Неожиданная помощь заклятого врага

− Господин султан, господин султан! – Слуга примчался посреди ночи в шатер, осмелившись побеспокоить своего господина. Но новость была, и правда, срочной. − Да… Что такое? – Заганос и не заметил, когда задремал, сидя за своим столом и снова разгребая бесчисленные бумаги. − Ваш гость… Он… Мне приказали Вам доложить, что он начал приходить в себя! Заганос мигом рванул в соседний шатер.       В окружении людей Заганоса, министр Луи трепыхался на кровати. Он явно пытался вырваться, но больно было даже пошевелиться. Слёзы предательски текли из его глаз, он протяжно стонал. − Всё хорошо, всё хорошо! – Заганос подбежал к нему, пробивая себе дорогу. Министр Луи почувствовал на себе чужие руки. Его снова кто-то держал. Незнакомое лицо, или же? … «Не может быть! Тот самый человек! Но как?! Почему он? Почему … я тогда всё ещё жив?» − Господин..султан? − Министр Луи, − прошептал Заганос, удерживая министра в положении полусидя-полулёжа, осторожно укладывая на кровать, стараясь при этом быть сама забота. Султан смотрел на ужасно бледное, болезненное лицо министра с огромными отёками под глазами. Ошарашенный, испуганный взгляд – заставлял до боли сжиматься холодное сердце турецкого правителя. − Вы…Но почему? – тот самый вопрос, несмотря на то, что для Заганоса он был ожидаем, когда он услышал его от министра, жуткое чувство собственного стыда и невероятного теперешнего превосходства, не позволило сказать то, что раньше планировал ответить. − Прошу, не надо меня бояться, я лишь хочу вам помочь. − … − Министр Луи прикусывал губу. «Больно? Ну конечно, ему сейчас надо срочно дать обезболивающее!» − Заганос приказал одному из подручных принести то самое, хорошее средство. Слуга не заставил себя ждать. Как же недоверчиво министр Луи взглянул на стакан с лекарством. − Это обезболивающее, − Заганос, наблюдая с каким ужасом министр разорвал их зрительный контакт, понял, что ему нисколечко не верили. – Выпейте это, и боль уйдет, − настоятельно рекомендовал Заганос. И, очевидным было, что это совсем не то предложение, от которого можно отказаться.       Словно следуя приказу, министр Луи хотел было снова приподняться и протянуть руку за стаканом. Но тело и не думало слушаться, боль от попытки сделалась невыносимой. Луи невольно вскрикнул, он весь задрожал, словно в лихорадке; впрочем, жар спал лишь слегка. Министр, с ужасом осознал, что сейчас состояние его тела стало куда более скверным, чем было до того, как он оказался … здесь. Что это за место? Турецкий лагерь? Было ужасно больно, все имеющиеся раны быстро напомнили о себе, стоило Луи только открыть глаза. Заганос незаметно стиснул зубы, потому как не смог предотвратить очередную боль министра. − Я сам вас напою, − Заганос положил свободную руку министру на плечо: − Не бойся, это, действительно лишь обезболивающее и ничего кроме него, − проговорил султан уверенным полушёпотом, чтобы услышал только министр Луи.       Сопротивляться министр не стал. Он послушно принял помощь Заганоса. Даже слишком послушно, Заганосу сделалось несколько неприятно из-за такой вот манипуляции. По министру видно было, что делает он это далеко не по доброй воле. «Насилие… Я совершаю насилие, принуждая его меня слушать подобным мерзким образом… Чёрт, это не должно было выглядеть именно так!» − Послушайте, я принёс вас в безопасное место, чтобы вам помочь. Я обработал ваши раны, и, вы мой гость. Клянусь − здесь вам никто никогда не навредит. Министр Луи не говорил. Он лишь неуверенно кивнул, то ли в знак благодарности, то ли, якобы, что он поверил словам Заганоса. − Как ваше самочувствие? … Я понимаю, вопрос несколько неуместный, но вы должны говорить мне, не стесняясь о том, что вас больше беспокоит, и тогда я, как ваш врач, смог бы уделить этому особое внимание. Обезболивающее, оно должно подействовать мгновенно. Вам становиться легче хоть немного? − ... Почему я здесь, господин султан? Ваша помощь ни к чему. Я умолял вас о смерти… Но вы, что… запланировали убить меня публично? − Министр едва мог произносить слова. Севший, ужасно охрипший голос, к тому же слегка прерывающийся из-за испытываемого страха и отчаяния, звучал невероятно грустно и жалостливо.       Заганоса пробило на холодный пот от слов министра. Ему не только не собирались доверять, но и подозревали в злом умысле! Они враги, конечно же, министр Луи сейчас в состоянии руководствоваться лишь этим фактом. Этим и никаким другим. Заганосу поистине сложно будет завоевать его доверие. Впрочем, рассчитывать на что-то другое стало бы глупой наивностью со стороны турецкого правителя.       Министр Луи и без того насилия, случившегося с ним, был человеком расчётливым и довольно осторожным. Но, а сейчас, после всего, что он пережил… Заганосу было его невероятно жаль. Он совсем не заметил, как приобнял министра за худые плечи. Но в тот момент, султан решил, что это самый что ни на есть естественный жест в сложившейся ситуации. Плечи министра тоже были перебинтованы, но они далеко не так сильно пострадали, поэтому Заганос позволил себе подобную дерзость, ставшую почти его личной прихотью. − Министр Луи, я вам клянусь, что мои намерения напрочь исключают ваше убийство. Но не спасти вас я не мог. Ненавидите меня за это? − Что? ... − Министр Луи сперва будто даже не понял вопроса, но он не смотрел в глаза султану из-за сильного страха, который не давал ему покоя с того мгновения, как он пришёл в себя в чужом незнакомом месте, окруженный одними лишь врагами. − Простите, мне вовсе не стоило спрашивать такую глупость. Лучше ответьте мне, как ваше самочувствие? Обезболивающее уже начало действовать? … − Мне…немного лучше… − Министр долго думал отвечать или нет, а нервически лихорадящая дрожь его тела только усиливалась. Он не мог не ощущать теплые, но такие бескомпромиссно настойчивые руки Заганоса на своём теле. − Министр Луи, вам случайно не холодно? Это нормально для вашего состояния. Так дрожите… Может мне принести для вас одеяло потеплей? − Прошу, не надо… Что с моим телом? Я практически … его совсем не чувствую. А до этого боль была просто ужасной…Это из-за только что принятого лекарства? − У вас серьёзные повреждения, поэтому первое время я буду давать вам сильнодействующий препарат. Сейчас без него просто не обойтись. А дальше, посмотрим на то, как будут заживать ваши раны.       