Равновесие

      В детстве Мирабель казалась магией способность мамы создавать прически и прочесывать запутанные пряди её дочерей. Мама и подстригала их тоже, не позволяя той же Мирабель стать маленькой, заросшей обезьянкой. Постепенно девушке этой магии удалось обучиться.       В основном, Мирабель тренировалась на отце и на Антонио, постепенно став весьма искусной. Теперь её допускали к своим волосам Луиза, Долорес, Камило и, иногда, даже кто-то из взрослого поколения.       В общем, Мирабель знала своё дело. Вот только отчего-то замерла с расческой и ножницами в руках позади стула с Бруно и никак не находила в себе смелости прикоснуться к темным, спутанным волнам волос. Не сказать, что от них как-то ароматно пахло (уж точно не как от Изабеллы) или они казались волшебно мягкими, просто Мирабель ощущала некую интимность момента. Она знала, что от профессиональных привычных движений не останется и следа.       Мирабель смущенно поджала губы, потом пнула себя мысленно и, наконец, отложила ножницы, чтобы сначала расчесать копну волос дяди. Касита, подобно самому преданному щенку, подтолкнула по полу ещё одну плошку с водой.       – Спасибо, Касита, я как-то даже не подумала, – смочив зубчики гребня (мелкого, будет не очень приятно, зато эффективно), девушка мягко прикоснулась пальцами к боковой стороне головы Бруно, чуть поворачивая её в нужную сторону. Под подушечками ощущались живое тепло кожи и суховатое прикосновение кончиков чужих волос. Сразу захотелось вплестись пальцами в локоны, помассажировать голову, пройтись ногтями. Услышать довольный вздох.       Услышать довольный вздох.       – Ох, – Бруно всего передернуло, но не в отвращении или страхе. Можно было легко увидеть мурашки на участке бледной кожи под воротом пончо. К дяде никто не прикасался так долго, что любое прикосновение порождало яркую реакцию.       И эта маленькая искра, томный вздох зажгли настоящий пожар в сердце Мирабель. Она чуть не выронила гребень, желая закопаться обеими руками в непослушные волны, почесывая, как самого любимого в мире домашнего питомца.       Любимого.       Мирабель моргнула и с удивлением обнаружила свои короткие пальцы глубоко в темных локонах, корябающих к вящему удовольствию дяди ногтями кожу головы. Бруно пытался скрыть все свои очаровательные реакции, но мурашки продолжали бегать по шее, он слегка дрожал и почти не дышал, видимо, чтобы не издавать лишних звуков.       А Мирабель очень хотела услышать. Но вовремя себя остановила, и вместо того, чтобы продолжать пытать дядюшку, она мягко прошлась пальцами сквозь спутанные пряди. Следом за пальцами пошел смоченный водой гребень, помогавший разбить колтуны и немного распрямить волосы для удобства дальнейшей стрижки.       Они оба молчали, но это была неплохая тишина. Всё равно говорить было особо не о чем, кроме произошедшего в башне. А может это и был лучший момент? Не надо прятать глаза, можно говорить всё без прикрас, опасений и неловкости. Может, это расслабит их обоих? Сделает тему не столь… мрачной?       Мирабель решила рискнуть.       – Дядя Бруно? Может, поговорим о том, что произошло в пещере Предсказаний? Знаю, я хотела, чтобы мы поговорили позже, но… – гребень постоянно застревал в колтунах, и Мирабель старалась не дергать волосы, а разбирать каждый спутанный локон. Без согласия Бруно она не будет продолжать этот разговор, слишком долго мужчина оставался неуслышанным.       Когда прошло уже несколько долгих секунд в молчании, девушка уже собиралась бросить свою затею, посчитав, что всё-таки дядя не хотел бы пока разговаривать об этом. Но…       – Я не уверен, что стоит… – Бруно не успел договорить, Касита не очень сильно, но подкинула его стул вверх, привлекая внимание и останавливая фразу на половине. Мирабель отдернула руки, чтобы зубчики гребня не поцарапали дядю, а тот в свою очередь схватился за края стула, лишь бы не упасть.       – Касита! Ты что делаешь? – обычно дом не вмешивался в разговоры членов семьи, лишь помогал и дополнял. Это было странным.       Причина вскрылась без прямого ответа. На первом этаже послышались шаги и голоса Долорес с Антонио, вернувшихся домой. Если Бруно и Мирабель пока хотели хотя бы попытаться оставить происходящее в тайне, поговорить сейчас не получится.       