Равновесие

      Дядя Бруно всегда был «страшилкой» их семьи. Им пугали всех детей, даже тех, что были постарше и успели по-настоящему запомнить странного родственника, предсказывающего будущее. Чаще всего, темное и страшное, включавшее смерть, потерю или непогоду.       Долорес он предсказал несчастье в любви, его слова, нервные и грустные, выжглись в её памяти. До сих пор она могла с легкостью вернуться в тот момент, а ведь столько лет уже прошло!       Когда дядя Бруно впервые появился перед семьей после крушения Каситы и поисков Мирабель, Долорес подумала: «Он совсем не изменился». И потом сама же себя одернула. Действительно, внешне, что Бруно в её воспоминаниях двенадцатилетней давности, что Бруно, стоявший в разломанном проеме двери их имения – одно лицо. Разные глаза, однако. Пусть дядя всегда был странноватым и не являлся самым уравновешенным членом семьи, он умел быть серьезным, быть довольным жизнью, быть не пугающим и не дергающимся от нервов. Он изменился за десять лет и остался прежним одновременно. Не постарел, просто сошел с ума, пожалуй.       И на это никто не обращал стоящего внимания. Кроме Мирабель. Она порхала вокруг дяди, с ней он не дергался, не бросался (теперь уже, сначала бывало) солью, не бил по дереву и себе по голове, не надевал ведро. С ней он становился нормальным. Прежним. И Долорес могла поклясться, что она слышала странный звук, то ли вздох, то ли стон, а потом едва различимое пыхтение. И всё это – из комнаты Мирабель. Очень интересно! Любопытно и необычно.       Долорес хотела узнать больше. И легче было начать с Мирабель, потому что от взгляда Бруно, брошенного сверху вниз через перила, у девушки ледяные мурашки побежали. Он даже без капюшона и гробовой музыки, накладываемой воображением, выглядел жутковато. Что-то было в его карих глазах холодное.       Это никак не помешало Долорес в очередной раз засунуть нос не в своё дело. Она просто сказала себе, что будет осторожна и не станет специально провоцировать Бруно. А уж милая ромашка Мирабель точно ей ничего не сделает, если даже простила несдержанность за тем самым ужином. Долорес всё ещё было немного стыдно, но всё так закружилось впоследствии, что даже извиниться было некогда. И сейчас это казалось несвоевременным и лишним.       Что-то внутри спросило, действительно ли бывает поздно для искреннего извинения, но Долорес отмахнулась от этого голоса разума (сердца?). Она вообще была хороша в том, чтобы игнорировать хотя бы внутренний беспорядок, если на внешние звуки повлиять не получалось.       Поэтому в комнату Мирабель Долорес впорхнула бодрой птичкой вовсе не для принесения запоздалых извинений. За то, что она собиралась устроить в ближайшем будущем, ей всё равно придется снова извиняться. Ведь никто не любит, чтобы лезли в его дела, а дар сделал это второй натурой Долорес.       Да и интересно было расслышать все оттенки странной связи Бруно и Мирабель, двух, пусть это и жестоко, изгоев семьи Мадригаль.       – Привет, Мирабель, это ты так преобразила дядюшку Бруно? – Долорес прошла легким пружинящим шагом до окна в комнате и там оперлась бедрами о комод.       Мирабель не отрывала взгляда от непослушных волос Антонио, который тоже едва ли в своем возрасте мог усидеть на месте. Она, конечно, услышала кузину и заметила чужое присутствие, но поприветствовала Долорес лишь кивком. Последняя однако не сдавалась.       – Кто бы знал, что под щетиной и слишком длинными волосами прятался сердцеед, м? – девушка говорила в своем привычном легкомысленном тоне. Это обычно настраивало людей вокруг на дружелюбный тон.       В то же время глаза Долорес оставались напряженно внимательными, уловив и поджавшиеся губы кузины и легчайший румянец и… злую складочку между бровей?       Девушка склонила голову набок. А после уловила шорох. Она называла этот звук «крыса в стене». Но теперь-то ей было понятно, что это не крыса. Это один взрослый Мадригаль.       