Но я надеюсь, что вам обязательно станет значительно лучше, и через месяц, полтора сможете нормально ходить. Ну а пока, я буду полностью контролировать вашу жизнь, хотите вы того или нет. Поэтому, никогда не стесняйтесь меня, и если что понадобится, то сразу говорите мне. − А после: какие у вас планы на мой счет, господин султан? Зачем вам нужен такой я? – Неуверенность министра, вперемешку с паникой не давали балтийцу покоя даже на секунду. Сейчас боль ушла, и министр мог более-менее нормально говорить. Заганос знал, что Луи его ужасно боится. Он его злейший враг, к тому же ещё и мужчина, а судя по всему, из-за пережитого, у министра, возможно, сложилось предубеждение относительно сильных мужчин, имеющих возможность злоупотребить своей над ним властью. Но только сейчас Заганос вдруг начал осознавать, как этот самый страх балтийца больно ранит его собственное сердце. − Во-первых, я бы очень хотел, министр Луи, чтобы ко мне вы обращались без этого помпезного «господин султан», просто «Заганос» меня вполне устроит. − Говоря так, Заганос понимал, что наиболее приятным для себя вариантом было, если бы министр Луи соизволил звать его по - имени, но сейчас такое перепуганному балтийцу лучше не предлагать. − А во-вторых, я ещё раз клянусь вам, что у меня нет никакого злого умысла на ваш счет. Я спас вас лишь потому, что так было правильно. − Спасли? – Нервозно усмехнулся министр, позволяя себе перебить султана: − Вы, тот, кто от Сент-Михаэля камня на камне не оставил, вы подожгли и разрушили нашу столицу словно обезумевшие варвары, ваши войска разграбили близлежащие города по всей округе...       Вы тот, кто объявил себя хозяином Румелианы, не брезгуя не способами, не средствами ради абсолютной победы над нами! Все считают вас чудовищем, и это ведь правда, не так ли? − Министр Луи болезненно прикрыл глаза, словно с трудом ища в себе силы, чтобы договорить. – Но больше всего меня поразило ваше «правильно»! Чтобы это вообще могло значить, с чего вдруг именно меня вы решили пощадить, да еще и не требуя ничего взамен?! − А что, по-вашему, вы можете мне сейчас дать?! – Заганос понял, что произнёс это слишком резко, и тут же попытался исправиться, осознав неловкую ошибку: − Как человек, которому и так, по вашем же словам, уже принадлежит Румелиана, незачем всюду иметь корысть. Если же вы так хотите, я признаюсь вам, что просто вас пожалел и не смог бы пройти мимо…       Я всегда уважал вас, министр Луи, ваш интеллект – это что-то невероятное. Балт-рейн бы не проиграл, если бы вас не отстранили от власти. С вами поступили крайне жестоко, если не сказать омерзительно. Даже я, когда-то искренне вас ненавидевший, признаю, что вы не заслужили ничего подобного. Никто не заслужил, а уж тем более вы… Вот, что я имел ввиду.       Знаете, не хотел говорить вам всё так сразу, вам лучше вообще меньше напрягаться, а разговоры отнимают столько сил. Но хуже всего то, что вы нервничаете. А я ведь уже поклялся, что не причиню вам вреда, но вы предпочли мне не поверить. − С чего бы мне вообще вам верить? Вам, господин султан?! – Безнадёжно рассмеялся министр. − Вам ведь делали ужасно больно, не так ли? – Заганос решил сменить тему и рискнул погладить министра по плечу, мечтая, чтобы их взгляды встретились хотя бы на толику секунды. Но Луи прикрыв глаза, нарочно отвернулся. – Я сейчас даже не про ваше, измученное тело… − Ах, оставьте, − словно отмахнулся от ненужного прикосновения министр, стараясь играть в равнодушие. – Всемогущий султан Турецкой империи решил вдруг пожалеть такого жалкого неудачника как я?!       Вот же отвратительная выходит ситуация! Я бы предпочёл смерть, но вы, пожалуй, решили меня помучить навязываемой помощью, или это тоже часть моего наказания? Теперь мне остаётся лишь гадать о ваших мотивах. − Хм, а вы так легко не сдаётесь как я погляжу, − прозвучало даже немного двусмысленно. Заганос придвинулся поближе, снова прикоснувшись к плечу министра. Глаза цвета изумрудов заблестели от только что появившихся на них слезинках. Министр Луи резко поменяв тональность своего, обычно всегда мягкого и вкрадчивого голоса, заявил, не скрывая пренебрежения к нынешнему турецкому султану: − Есть ещё одно предположение, господин султан: может вам всего-навсего понравилось моё обнажённое обезображенное тело, а действия наших военных вас возбудили, ах, лучше будет сказать – вдохновили…       Заганос, конечно же, не дал ему договорить, возмущенно прикрывая рот министра своей рукой. Негрубо, и совсем не резко, но и этого вполне стало достаточно, чтобы Луи дернулся в нервном, испуганном порыве. − Прекрати, − строго заявил Заганос: − Пожалуйста, больше не говори подобных глупостей не под каким предлогом, − здесь Заганос убрал руку ото рта министра. − Понимаю, тебе непросто, но это не повод делать столь оскорбительные заключения относительно тех, кому, действительно, на тебя не всё равно. − Какое смелое заявление для моего врага, человека, который решил, что моя жизнь нечто вроде игрушки, раз решил сохранить её лишь из собственной прихоти, теша свое самолюбие.       Тебе не стать добрым, Заганос! Ты дьявол, и ты это знаешь! − Луи рассмеялся, трясясь в истерике. Теперь Заганос пытался его удержать от лишних, опасных для состояния здоровья министра, телодвижений. − Тише, ну вы чего? Всё хорошо, министр, вам нечего бояться… Вы теперь в безопасности, а война окончена. − Луи был таким уязвимым. Его дерзкие речи и провокации были чем-то вроде дополнения к маске насмехающегося равнодушия и холодного расчета. Заганос вдруг понял, что министр Луи всего-навсего отличный актёр и, конечно же, незаурядный политик, а в остальном – он лишь слабый, уязвимый, а теперь ещё и отчаявшийся человек.       Обезболивающие препараты, возможно, что совсем скоро перестанут действовать, и лучше всего будет в самое ближайшее время добавить дозу. Заганос понимал, что, из-за того, что он снова должен будет прибегнуть к насилию, ненавидеть его станут куда больше. Но иного не дано.       Когда Заганос занимался обработкой ран министра, то, несмотря на мастерство и знание медицинского дела, султан ощущал себя иначе, чем если бы пациентом был кто-нибудь другой. Тело министра Луи было заметно истощенно, и слишком вымотано, и здесь речь шла не только о последствиях банального насилия. Премьер-министр Балтрейна плохо питался, мало спал и слишком переживал уже довольно продолжительное время. Отеки под глазами, и худоба по-видимому были у него до того, как он попал к тем грязным, подлым ублюдкам.       