто не смогу это сделать, тем более после того, как столько времени потратил, чтобы не дать ему умереть. – Махмут насупился, почти разозлено смотря в глаза султану, но Заганос молчал, опустив взгляд. Он подошел поближе к балтийцу и занес небольшой острый нож над его шейной артерией. «Так я смогу подарить ему быструю безболезненную смерть». − Прощайте министр Луи. – прошептал Махмут. Но в самый последний миг рука генерала остановилась. – Я..я не могу. Заганос, прости. − Хм. Я знал, что ничего у тебя не выйдет. Дай угадаю: вспомнил ту, нашу встречу, когда были все высокопоставленные лица. В том числе и наш великий паша, и его император, и конечно, мы тогда поговорили возможно даже в слишком неформальной обстановке. Надо же, в середине столь ожесточенной войны, нам наконец представился шанс получше узнать друг друга. Министр Луи улыбался. В той его улыбке не было не толики искренности. − Это неправда! Министр Луи хотел тогда… − Я понял, чего он от нас хотел, к сожалению, слишком поздно: когда всё было уже не исправить. Ты можешь идти, я сам разберусь. – Махмут немного даже побледнел, еще какое-то время он стоял в оцепенении. Но потом заставил себя кивнуть и направился к выходу, но не выдержал и обернувшись совсем обреченно проговорил: − Не делай этого, Заганос. – В ответ на это Заганос выдавил из себя сухое: − Я всё равно не смогу, не хочу… Он стал слишком важен для меня еще тогда. Похоже, что для тебя тоже. − Заганос, когда министр Луи очнется он будет особенно уязвим, − Произнося это так уверенно, Махмут будто извинялся за недавно сказанное. Он даже заставил себя немного улыбнуться перед тем как продолжить. −Только главное, чтобы он… не попытался причинить себе вред. Ведь тогда, ни в коем случае нельзя забывать, что он молил тебя о смерти, Заганос! – Не без, свойственного себе эмоционального негодования, воскликнул Махмут. − Он был тогда в том жалком, убогом местечке с теми ублюдками. Там над ним всячески издевались, совсем неудивительная просьба знаешь ли! Но теперь, он здесь, со мной, в полной безопасности! – Заганос, и правда, был уверен в этих, своих словах. Вот только Махмута, судя по всему он не очень-то убедил. − Ты так говоришь, и всё же… Характер его ран… Я бы тебе настоятельно порекомендовал убрать от кровати министра все возможные предметы «риска» подальше. − Я что по-твоему, идиот, чтобы их вообще рядом с ним оставлять?! – Вознегодовал в ту же секунду Заганос со слишком заметной эмоциональностью относясь к словам Махмута. – К тому же, ты же видел его запястья? Он ещё долго не сможет пользоваться своими руками. − Да, тут ты определённо прав. Надеюсь, ты сам не наделаешь с ним глупостей, и…не совершишь непоправимых ошибок по отношению к нему. − Разумеется. Тебе не о чем беспокоится. А теперь иди, я желаю побыть с ним наедине.       Махмут ещё долго думал над тем, насколько сильно изменился Заганос, спустя столь короткое время. Министр Луи теперь особенный человек для Заганоса. Помниться ещё раньше, задолго до трагичных обстоятельств и спасения министра, Заганос любил анализировать личность Балт-рейнского премьер-министра. Возможно, уже тогда, Заганос испытывал некую сильную симпатию к балтийцу, нет, скорее, то был интерес, на каком-то, незаметном для Махмута этапе, превратившийся во влечение.       Вот только, Махмут внутренне содрогнулся: не взаимная любовь способна сыграть с Заганосом в злую шутку. Султан, несмотря на относительно зрелый возраст, никогда никого не любил ни в каком из возможных смыслов. У него всегда на уме была одна лишь политика и деловой расчет. Жениться он также не собирался, хотя предложения от других стран, мечтавших заключить подобный союз с таким великим человеком как турецкий султан, поступали и продолжают поступать одно за другим.       Есть простой ответ – Заганосу больше женщин нравились мужчины, как тому же министру Луи. Но нет. Заганос не заводил близких сердцу любовников или любовниц. Случайные связи ради удовлетворения физиологических потребностей так и не стали для него чем-то важным. Заганос смотрел на всех свысока. Хотя его умелая политическая игра, и сильная жёсткая лидерская харизма всегда помогала находить тех, кто ему требовался для той или иной роли.       И вот, наконец, он нашел того самого человека…. Человека которого полюбил, ничего при этом не желая от него взамен. Так странно, так неправильно, и так не похоже на турецкого султана.