Бруно повернулся к племяннице, вопросительно изгибая брови. И насколько же по-новому смотрелось всё-таки его лицо без щетины. Такое открытое, яркое, молодое, был хорошо виден изгиб его губ и мадригальского подбородка, как у дедушки. Пусть для разговора на тему видений требовались слова, но здесь Мирабель с Бруно обошлись без них. Когда Долорес в доме, стоило максимально держать рот на замке. По крайней мере, в деле, касавшемся такого темного секрета.       Вернувшаяся тишина в комнате, прерываемая шуршанием гребня по волосам, а после пощелкиваниями ножниц была уже не столь уютной. Они более не были одни в доме, их мирок снова расширился до размеров Каситы, Энканто и всего мира, перестав сосредотачиваться в маленькой и совсем не волшебной комнатке Мирабель.       Раньше у девушки никогда не было желания отстраниться от семьи, поставить хотя бы тонкую ширму. Но сейчас… сейчас она бы с удовольствием спряталась за такой и дядю Бруно с собой забрала, потому что видела, что ему тоже неуютно с заново обретенными родственниками. Они оба очень любили членов «ля фамилия Мадригаль», и тем не менее… Им было в разы спокойнее в компании друг друга. Потому что между ними было понимание, которого, как бы ни хотели, не смогли бы достичь ни её родители, ни его мама. А ведь именно родители являлись их самыми близкими родственниками.       К концу недолгой стрижки глаза у Мирабель снова были печальными. Приход Долорес с Антонио и резкое уничтожение почти интимной и спокойной обстановки между ней и Бруно, удивительно сильно повлияли на её настроение. Хотелось пойти и покричать на кого-нибудь, может, чашку разбить или порвать старую тряпку.

      Почему бы тебе не наловить в коробочку сверчков и не оставить в комнате Долорес?

      Мирабель склонила голову набок, осматривая свою работу на задней части волос. А ведь действительно? Если она оставит сверчков, то Долорес будет занята их стрекотом и не будет лезть в чужие дела. Мирабель сможет поговорить с дядей, не опасаясь лишних ушей. А одна бессонная ночь никого не убьет.       Задумчиво-грустная девушка обошла стул и встала прямо перед Бруно, обводя взглядом только оставшиеся неподстриженными передние пряди, покручивая их в пальцах. Кончики и здесь довольно сухие, потрескавшиеся.       – Мирабель? – тихо позвал Бруно, и вновь взгляды похожих пар карих глаз сошлись. Дядя был обеспокоен и снова нервничал, бегал взглядом по лицу Мирабель и сжимал руки под новым пончо. Занервничала и Мирабель. О чем она только что думала? И так… спокойно, так обыденно! Сверчки – это была бы настоящая пытка для Долорес, особенно, если бы их удалось запрятать достаточно хорошо. И что это была за мысль «одна бессонная ночь никого не убьет»?       Нет, не убьет, конечно, но с каких пор Мирабель стала желать кому-то из родных зла? Она даже не пакостничала никогда, стараясь показать себя только с лучшей стороны. Да и максимумом её плохих желаний было покрасить розы Изабеллы в какой-нибудь некрасивый цвет. И старшая сестра издевалась над ней. Долорес же просто… была самой собой. Очень любопытной и неспособной контролировать силу сверхчувствительного слуха.       Мирабель постаралась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и лишь вынудила очки сползти по поднявшемуся носу. Девушка попыталась смешным напряжением лицевых мышц поднять их повыше, но безуспешно. Ей на помощь пришли с недавних пор излюбленные большие ладони с подергивающимися нервно пальцами и шершавыми подушечками. Бруно выглядел так, словно занимался чем-то очень скрупулезным и точечным. Словно опасался что-то не так сделать своими большими и неловкими руками. И действительно, пожалуй, двумя ладонями он бы мог полностью обнять её лицо, а будь его пальцы чуть длиннее – так и всю голову.       Вместо этого Бруно лишь очень аккуратно сдвинул очки выше на переносицу и медленно убрал руки: в карих глазах царили неуверенность и немой вопрос. Всё ли в порядке? Не нарушил ли он какого-то правила? Можно ли ему было так сделать?       Мирабель начинала подозревать, что следом за обидами на Бруно за его предсказания, следом за страхом, пришло и то, через что проходила сама девушка. Любые небольшие ошибки становились достоянием, становились поводом для выговора или читавшейся на лице фразой «Ах, опять этот Бруно!» («Ах, опять эта Мирабель!»).       