Также Заганос хотел узнать по тяжести ран и других менее серьезных телесных повреждений, сколько времени над министром издевались. И, то, что по результатам выходило – больше недели, султана ужасно пугало. Такими темпами, Луи может совсем не оправиться. Его психика сейчас нечто очень уязвимое… Заганос прекрасно понимал, что придется запастись колоссальным терпением, чтобы ничем не обидеть балтийца.       Находившийся без сознания Луи был очень удобен для проведения всех тех, необходимых и запланированных Заганосом, лёгких медицинских операций и манипуляций. Но вот, когда Луи очнулся, султан больше не был уверен в себе настолько, чтобы действовать также свободно как прежде.       Луи злили даже банальные поглаживания, и Заганос боялся, что начнётся, когда потребуется делать то необходимое, чтобы помочь балтийцу восстановиться. Хуже всего было то, что Заганос ужас как не хотел прибегать к типичному медицинскому насилию, имеющему место в случае лечения строптивых пациентов.       Но договориться с министром Луи иначе, теперь, стало уж точно ясно – не выйдет ни под каким предлогом. Связывание станет самым незаменимым элементом, чтобы случайно не навредить и без того искалеченному телу. Но вот только: истерзанные запястья Луи вряд ли даже на половину готовы к подобному…       Можно попробовать такой вариант: использовать ещё как минимум одного ассистента, чтобы тот не позволял министру двигаться, дергаться и вырываться во время лечения. Здесь, конечно же, тоже были подводные камни, например, человек должен быть не только сильный, но и надежный, такой, чтобы умел держать язык за зубами. Если привлечь обычных стражников, то… для Луи это станет ещё большим стрессом. Заганос понимал, что лучше взять того, кому он смог бы довериться. В комнату, в которой находились Заганос и Луи вбежал посланник, доложивший султану, что прибыл генерал Беркут. Луи всё ещё не без особой нервозности ощущал властные руки султана Заганоса на своем теле. Турецкий султан смел вести себя с ним так, словно до этого они были близкими людьми!       Но ведь это же совсем не так, хуже того – Заганос давно уже пугал Луи. А после того, как он поступил с Балт-рейном, Луи был уверен, что турецкий султан беспощадный, бездушный мститель не способный понять все тонкости политики завоеваний. Уничтожить всегда проще чем сохранить и управлять. − Пустите меня, не трогайте!! Не смейте думать, что я вам поверил! В безопасности?! Никто рядом с вами не в безопасности. Вы рождены, чтобы приносить одни лишь беды тем, кто рядом с вами… − Тшшш, Вам нужно просто успокоиться. – Заганос решил немного отстать от Луи только тогда, когда услышал приближающиеся к ним шаги. Кстати, довольно знакомые шаги. − Простите, я тут ничему не помешал? − Дружелюбно усмехнулся Махмут, приветствуя заодно Заганоса и министра Луи, наблюдая при этом за тем, как министр гневно пытался оттолкнуть от себя Заганоса; получалось, правда, не очень, тело его практически совсем не слушалось. − Министр Луи, как я рад, что вы очнулись! Видели бы вы сколько времени наш, обеспокоенный вашим состоянием здоровья, султан продежурил у вашей кровати! − Балтиец не без изумления посмотрел на Заганоса, забыв про свой обычный страх, но Заганос как-то вдруг, отчего-то, слегка даже смущенно, отвел взгляд. − Да, признаюсь, я и сам очень за вас переживал. Мы думали уже, что вы… То, что с вами случилось – это … по-настоящему ужасно! Нам жаль, что мы не сумели это никак предотвратить.       Ваши люди просто напрочь лишились рассудка в этой войне, поэтому … мы пойдем до конца, и будем продолжать до тех пор, пока не останется тех, кто представляет угрозу грядущему миру. Иначе будут еще войны, способные обернуться катастрофой для Румелианы.       А с вами мы заключим мир. Вы же, несмотря ни на что, были и остаётесь премьер-министром Балт-рейна, единственным человеком, имеющим законное право представлять вашу страну. Впрочем, могу вас заверить: это уже дело давно решенное.       Конечно, вы же не могли узнать пока были без сознания: вашего императора Гобальта больше нет в живых. Он был убит. И тем, кто лишил его жизни был я. Теперь, в Балт-рейне вы больше не перед кем не обязаны нести отчет. Больше никто не посмеет распоряжаться вашей жизнью, − говоря всё это, Махмут надеялся, что Луи, наконец, сможет вздохнуть с облегчением… Ему ведь и правда нечего больше бояться, война закончена, он в безопасности, уж они-то сумеют о нем как следует позаботиться. − Почему вы смотрите на меня так? – Махмут был почти возмущен, казалось, его изумлению, и правда, не было предела. – Этот коронованный мерзавец продал вас тем ублюдкам… Вы… вы серьезно не знали об этом?!       Он же…просто позволил им во всем обвинять вас, хоть сам давно устранил вас от власти! Он думал только о том, чтобы снять с себя ответственность! Он же вас предал!!!… Министр Луи? − Вот только реакция министра невольно повергла молодого турецкого генерала в оцепенение.       Сколько же ненависти в тот миг было во взгляде министра из-за того, что он услышал! Махмут словно только что ударил его по лицу. Заганос тоже смотрел на генерала не без злости: «Ещё рано было ему обо всём этом рассказывать», − так и говорил недовольный взгляд суровых, лилового цвета глаз султана.       Но Махмут решил продолжать неотвратимый поток жестокой правды, высказать которую, он считал своим, человеческим долгом. Только, тон он заметно смягчил, видя, что министру до сих пор осталась небезразлична судьбы его, драгоценного Балт-рейна. − Но знаете, признайте, так даже лучше будет для вашей, − это амбициозное определение Махмут подчеркнул особо, так, надеясь заполучить нечто вроде доверия министра, − для вашей страны, министр Луи.       Теперь вы единственный человек, который в состоянии всё уладить и вернуть Балт-рейну его былое величие. Обезумевшая аристократия уж точно никак не подходила бы на эту роль, а ваши генералы, взявшие власть в свои руки, потерпели полное фиаско, как вы и думали, полагаю.       