Долорес специально чуть напрягла слух, чего обычно не делала, и… вот оно: тихое дыхание, шуршание одежды, скрип досок под прикосновением тяжелой дядюшкиной руки. Девушке казалось, что она даже могла бы сказать, где точно находился Бруно в тот момент.       У этих двоих была какая-то ненормально крепкая связь. К тому же когда Мирабель всё-таки подняла взгляд, то её глаза напомнили глаза Бруно несколько минут назад. Настороженные и лишенные почти полностью привычного тепла. Желание извиниться за прошлые прегрешения стало очень сильным, но вместо этого Долорес лишь улыбнулась:       – И из Антонио, который скоро сам превратится в дикого тигра, ты тоже сможешь сделать человека, я уверена, – это должно было прозвучать, как шутка, доброе поддразнивание. Антонио, широко улыбнувшись, уже приготовил по-детски остроумный ответ, но…       – Он и так человек. Не бабайка, не ядовитый паук, не забавная зверушка, – голос Мирабель всегда был ярким, полным эмоций. Только обычно эти эмоции были всё-таки хорошими. Такой тон Долорес слышала у сестры лишь один раз.       Когда она обвиняла бабушку Альму в исчезновении волшебства. Её боль и обида, и желание быть услышанной переливались через край и принимали форму слов.       Антонио удивленно затих, а Долорес моментально подняла раскрытые ладони к груди в знак мира.       – Конечно. Просто глупо выразилась, – «извини» жгло язык, но почему-то Долорес так и не сказала это важное слово.       – Тебе почему-то в этой семье единственной разрешено болтать без умолку, – теперь в голос Мирабель пришла и злость, и это было в разы ненормальнее, чем странно крепкая связь, которую Долорес пыталась расследовать.       Мирабель никогда не злилась, не кричала, не топала ногами, даже не пыхтела, сдерживая внутреннее возмущение. Всем в семье казалось, что у неё только два состояния: в основном, веселье и иногда грусть.       Она была из семьи Мадригаль, так что первое было неудивительным.       Она была из семьи Мадригаль и не имела дара, так что второе тоже было естественным.       Но злость? Какое-то темное чувство, наполнившее тенями сморщенный лоб и подселившиеся холодные искры в радужку карих глаз.       – Мирабель? – пискнул со своего места Антонио, и девушка лишь жестко повернула его голову в нужную сторону. Отчего-то сочетание заточенных ножниц и странно ведущей себя кузины вызвало неприятное волнение в животе Долорес.       – Долорес, если ты хотела что-то помимо попытки сунуть нос в мои дела, снова, то сейчас самое время начать говорить по сути, – Мирабель отсекла очередную прядочку и взглянула на сестру из-под широких бровей.       Что-то здесь было не так. Мирабель не говорила так с Бруно, или с кем-либо за обедом. И Долорес никогда не была у неё на таком плохом счету. Или…       Шорох за стеной. И сердцебиения. Единственное сердце, остававшееся спокойным, билось в груди Мирабель.       Крупицы соли посыпались по деревянному настилу за стеной. Дядя Бруно отгонял зло. Вот только, где оно пряталось?       *       – Извини, – это сказала вовсе не Долорес, а Мирабель, опустив руки и голову. – Не знаю, что на меня нашло.       И девушка действительно выглядела пристыженной и растерянной, сжимая в руках гребень с ножницами. Но главное – Мирабель не просто выглядела так, она и ощущала стыд и непонимание. Даже разговор с бабушкой не наполнял её такой горькой злостью, как один лишь взгляд на невинное личико Долорес. Обманчиво невинное, ведь Мирабель попросту знала причину пребывания кузины в её комнате. Она хотела вынюхать про неё и Бруно, пришла закидывать удочки.

Она может стать опасной.

      Долорес уже была опасной. Всегда такой была, на самом деле. Разбалтывала все секреты. Даже по-настоящему страшные. Секреты, способные стать концом для Мирабель.       Поэтому чувство обиды и злости не удивило Мирабель, как и ощущение предательства. Её поразил тот факт, что она выразила всё это в столь резкой и холодной форме.

Она заслужила.