Ну уж нет! Такие мысли были невыносимы. Мирабель, желая эгоистично сделать приятно себе и вместе с тем подарить дяде немного уверенности, схватилась за его ладони (выронив при этом влажный гребень и ножницы, но даже не услышав удара их о пол) и притянула обратно к своему лицу, заставляя прижаться к теплой, мягкой коже. А потом улыбнулась совершенно искренне, что Бруно мог теперь не только увидеть, но и почувствовать.       Бруно удивленно заморгал, потянулся убрать руки, но Мирабель держала крепко, и он сдался, даже провел подушечками по скулам. Кожа была мягкой, пусть и не такой идеальной, как у Изабеллы. А ему и не надо более идеальной, потому что для него Мирабель – идеальна. Со всеми своими маленькими неидеальностями.       Бруно Мадригаль красиво улыбался. Жаль, что он сам об этом не догадывался.       – Мне осталось подстричь немного передние пряди, и тебе можно хоть сейчас жениться! – Мирабель произнесла это так уверенно и весело, что последовавший укол холодной иглы в груди стал полной неожиданностью. На такого дядю Бруно могут действительно засмотреться женщины из деревни: он выглядел опрятно, молодо, уверенно в своем новом образе.       Девушка снова мысленно себя пнула. Бруно давно должен был жениться, он был достоин счастья, любви, семьи и наследников. И даже сейчас ещё было не поздно всё это получить. Мирабель не имела права… Лучше не заканчивать эту мысль.       Лучше закончить стрижку.       Бруно смущенно почесал затылок, ему было приятно слышать такое от Мирабель, но никакой уверенности в своей привлекательности для других он не приобрел. Или не совсем так – отчего-то он не сомневался в искренности слов племянницы, её впечатления от него и оценки. Просто Мирабель всегда видела то, чего другие не замечали. Вот в чем была разница между ними.       Бруно видел то, что другие не могли, даже если бы захотели.       Мирабель видела то, что другие могли бы увидеть, но не хотели.       Девушка наклонилась к полу, чтобы поднять свои инструменты, и Бруно задержал взгляд инстинктивно на разошедшихся в стороны волосах, открывших вид на загорелую шею, не идеально длинную, но чарующе привлекательную, и на небольшой участок чуть более бледной спины в разрезе испорченной блузки (красный платок остался где-то у входа в комнату).       Он пообещал себе напомнить ей после стрижки.       А пока он медленно моргнул, заставляя мгновение затянуться. В своих видениях Бруно иногда заглядывал довольно далеко. Он видел, докуда дойдет технический прогресс людей. Видел и телевидение, и маленькие телефоны, и города, горящие ночью ярче, чем днем.       И он чувствовал себя пойманной в паутину букашкой. Наверное, именно так себя чувствовал Паулитто, когда смотрел на заворожившую его лодыжку под едва приподнятой юбкой тети, забывшей, что она связана с ним кровью. Наверное, Паулитто тоже подумал в тот момент «Ах, если бы?»       Ах, если бы только они оба забыли про это.       Мгновение прошло, защелкали снова ножницы, и Бруно закрыл глаза, потому что небольшие отрезанные прядки падали прямо на лицо, позже смахиваемые нежными пальчиками Мирабель.       Он, конечно, забыл ей напомнить. Это сделал Антонио, прибежавший в комнату, когда крысы рассказали ему, что Мирабель решила подстричь дядю. Бруно же поспешил удалиться, пока девушка отвлечена. Он научился двигаться бесшумно и быстро, когда того требовала ситуация.       Взглянув вниз с перил второго этажа, Бруно увидел Долорес: милое личико, огромные глаза, розовые губы, постоянно словно немного надутые. Долорес была куколкой. А ещё Бруно привык за долгие годы жизни за стенами думать о ней, как об опасности.       Они смотрели друг на друга недолго, какую-то секунду или две, после чего оба неловко улыбнулись.       – Тебе идет, дядя Бруно! – девушка даже похлопала в ладоши.       Бруно начал чесать щеку, поймал себя на этом и быстро убрал руку, словно ошпарился. А после молча исчез в глубинах дома. Именно взгляд на Долорес, на её огромные глаза и торчащие ушки, заставил Бруно закрепиться в одном решении.       Он пока не будет ничего рассказывать Мирабель. Ему нужно узнать больше.