Сейчас, конечно же, вам надо лежать и восстанавливать силы. Я говорю про будущее. − А что с леди Леледерик? – Отрешенно поинтересовался министр. − Она... − Махмут даже несколько замялся, медля с ответом. – С ней мы тоже скоро покончим. Не переживайте на этот счёт. − Хотите убить и её, значит? – Судя по всему, министру совсем не нравилось слышать подобное. Его опечаленное лицо, и тяжелый, отчаявшийся взгляд сейчас могли сказать о многом. − Но разве она не заслужила?! Почему в вашем вопросе вдруг столько боли и грусти? Насколько мне известно, вы уже давно как перестали быть союзниками, работающими совместно. Поэтому, мне непонятно по какой причине вы…, впрочем, это, правда, совсем не моё дело. – Махмут несколько поумерил пыл, но всё же продолжил: − Более того, то, что вы теперь пришли в себя, означает, что в ближайшее время мы отправимся в Турцию. Здесь сейчас небезопасно находиться, да, признаться, мы устали от войны, как, впрочем, полагаю и вы сами. Поставьте свою подпись на договоре, и поедете с нами. После мы вместе решим, что лучше всего сделать для Балт-рейна. − Судя по вашим же словам, Махмут-паша, это вы теперь решаете судьбу Балт-рейна. Так зачем же вам я? Подписывать ваши указы? Лишили Балт-рейн не только гордости, но хотите отнять и независимость. Впрочем, это было предсказуемо. Вы, правда, считаете, что мы достойны подобной участи, Махмут-паша? − О чём вы, министр Луи?! Мы не собираемся ставить вас от нас ни в какую зависимость! Боюсь… вы просто неверно меня поняли, − заверил Махмут со всей решимостью в голосе, покровительственно взглянув на министра. − Вы будете абсолютно свободны. Мы не станем вас ни к чему принуждать. Только… Управлять Балт-рейном вам придется, находясь в Турции. Наши люди обеспечат вам безопасность. Ваша жизнь очень важна не только для Балт-рейна, но и для нас. − Получается, хотите сделать меня вашей марионеткой, работающей под вашей охраной и строгим надзором? Для этого вы и оставили мне жизнь? − Ну зачем вы так… Поверьте, мы обязательно с вами поладим. Более того, я искренне надеюсь, что подружимся. Если не мы втроём, то кто тогда спасёт Румелиану? − Хах, да вы верно шутите! Именно мы ответственны в том, что вокруг нас одни руины. Впрочем, разве в Турции сейчас ситуация обстоит не лучше, чем в Балт-рейне? − … Леледерик передислоцировалась сюда, хотя да, вы правы. Турцию её армия тоже значительно потрепала, но войну мы всё же выиграли. − Что же за договор я должен сейчас подписать? Признаться, плохо представляю его текст: что вы можете еще от нас потребовать, если и так всё давно отняли, а что не смогли отнять − уничтожили? … − Пожалуйста, не говорите так! Сейчас, вас никто не заставляет ничего подписывать, тем более, вы не в состоянии сделать это, мы же видим. Ваши руки… у вас сломаны запястья. Когда более-менее оправитесь, тогда и поговорим, – Заганос не выдерживал, и явно злясь, он вспылил: – Да на что вам вообще так сдался этот Балт-рейн?! Тем более после всего, что вы там пережили! Я вас совсем не понимаю, министр… хотя очень хочу понять. Вас предали, истязали, аристократия вас ненавидит! Вам ни к чему продолжать возлагать на себя ответственность за судьбу бросившей, и покончившей с вами, как со злейшим врагом страны!       Посмотрите, всё давно закончилось! Мир изменился и никогда больше не станет прежним. Это конец! Вы теперь наш. − Заганос успел совсем позабыть об элементарном такте, говоря явно на разгорячивших его эмоциях. “Наш″ прозвучало так, словно министр Луи теперь их собственность, а не живой человек со своими чувствами и мечтами.       За время нахождения министра Луи в его лагере, Заганос начал испытывать то, что принято называть симпатией, граничившей с особенной приязнью. Заганос запрещал себе думать о министре в несколько ином ключе, ведь те мысли не могли привести ни к чему хорошему.       Когда Заганос был рядом с министром или слишком много о нем думал, сердце билось сильнее. Заганосу теперь вовсе не хотелось рисковать безопасностью балтийца ради того, чтобы сделать его марионеткой Турции, ставя во главу Балт-рейна, как он планировал изначально; перед тем как обнаружил министра Луи, при таких скверных обстоятельствах.       Нет, Заганос уже принял решение: он ни за что не позволит этому хрупкому, и такому не подходящему для войны человеку, снова стать замешанным в опасных делах! С этим, изначальным планом теперь навечно покончено. Скоро Заганос поставит и Махмута в известность, чтобы тот больше не смел нести подобной чепухи, тем более в присутствии министра Луи. − Шутите надо мной, вы оба?! Вам не кажется это слишком жестоко, могли бы просто сказать всё как есть. – Министр Луи был просто само отчаяние. Сильнейший стресс самым негативнейшим образом сказался на его состоянии. Правда, он из последних сил старался это скрыть.       Но резкая внезапная боль застала Луи врасплох и заставила закричать. К тому же, боль оказалась невероятно сильной, кажется, министр Луис сам испугался своей реакции. Заганос с Махмутом были также шокированы, но они незамедлительно начали действовать, осознавая, чего может стоить им промедление … Тут же встрепенувшись, сбежались слуги, принесшие по распоряжению султана всё необходимое для оказания помощи балтийцу. Действуя очень оперативно, Заганос выгнал всех посторонних, кроме Махмута. Махмут сам попросился остаться, предлагая свою помочь.       Генерал Беркут стал тем, кому Заганос поручил держать бившегося в болезненных конвульсиях министра. «Слабый… Насколько же сильно вы ослабли, министр Луи?» − Махмут почти что не ощущал в теле этого, самого гениальнейшего человека Румелианы, хотя бы малого намёка на физическую силу.       В этот же момент Махмут и понял, что, оставаясь при прежних своих взглядах он, вряд ли смог бы сохранить хотя бы толику спокойствия, удерживая балтийца − ведь это же было ничем иным, как самым безобразным насилием.       Но вот Заганос делал всё быстро и почти бесстрастно. Махмут поражался с подобного хладнокровия султана, ведь не мог не догадываться какие чувства тот испытывал к министру Луи, хотя Заганос открыто Махмуту так ни в чем и не признался.       Заганос заставил Луи прикусить кляп. К тому же, дал отличное обезболивающее, и министр стал понемногу успокаиваться, но его ждали ещё самые, что ни наесть деликатные процедуры.       Так странно, но их прикосновения, представлялись таким сильным контрастом по сравнению с тем, что делали с министром Луи совсем недавно его же соотечественники. Пальцы Заганоса так заботливо поглаживали его бледную, очень глубоко поврежденную кожу перед тем, как преступить наносить лекарственную мазь.       Очень необычное чувство, Луи не мог даже шелохнуться. Махмут крепко держал его, предоставляя Заганосу возможность сделать с министром всё, что султан запланировал.       Это, разумеется, не могло до ужаса не пугать балтийца, не говоря уже о смущении, правда, действовал султан мягко и даже нежно. Конечно же, Луи не мог не чувствовать очевидного. Даже, несмотря на страх, и ожидаемую, разрывающую боль, он начал осознавать, пусть сам активно это отрицая, что Заганос, кажется, вовсе не планировал над ним издеваться.       