      Заслужила. Но что поделать, они – семья, а в семье надо уметь прощать из любви к своим близким. Просто раньше это не было так тяжело.       – Пожалуйста, не задевай дядю Бруно, он достаточно уже натерпелся от такого отношения к нему семьи. Он заслужил большего, – Мирабель вернулась к стрижке, но даже движение её пальцев было каким-то грустным. Мирабель больше всего расстраивала несправедливость по отношению к дяде. Разве недостаточно он уже страдал?       – Конечно, – чирикнула в привычной для неё манере Долорес. – Мне стоит лучше подбирать слова. Я, пожалуй, пойду.       И кузина исчезла из комнаты так же быстро, как и появилась в ней. Только тяжелый призрак её присутствия остался у окна.       Через пару минут молчания не выдержал Антонио, развернувшись к сестре прямо вместе со стулом.       – Мирабель? Что-то случилось?       Один взгляд этих огромных, ещё по-детски чистых глаз, и Мирабель растаяла. Вот кто никогда не делал ей никакого зла и дарил только хорошие эмоции. Помимо единственного момента в этот его день рождения, когда укол зависти всё-таки настиг девушку, и она даже пожелала любимому тигренку не получить дар. О чем бесконечно жалела, уж Антонио точно ни в чем не виноват.       И сейчас Мирабель не совладала с собой и притянула мальчика к себе в крепкие и теплые объятья.       – Ничего не случилось, просто я немного устала, вот и разозлилась на Долорес.       – Вы точно не поссорились? – Антонио чуть свел брови домиком, и это стало очередной стрелой прямо в сердце.       – Конечно, нет! С чего бы мне с ней ссориться? Мы же близкие подруги и любим друг друга, – уже по тому, как зачастила Мирабель, стала ясна её неискренность. Но Антонио был ребенком, и ничего не стоило его обмануть.       Чего не скажешь о все ещё затаившемся за стеной Бруно. Долорес могла, сосредоточившись, услышать его и из кухни, но Мирабель никакими способностями не обладала.       *       В стенах новой Каситы не успели образоваться трещины. Но Бруно даже без подглядывания мог с легкостью найти в этом потустороннем мире любую из комнат. Он и не пытался смотреть, он собирался слушать. И неважно даже, распознает ли гостя из-за стены Долорес, главное, что Мирабель не поймет. А Бруно надо было узнать как можно больше о том, как произошедшее в башне повлияло на его дорогую племянницу.       Он хотел помочь ей, не собирался бросать её одну – против всего мира, как в прошлый раз. Да, тогда Бруно сумел дать ей предсказание, но дальше просто отпустил в свободное плавание. Теперь в нем росло разочарование от самого себя и стыд. В конце концов, разве не ему стоило быть умнее, опытнее, быть защитой и опорой?       Бруно часто забывал, что он являлся старшим мужчиной из рода Мадригаль (можно было бы посчитать мужей сестер, но в них не было этой одаренной – проклятой – крови). У него, в конце концов, никогда не было отца, а воспитание оставляло желать лучшего. И всё же… и всё же.       Мирабель сорвалась, она злилась и ожесточалась.       Бруно помнил двух Мирабель: маленькую крошку в больших очках и милых платьях, всю кругленькую и сладкую, и добрую, и веселую, и безмятежно смотрящую в будущее… до рокового дня рождения; низкорослую и всё ещё круглолицую девушку с той же копной кудрей, всё с теми же очками, той же смуглой кожей, но взгляд в будущее превратился в решительный и приземленный.       Дайте Мирабель задание, и она выполнит его, израсходовав все силы, лишь бы получить похвалу от семьи. От бабушки.       В этом она отличалась от Бруно. Бруно было больно и обидно от отторжения семьи, но в глубине души он всегда знал, что не виноват в таком отношении к себе. Кому, как не ему, лучше всего понимать дар предвидения? Понимать, что это вовсе не проклятия, а лишь изображения, запечатленные в судьбе каждого человека и иного живого существа? В день его ухода из семьи Бруно впервые понял – иногда лучше не делать ничего. Даже если вся душа требует помочь, сделать что-нибудь.       О, Бруно так хотел помочь Мирабель, она была его любимой племянницей, пусть так и неправильно говорить. Девочка с детства не боялась странного дядю, иногда ходила по пятам, ведь ей нравилось его пончо. Это доверие и отсутствие неприязни останавливали Бруно от того, чтобы заглянуть в будущее Мирабель. Хотя однажды он это сделал и до просьбы матери.       Он даже рассказал о видении девочке за несколько дней до её пятого дня рождения.       – Мирабель, ты – особенная, ты же знаешь это? – они тогда сидели во дворе, с кухни доносились звуки приготовления ужина, теплое солнце искренне пыталось подарить Бруно хотя бы капельку загара, но весь его забирала на себя Мирабель. Она была очаровательна в светло-желтом платье и цветами в волосах – подарком от Изабеллы.       – Конечно, дядя Бруно, – мигом ответила тогда Мирабель, поправляя очки, к которым тогда ещё не успела привыкнуть. – Я же из семьи Мадригаль! Мы все здесь особенные!       Бруно сжал пальцы на колене, чтобы не показывать нервов. Говорить или нет? Он почти отказался от этой идеи, а потом подумал – к черту!       – Я имею в виду не это. Мирабель, – сердце у него в груди так сильно билось, что кровь зашумела в ушах. Ничего такого уж ужасного он говорить не собирался, однако даже на хорошее предсказание иногда реагировали странно. А тут… хорошим его назвать тоже нельзя было. – Я хотел бы, чтобы ты запомнила. В будущем…       Девочка неожиданно захлопала в ладоши так радостно и громко, что испугался уже Бруно, удивленно моргнув.       – Ты посмотрел моё будущее! Уже все получали от тебя видения, а я нет, – Мирабель надулась, как будто вообще не знала, что именно чаще всего предсказывал её дядя. Не успел Бруно отреагировать на это, как подвижное круглое личико сменило эмоцию на едва сдерживаемое ожидание. – Ну же, говори, скорее, дядя!       – В будущем… бабушка может тебя ругать… часто, – всё его видение состояло из недовольных лиц матери и этого ледянящего душу взгляда Альмы Мадригаль, который она любила направлять на тех родственников, что как-то её расстроили. Причины Бруно не увидел, да и представить не мог, что же сможет сделать такого (и не один раз!) Мирабель, чтобы заслужить всё это.       Пусть Бруно ещё не закончил говорить, он не смог сразу же продолжить, потому что Мирабель расстроилась. Это было видно в её увеличенных стеклами очков глазах, в опущенных уголках губ. Стоило до конца осознать выражение лица племянницы, как слова сами собой потекли потоком.       – Но ты должна помнить, что ты – самая особенная из нашей семьи. Неважно, что будет говорить бабушка, я хочу, чтобы ты каждый раз вспоминала мои слова. Будет твой дар малым или большим, полезным или не очень, ты – чудо всех Мадригаль. Запомнишь это?       Мирабель всхлипнула, и Бруно поджал плечи к ушам от того, что всё повторялось, повторялось, черт…!       – Хорошо, дядя, – она по-детски утерла лицо тыльной частью ладони и сжала эту ручку в кулак. Решительная. Беззащитная, но сильная. – Раз ты так говоришь.       Из дома позвали помогать накрывать на стол, и Мирабель соскочила первая. Бруно готовился смотреть ей в след, но произошло другое. Девочка уверенно развернулась на босых пятках и потянула его за руку за собой. И даже не это запомнилось лучше всего.       – Ты тоже самый особенный, дядя Бруно. Будем самыми особенными вместе! Не забывай, и я тоже не забуду!       Забыла ли Мирабель тот разговор полностью, или какие-то отголоски всё-таки остались, когда даже сам Бруно постепенно стал лишь призраком, состоявшим из обрывков детских песочных воспоминаний и чужих слов? Скорее всего, забыла. Но, возможно, помнила главный посыл, ради которого Бруно и открыл рот в тот день.       Она действительно была самой особенной. Отсутствие дара, считалось в семье, делало её «обычной», но Бруно с этим не соглашался. Ей просто не нужен был дар, чтобы помогать людям. Зачем ей печенье, если сердце лечит одна её улыбка? Зачем ей способность выращивать цветы, если весь мир становится чуть ярче, если она рядом? Зачем ей мускулы и рост Луизы, если её внутренняя сила способна строить и рушить дома? Нет, Мирабель справлялась без всего этого.       И раз уж дар Бруно вернулся вместе со всеми остальными, надо было просто набраться храбрости и всё-таки заглянуть в будущее ещё раз. Помочь. Подставить плечо.       Потому что, о, святая Дева, мужчина подозревал, что зло захотело пустить корни в душе Мирабель. Пока не очень заметно, но ощутимо. И Бруно собирался вспомнить, что он тоже «самый особенный».       Дверь в башню закрылась со зловещим стуком, огромные песочные часы продолжали бесконечно отсчитывать время.       Выйдя вместе с Антонио во двор, потому что тот захотел познакомить её с парой каких-то очень красивых оцелотов, Мирабель успела подумать, что, как минимум, до вечера приключения стоит отложить, как и любые серьезные разговоры.       – О, дядя Бруно колдует, – Антонио одной рукой подзывал к себе хищных кошек, а другой указывал на башню. Она светилась знакомым изумрудным цветом.