Слишком мягко, слишком заботливо и услужливо, словно Луи для него мог что-то, действительно, значить. Раны внутри оказались, конечно, самыми серьезными. Заганос начал проникать туда не сразу. Он смотрел в глаза балтийцу, и как бы того не угнетала сложившаяся ситуация, Заганос не мог отвести от Луи своего, проницательного взгляда.       Зрительный контакт, несомненно, очень важен, и необходим для столь интимной процедуры, тем более провернутой с помощью самого банального насилия, возможно, хотя бы он мог немного сгладить углы.       Слёзы отчётливо виднелись в глазах министра. Заганос счёл нужным лишний раз заверить балтийца, что будет осторожен. Луи не мог ему ответить из-за кляпа. Но его взгляд говорил нечто вроде: «Да пошёл ты, господин султан!» − Всё хорошо, всё будет хорошо, я обещаю, − с этими словами, Заганос погладил министра чуть ниже пупка, начиная растирать предварительно согретую мазь. Луи начал нервозно пытаться отвернуть голову или закрыть глаза. Пальцы Заганоса спускались ниже.       «Здесь или быть может здесь? Мне надо понять, где тебе обычно приятней, министр». − Заганос продолжал наблюдать, отмечая про себя даже самые незначительные изменения в поведении министра Луи. Эмоции на его бледном, немного припухшем от слёз лице, было ничем не скрыть.       Вот он, полностью открытый перед ними, ничего не может поделать со своей участью, не может даже освободиться как бы сильно того сейчас не желал. Кричать он тоже не может, хотя звуки через кляп всё равно проходили.       «Ты, должно быть полагаешь, что тебе снова сделают больно, чтож это вполне очевидно, и мне так жаль тебя! Ты даже не представляешь насколько искреннем является моё сочувствие. Но я сделаю всё, чтобы свести неизбежную боль и неприятные ощущения к минимуму. Обезболивающее уже подействовало. Осталось лишь тебя как следует приласкать.       Хоть мы делаем это и против твоей воли, но если применить этот, в чём-то очень даже банальный способ, ты сможешь немного расслабиться. Честно, мне даже стало вдруг страшно представить, когда после всего этого, ты станешь ещё больше меня ненавидеть», − Заганос оглаживал сильно сжимавшееся колечко мышц анального сфинктера министра. Но другой рукой, он продолжал водить по груди министра, прикасаясь к его соскам.       Сначала слегка для того, чтобы проверить чувствительность, а после, обнаружив, как на это отреагировал министр, решил продолжить более смелые манипуляции с его сосками.       Министр ещё более испуганно это воспринял, чем даже Заганос изначально полагал. Несмотря на явно повышенную чувствительность его и без того ослабленного тела, Луи вовсе не хотел, лишних к себе прикосновений. Заганос сказал, что так министру будет легче всё перенести, но тот уж точно не был с ним согласен. Не о каком больше “расслабиться” речи идти не могло. Луи уже не мог сдерживать слёз, хотя Заганос ещё даже толком и не приступил.       Приказав Махмуту развести ноги министра пошире, Заганос решил всё же продолжать, ведь чем раньше начать, тем раньше у него будет возможность закончить эту очень неприятную и невероятно пугающую министра процедуру.       Сперва Заганос пробовал ввести свой указательный палец лишь на самую верхнюю часть фаланги. Внутри министра было так тесно, несмотря на то, что его заставили пережить, Луи оставался невероятно узким, и казался совсем нерастянутым. Так странно, так неправильно, и даже жестоко.       Но лучше всего будет позволить министру Луи попривыкать к новому ощущению, поэтому Заганос не спешил, медленно вводя свой палец до половины, и то позволил сделать себе это только тогда, когда тело министра уже было немного расслабленно. Все-таки, не зря Заганос другой своей рукой продолжал ласкать министра.       Слёзы так или иначе, но всё равно текли из глаз балтийца, когда становилось больно, он рефлекторно пытался зажиматься, но Заганос действовал уверенно, и даже в каком-то, пусть и отдалённом смысле – беспощадно настойчиво.       И вот, уже палец был полностью внутри министра. Заганос интенсивно смазывал поврежденные стенки, заботливо их поглаживая. Второй палец вошёл куда труднее, а в третьем пока, по мнению Заганоса, не было никакой необходимости. Когда Заганос со всем закончил, лицо министра было влажным от пролитых слёз. Он сильно побледнел, его заметно лихорадило. − Вы держались молодцом, Вирджилио, − Заганос очень надеялся, что сказанное не будет звучать как издевка, ведь он, действительно, искренне считал, что поступает правильно. Султан, убирая назад волнистую, светло зеленого цвета прядь волос, поцеловал министра Луи в висок, слегка прикасаясь к нему губами. Тот был, разумеется, в огромном шоке от подобного поведения турецкого султана. Да ещё и услышать своё имя из его уст, казалось, чем-то невероятно странным, неправильным.       У Луи вдруг возникло чувство, что он предаёт Балт-рейн здесь и сейчас, осознавая, что Заганос вызывает теперь у него не только, ставшие привычными: ненависть с пренебрежением.       Кляп с него сняли довольно быстро, как и отпустили. Оба турка смотрели на него словно… Почему они так себя с ним вели? … Это не вписывалось ни в какие рамки! Они словно сошли с ума! Или же это он потерял рассудок? Что, если он до сих пор не пришел в себя, а происходящее всего лишь сон или наваждение?       Луи не находил нужных слов, чтобы описать ситуацию даже самому себе. Заганос тем временем что-то у него спрашивал по поводу того, как министр теперь себя чувствует, полностью ли ушла боль, испытывает ли он сильный дискомфорт после проведения лечебной процедуры…       Для Луи эти расспросы стали лишь фоном для собственных, тяжёлых, давивших на, и без того искалеченную психику, мыслей. Всё было настолько абсурдно…. Его до сих пор не убили, даже не пытали. Более того, Заганос взял на себя роль его “личного доктора”, сделал так, чтобы боль от внутренних повреждений министра больше не беспокоила, по крайней мере, на ближайшее время.       И с чего же ради, султан так о нём так печется? То, что сказал генерал Беркут, по сути, не имело никакого смысла. Новая власть захватчиков и не должна нуждаться в чьем-либо одобрении. Турецкая империя также, как и Балт-рейн станет агрессором, а власть будет разделена между управляющими и управляемыми; господами и рабами (с разным размером полномочий).       Как же Луи хотел просто ударить султана по лицу, такое детское желание, будто бы его проблемы после этого могли решиться хотя бы наполовину. Глупо, конечно, но эмоции в тот момент сдерживал министр Луи с ой каким трудом! − Заганос, − прошипел он, оскорбленно косясь при этом на турецкого султана. − Ну вот, я уже перестал быть для вас «господином султаном». − Хах, не зови меня больше по имени, − выдавил из себя болезненную усмешку министр. − И почему же? Я полагаю это вполне уместно, учитывая то, что теперь связывает нас, − мило и доброжелательно усмехнулся султан. – Тем более мне нравится как оно звучит… ваше имя, − Мечтательно посмотрел на министра Заганос. – Нет, я не передумаю, даже не просите. Но если хотите, чтобы всё было по-честному – обращайтесь ко мне тоже, просто по имени. − Хаха, да ни за что! – возмутился министр Луи. – Лучше скажи, что вы планируете делать со мной на самом деле? Чёртовы вы извращенцы ... − Чтобы мы вам сейчас не говорили, вы пока всё равно не в состоянии адекватно воспринимать наши слова, − заметил Махмут. Заганос неодобрительно посмотрел на него: «Не надо так, ты его снова спровоцируешь». − Очевидно, Заганос хотел и пытался смягчить ситуацию, и, по возможности, разрядить обстановку.       На Луи надо было что-то набросить. Заганос заметил, что министр ощущал невыносимый дискомфорт от того, что до сих пор находился полностью обнаженным перед ними. Так, Заганос решил пойти взять легкую длинную ночную рубаху, которая будет примерно до колен министру. Просторная, риски, что ткань будет натирать нежную кожу, а уж тем более тревожить раны министра − полностью отсутствовали.       Всё было слишком странно и неприемлемо. Их взгляды, ложились на Луи тяжелым бременем. Балтиец был не в состоянии посмотреть в ответ. Их положения теперь настолько разные, что Луи не мог до конца определиться как ему следует себя вести со своими новыми господами. Да, именно так он их и воспринимал. Так, и никак иначе…       Но боль, правда, прошла. Эти двое, пусть и путем насилия, но помогли – Луи стал значительно лучше себя чувствовать. Теперь появилась только непреодолимая слабость. Очень хотелось закрыть глаза и не о чём никогда больше не думать.       Луи был уверен, больше политикой он заниматься точно не сможет. Генерал говорил что-то о новом мировом порядке, но то, что конкретно турки запланировали сделать с Румелианой − так и осталось для министра загадкой. Да и зачем ему вообще теперь об этом переживать? Он лишь жалкий, беспомощный и бесполезный пленник, но господа всё же не стали его убивать. Отчего так? Решили повеселиться?       Заганос так с ним говорил, словно…ему, правда, было жаль министра Луи. Но это ведь попросту невозможно, нелепое притворство, не более. Холодный, расчетливый и бессердечный человек решил над ним смилостивиться без особой на то причины? Выглядело полным абсурдом.       С другой же стороны, Луи никак не мог так просто выкинуть из головы поступок Заганоса и его врачебные манипуляции… Султан уж точно совершил ошибку. Ну нет, это ведь просто невозможно! За что они все так его ненавидят?! Уже давно могли просто с ним покончить и не ломать комедию?! Ведь разве это бы не стало заслуженным наказанием министра Луи за все, совершенные им преступления?!       Турецкий султан и его армия уничтожили Балт-рейн, используя при этом все возможные грязные методы, которые только могли! Объективно, министр Луи после этого мог и должен был ненавидеть турецкого лидера, лично желавшего вендетты. А теперь, Заганос смеет ему заявлять о своём…милосердии? Больше похоже на издевку, что, впрочем, только ей и могло являться! У Луи были все основания предполагать именно это.       Но даже так… Зачем же затягивать неизбежное? Луи давно хотел собственной смерти, возможно, он даже думал об этом как об искуплении.       Так оскорбительно слышать от жестоких победителей планы касаемые его, несомненно, жалкой участи. Турция – чужая, враждебная ему страна, которая, так исторически сложилось, всегда должна была находиться в вечном с Балт-рейном противостоянии… Неприятные сердцу виды, но более всего ужасало министра то, что больше он никогда не вернется на родину. Теперь он лишь раб победившей стороны. Новые хозяева, конечно же, решили с ним поиграть, прям всё в духе самого министра. Несомненно, эта их месть и не может быть ничем иным кроме нее.       Заганос и его правая рука, бесчеловечный генерал на счету которого бесчисленное количество смертей уже сделали ему больно, правда, придумав для себя куда как выгоднейшее оправдание. Лечение? Хахаха, какое-такое лечение, если министр Луи умолял Заганоса лишь о скорой смерти без лишних мук?! Но, сейчас, конечно, такой приговор − недосягаемая для Луи мечта.       Эти двое явно задумали что-то недоброе в отношении его скромной персоны. Луи хотел было до боли прикусить губу, чтобы хоть как-то привести свои мысли в порядок, но они смотрели за каждым его движением. Словно за диковинной игрушкой, привезенной издалека ради одного только…       Тяжело, как же невыносимо ему сейчас было. Вдруг, снова то самое чувство, Заганос прикоснулся к его плечу мягко его сжав. − Я принес вам одежду. Простите, но пока вы сможете носить только такую. – Заганос старался подбирать правильные слова.       Приятный спокойный цвет, мягкая на ощупь ткань, правда она довольно свободная, к телу прилегать практически не будет. Министр хотел было попытаться взять её из рук Заганоса, но тот отрицательно покачал головой. − Позвольте вам помочь. Ваши руки…, − Заганос посмотрел на довольно плотно перебинтованные запястья министра, и так было сделано султаном неспроста. − Лучше не тревожить их понапрасну. – Заганос хотел звучать как можно дружелюбней. Но министр был явно сильно напряжен всё время с тех пор как очнулся. Чтож, это вполне ожидаемо. И всё же, Заганос захотел хотя бы немного разрядить обстановку, дать министру понять, что он здесь в абсолютной безопасности.       А руки-то должны болеть, но Луи не ощущал вообще никакой боли, всё-таки, навязанное ему обезболивающее оказалось весьма недурно. Заганос был такой другой, раньше Луи представлял нынешнего правителя совсем иначе. Прикосновения Заганоса мягкие и едва ощутимые сейчас, а его пронзительный взгляд лиловых глаз, способный узнать всё обо всех, заглянуть в самые неприглядные глубины человеческих душ, обнаружить слабости и страхи.       Сейчас, конечно, Луи в таком прискорбном состоянии, что Заганосу не стоило и напрягаться, чтобы сделать правильные выводы о своем пленнике. Вот только Заганос не определял Луи как своего пленника. Скорее, как человека, которого он спас. И Заганос вовсе не лгал – он очень беспокоился за Луи.       Премьер-министр Балтрейна из-за пережитого и сильнейшего стресса, правда, не мог вести себя как прежде, теперь его способно было напугать слишком многое. Чего для него стоило только присутствие этих двоих! Луи не мог выносить такие их, сочувствующие взгляды… Хуже всего для него было признать, что, вполне возможно, его новые хозяева совсем не притворяются и, правда, вознамерились ему помочь.       Сложно было отрицать слишком уж очевидное. Махмуту с Заганосом не за чем было притворяться… Как ни посмотри, они теперь хозяева Румелианы, а та жестокая игра, про которую первоначально говорил Луи лишь его собственная выдумка, навеянная болезненным состоянием.       В любом случае он не мог не признавать, что сейчас здесь он в тепле, на мягкой, пусть и дорожной, но удобной кровати, безобразные раны, кажется, аккуратно обработаны, по телу больше не бежит та невыносимая дрожь, жар спал… Так сколько же он пробыл без сознания?       В любом случае, о нем явно хорошо позаботились, и если это сделал сам Заганос, то это не может не навевать на странные мысли. Зачем он занимался лечением лично? Разве в турецком лагере больше нет лекарей? Заганос хотел лишний раз удостовериться во всем, что произошло с Луи в самых безобразных подробностях? Не похоже, чтобы Заганос наслаждался его болью… Скорее, он ему сопереживал… Но это совсем не то, на что мог рассчитывать Луи в турецком лагере. Возможно, он просто во всем изначально ошибался…       Они воюют уже столь длительное время, вон генерала Берута не узнать, он так изменился, словно стал совсем другим человеком… А Заганос не виделся Луи таким беспощадным монстром, может потому, что испытывать нечто такое к «спасителю» вполне нормально… Но Луи так не хотелось менять своих изначальных убеждений, ведь они единственное, что у него оставалось. − Вам удобно? – Заганос старался вести себя наиболее непосредственно. – Можно вас попросить не стесняться нас так? Мы ведь здесь все мужчины, и вы ранены, поэтому нуждаетесь в нашей помощи. − Кажется, вы путаете. Я не просил вас меня спасать, не просил приносить сюда, и я совсем не жду от вас никакой помощи. Она мне в тягость. Вы не в состоянии это принять, султан Заганос? − Это вы не в состоянии принять необходимую вам помощь из-за ваших предубеждений по поводу нас! − Все мы здесь те, кто мы есть, не более того… Хотите сказать, что я заблуждаюсь по поводу вас? Заганос, у меня до сих пор перед глазами тот пожар, вы уничтожили мою страну, приговорили моего императора к смерти (полагаю, Махмут выполнял ваш приказ, впрочем, никому другому он и не служит), наши люди не жалкие, от такого, что сейчас творится у любого бы сдали нервы. Я не виню тех, наших людей, что утратили рассудок, и у меня нет права обижаться. То, что я не смог реализовать мой план легло непомерным грузом вины на мои плечи.       Я должен был за все ответить, должен был принять надлежащее наказание за совершенные мной преступления. Должен был сгореть в том пожаре с моими людьми. Зачем вы помешали, нарушили естественный порядок вещей, сложившийся на любой войне? Врагов не принято щадить, их используют и убивают. Только так и никак иначе. Если вы хотите меня использовать, то я должен знать, как именно. И прошу, скажите, что в самом конце подарите мне безболезненную смерть… Простите, что смею просить вас о подобном, мне не причитающимся милосердии.       Услышав всё это, Заганос едва мог сдерживать себя. Гнев подступал к горлу слишком скоро, всё внутри заставляло ему подчиниться. Но Луи, каким же жалким и несчастным он сейчас выглядел, его глаза были…снова полны слез. На этот раз он их не прятал, а его просьба была такой … невероятно искренней, а поэтому еще более обреченной. − Министр Луи… Мне правда жаль, что дошло до такого. Но я, пожалуй, накажу вас, и надеюсь, так вы всё сразу поймете и запомните. Насколько мне известно – у вас всегда была отличная память. – Махмут-паша в безусловном ужасе посмотрел на султана: «Накажу?! Что это значит, черт тебя дери?? Заганос!» − Махмут явно был само негодование, он почти готов был накинуться на Заганоса. Нет, пока Махмут здесь, он не позволит никогда и ни за что случиться чему-то подобному! Они же … только чудом вытащили беднягу с того света! Луи еще не мог отвечать ни за свои слова, ни даже за совершенные поступки. Что же Заганос такое несет? Какое вообще может быть «наказание?» Махмуту казалось, что если хрупкие конечности Луи неаккуратно сжать, то можно попросту их сломать. Но столь заметная и очевидная реакция Махмута не шла ни в какое сравнение с реакцией самого Луи! В оцепенении, Луи виновато закрыл глаза. Его дрожь была заметна невооружённым взглядом. − Простите, простите меня… − Луи шептал это, потому, что говорить громче просто не мог. Его губы едва шевелились, а вкрадчивый голос то и дело прерывался. Конечно, Заганос не был готов ни к чему подобному. Он понял, что ужасно оплошал, ведь говоря про наказание имел в виду вовсе не насилие. Заганос хотел лишь, чтобы Луи понял, что здесь даже наказания будут совсем иного рода. Но теперь, видя беднягу в таком состоянии былая задумка превратилась в личный кошмар султана. «Слишком рано так себя с ним вести! ...» − Прости, Вирджилио! Просто, умоляю, выслушай. Я не имел в виду боль, я хотел лишь… − Заганос взял дрожащие руки министра, обхватывая их своими. Луи, казалось, не в состоянии был больше это выносить, он замолчал заметно насупившись, стараясь абстрагироваться от происходящего вокруг, ведь он уже привык делать так, в том, полуразрушенном здании. Не всегда выходило, насильники не готовы были его простить, а уж тем более оставить в покое. Но он не прекращал надеяться, что это хотя бы способно смягчить их гнев.       Белые полосы бинтов мягко облегали почти все его тело, в рубашке, надетой поверх не было особенной необходимости, только Заганос решил, что Луи хотел, чтобы она всё же была. Ему было явно в тягость их «особое внимание к его ранам».       Как же долго это продлилось? Заганос и не думал прекращать говорить, только… Луи понял, что сознание от него уплывает, он слишком устал; почему для него всё никак не закончиться? Он, конечно, небезгрешен, но это … уже давно перешло все возможные грани, стало почти абсурдом, ему ведь и без того достаточно отомстили, разве это нет? Заганос поверить не мог что какая-то простая «шутка» вроде той, которой он обмолвился вызовет именную такую реакцию у министра Луи.       Правда, Луи был особенно уязвим в тот момент, но даже так, несмотря на все старания, установить более-менее адекватный контакт Заганосу, к его огромному прискорбию, так и не удалось. Султан словно нарочно сделал всё, чтобы стало еще хуже. Вот только, это было практически неизбежно, но Заганос всё равно слишком сильно переживал за свою, совершенную ошибку.       И вот, Луи снова без сознания и снова в его руках как безвольная игрушка. Заганос аккуратно уложил Луи поудобней на кровать. − Заганос! – не выдержал-таки Махмут, в его восклицании заметно было осуждение. − Просто скажи мне в чем я ошибся. Как мне быть? Исправить чужие преступления мне не под силу, тут хоть бы в собственных разобраться. * . − Думаешь, я ужасный человек? − … Нет, это совсем не так… − Но ты не уверен. − Заганос не мог принять неудобную для себя реальность. Все его мысли так или иначе, но возвращались к Луи. – Я оставил Вирджилио там, совсем одного. − За ним присматривают, тебе не о чем переживать. − Я не могу не думать о нем. Почему я тогда только сказал ему это? Полагаю, я для него, и правда, чудовище, тем более, это его собственные слова… − Заганос, разве ты не предвидел что-то подобное? − Не предвидел… До этого я бы никогда бы не поверил, что способен вести себя как полный идиот. − Хе, не похоже на тебя. Такая реакция… − Скажи, ты тоже меня ненавидишь? − Ох, неожиданный, конечно, вопрос. Мы же разве на одной стороне? − Ответить мне честно «да» или «нет». − Я тебя не ненавижу. Да и зачем мне это? Я и сам ничуть тебя не лучше… Мы все так глубоко во всем этом погрязли… − Если я … скажу, что хочу, чтобы Луи меня простил, то… Думаешь заполучить его прощение так уж нереально для меня? − … − Махмут уныло молчал, он словно сдерживал себя, но всё же он начал немного холодно и отстранено: − Думаю если формулировать это для себя таким образом, а уж тем более для него, то … тогда у тебя не будет не единого шанса.       Впрочем, есть один вариант. Многое будет зависеть от исполнения. Главное, просто … он должен поверить в то, что сейчас ты изменился и не преследуешь никакой корысти, а хочешь, наконец, всё наладить, устранить этот ужасный, творящийся повсюду хаос. Но тебе придется принять на себя ответственность за … − Я готов на всё! Вообще на всё! А он... Я вот только сейчас понял, что оказывается совсем не в состоянии выносить его слез. Насколько же ему сейчас больно?!… Я, несмотря на все мои мед.навыки всё равно затрудняюсь, а если честно, то боюсь это представить! − Обезболивающие будут ему помогать. А ты, я уверен, больше не скажешь ничего из той, особенно «запретной» темы. Так ты сможешь хотя бы нормально с ним общаться. Но может… Лучше не рисковать? Министр Луи сейчас крайне уязвим, неудивительно: он весьма чувствителен ко всему что происходит, особенно что, как полагает, касается его лично. Но уверен − это весьма большой перечень. − Недоговаривать, а может лгать? − Я … сказал ему правду, из-за меня ему стало ужасно больно… Мне теперь так стыдно… Твоя вспыльчивость его добила. Причем, я уверен ты всегда себя отлично контролируешь. Министр Луи особенный человек для тебя? Прости за такой вопрос… Но мне, правда, хотелось бы знать. − Хочу его спасти без какой-то значимой для себя причины. В это так сложно поверить? Надо обязательно испытывать нечто особенное к человеку, чтобы просто захотеть ему помочь? Ты ведь сам готов был когда-то жизнью рисковать ради своих друзей, знакомых…даже тех, кто этого был недостоин. − Заганос, это совсем не то же самое! − У меня другое мнение на этот счет. − Ты просто хочешь всё отрицать. Министр Луи не сможет тебе поверить. Да ты … и сам не желаешь искренности. Может министр Луи и сильно пострадал, ослаб, но его проницательность с ним так и осталась, что ты будешь делать с ней? Зачем хочешь всё усложнить? − А ты просто предлагаешь признаться ему в своих чувствах! Так запросто прийти и сказать?! Да у него многочисленные раны по всему телу, останутся глубокие шрамы на всю оставшуюся жизнь, а внутренности, лучше ему об этом пока вообще не знать, благо сильное обезболивающее не подводит. Он чудом выжил, условия в которых его содержали были неприемлемыми. Открытые раны, большая вероятность получить серьезное заражение крови в творящейся там антисанитарии. Я сделал для него всё, что мог… Мне жаль: последствия будут ужасными. Он это и сам скоро поймет, если уже обо всем не догадался. Но я не позволю ему больше страдать, есть лекарства, способные избавить от боли пусть и лишь на время; я этим занимаюсь, может удастся придумать для него что получше. − Ты … отличный доктор. – Прозвучало как невольная насмешка. − А что еще я могу? − Когда я вошел..видел, что ты делал. Пытался его обнять, но зачем? То, как ты себя с ним ведешь! Чем бы ты себя не оправдывал, это недопустимо, наверное, поэтому он уверен, что мы с ним .. просто играем. − Но я не имел в виду ничего такого… Ты не видел его там… − Может именно поэтому тебе стоит сохранять с ним приемлемую для него дистанцию? Когда ему станет лучше, тогда… − Лучше?! Хех, даже если его тело придет в норму, то возможно лучше ему так и не станет, как тебе такой вариант развития событий? Как по мне, он самый реальный из всех возможных, хоть и неприятный. − Тем более, ты же всё и без меня прекрасно понимаешь… − Это вовсе не то, что я хотел бы от тебя услышать, Махмут-паша. − Тогда, тебе стоило быть конкретней. − Пожалуй ты прав, прости. − Когда перед ним будешь извиняться, придумай что-нибудь получше. – Махмут, наконец, смог себе позволить улыбнуться. − Ты прав. Главное, чтобы моя попытка извиниться не вызвала у Вирджилио ещё большую ненависть. Кажется, он меня и без того едва переносит. Нет, конечно, лгу, − совсем не переносит. − Может просто министр Луи очень тебя боится? − Это как раз не исключает ненависть, возможно, она у него и появилась по причине страха. Я и не заметил, когда всё успело зайти настолько далеко. Мне надо было быть милосердней…       В любом случае, сейчас говорить о подобном просто бессмысленно. Надо придумать как убедить Вирджилио в моих благих намерениях… В которых, я теперь, правда, и сам до конца не уверен. Я так поступил с ним, хотя и надеялся всё сделать в лучшем виде. Мне даже стыдно вспоминать о столь бессмысленной ошибке. Мечтая заполучить его доверие, я лишь в очередной раз настроил его против себя. И сейчас я точно уже не смогу .. ничего исправить.