Равновесие

      Тело Мирабель было таким приятно теплым и тяжелым, что Бруно не захотел двигаться, вставать, делать хоть что-то. Он лишь отреагировал на слова племянницы, судорожно прошептанные ему в шею. И силой одной лишь мысли захлопнул дверь в башню снова прямо перед лицами ошарашенных родственников, не отрывавших взгляда от зеленого стекла на полу.       – Бруно! – послышался недовольный голос Альмы, после дернулась ручка, и призыв повторился.       Но Мирабель попросила закрыть дверь, и Бруно сделал это. Несмотря на усталость и ломоту во всем теле, он всё ещё идеально контролировал пространство своей «комнаты». Где-то за спиной успокаивающе сыпался песок, где-то впереди за дверью просила открыть дверь мать и сестры, за этими голосами другие обсуждали изображение на стекле.       Какофония звуков стихала, стоило только сосредоточиться на Мирабель. Она уже обнимала его пару раз, но никогда их контакт не был настолько… тесным. Сила земли притягивала её к нему, вжимала каждым мягким изгибом.       Его руки инстинктивно обхватили её поперек спины: испорченная блузка сменилась на нежно-желтую, расшитую зелеными, свежими листьями, и в ней уже не было дыр (от чего Бруно почувствовал странный укол разочарования). Чтобы почувствовать голую кожу, не имеющий сил сопротивляться своим сиюминутным желаниям сейчас, он скользнул медленно, устало по сбитой спине, по лопаткам и коснулся обнаженных плеч чуть выше острых локтей.       Там, где их кожа соприкасалась, рождалось даже не тепло – жар. Казалось, если поддержать контакт совсем недолго, уже останутся следы.       Бруно вернул руки на спину, чтобы обнять перепуганную, дрожащую Мирабель крепче. Пусть он был худым, но ему всё ещё удавалось создать подобие кокона из своих рук и крыльев пончо вокруг племянницы.       Несколько минут они ничего не говорили: дышали друг другом, впитывали тепло друг друга, и ловили эти мгновения, как драгоценные песчинки, падающие с верхней части песочных часов.       Наличие рубашки и пончо на Бруно, блузки – на Мирабель, не мешали им обоим прочувствовать карту тела: мягкие холмы груди, ухабы слишком выдающихся ребер, твердую равнину живота. Их ноги сплелись, широкая, многослойная юбка накрыла обоих. Они пытались укрыться в едином пространстве хотя бы ненадолго. И то, что это дарило новые ощущение… приятный, пусть и пугающий бонус.       – Ты в порядке? – наконец, прошептала очень тихо Мирабель, не двигаясь и продолжая выдыхать теплые потоки воздуха в шею дяде и на его острые ключицы, раскрывшиеся в вороте пончо и свободной рубашки. Её плечи горели там, где их коснулись чужие руки, а сердце колотилось так, что Бруно этого не заметил лишь потому, что его сердце билось ничуть не спокойнее.       – Что со мной может случиться? – не очень уверенно фыркнул в ответ дядя, но нервные пальцы предали владельца, сильнее вцепившись в ткань светло-желтой блузки.       Видимо, это заставило Мирабель приподнять кудрявую голову: очки на лице перекосило, глаза были припухшие и красные от пролитых до этого слез – в общем, выглядела девушка даже немного забавно. Вот только Бруно было не до смеха. Их лица оказались так близко, что если и он приподнимет голову с песка, то они смогут столкнуться носами.       Пожалуй, и хорошо было, что у него почти не осталось сил двигаться. Спуск по лестнице отнял последнее. Бруно не доверял своему обезумевшему сердцу в тот момент. И колдовские глаза Мирабель, полные заботы о нем, лишь заставляли снова проецировать свои волнительные мысли на сериал из далекого будущего, подсмотренный в паре видений в юности.       Когда ты ощущаешь желание поцеловать друг друга у персонажей даже через экран, их взгляды сами собой опускаются на губы, их дыхание ускоряется, их зрачки расширяются, и волоски на теле встают дыбом от невидимых молний, которые сверкают между ними.       В тот момент наплевать на всё. Это кажется божественным провидением.       Бруно даже забыл, что у него всё лицо было в крови. Об этом напомнил металлический вкус на языке, которым инстинктивно мужчина обвел верхнюю губу.       Чуть сморщенное выражение на лице дяди, заставило Мирабель едва-едва улыбнуться.       – Устал? – иногда, стоило девушке взвалить на себя слишком много для удовольствия бабушки, у неё самой могла пойти кровь носом или закружиться голова. Сейчас, полностью прочувствовав дыхание Бруно, его сердцебиение и живое тепло, немного крови воспринималось гораздо легче.       В ответ на это мужчина лишь кивнул. Он так устал.       – Бруно? – теперь в голосе Альмы не было злости, шока и металлических ноток. Она звучала искренне обеспокоенной, и сердце сына не могло никак не отреагировать на это. В конце концов, мать оставалась матерью. И Бруно очень сильно её любил.       Он хотел приподняться, для чего уперся обеими руками в песок под собой (мышцы дрожали, ощущались тяжелыми, но слушались), но Мирабель неожиданно снова прижалась к нему, притулив кудрявую голову под голым теперь подбородком, вызывая щекотку. Бруно хихикнул, и никаких сил не нужно было, чтобы понять, как вытянулись лица родственников, прижавшихся сейчас к двери и пытавшихся разобраться, что там творилось – за ней.       Смех, улыбки и хихикание было уделом кого угодно, но не Бруно Мадригаль. Этот искренний, счастливый звук не сочетался со сгорбленным, заросшим, худым великаном, в которого он превратился, когда стал взрослым. Но сочетался или нет, а Бруно весь съежился и покрепче схватился за Мирабель, чтобы та не двигалась и не создавала ещё больше щекотки.       Он дождался, пока девушка догадалась снова поднять лицо, и жестами показал, что собирается их переместить. Долорес из-за двери могла расслышать шорох песка, пыхтение Бруно и недовольное бормотание Мирабель, вцепившейся в дядю, как обезьянка. Наконец, звуки стихли под дверью.       – Бруно? – ещё раз попробовала Альма, прикоснувшись к холодной двери, на которой было искусно вырезано лицо её сына, молодого, но отчего-то сурового и величественного. Управляющий временем, наверное, и не мог выглядеть по-другому.       Её мальчик смотрел на мать, как бог будет смотреть на грешников во время Страшного суда. Почему раньше Альма не замечала, как разнилась эта дверь с другими? Или она не была такой изначальной, а стала со временем? Изображения росли вместе с детьми, преображались.       И вот такой был результат для её единственного сына.       Не осуждение, но холодная отчужденность деревянного взора. Бессердечность, как у самого времени. Бруно мог быть таким, когда рассказывал свои предсказания, но у него было теплое и нежное сердце. Альма часто смела забывать про это. Но даже будучи ужасной матерью, видя откровенные следы страдания своего ребенка, она не могла не отреагировать.       А что может показывать боль более явственно, чем кровь?       – Да, мама? – голос раздался прямо из-за двери, совсем близко. Долорес, как и в случае со стеной, могла бы показать точную точку, где находилась сейчас голова дяди.       Бруно действительно переместился. Он кое-как сел, а после переполз к двери, облокачиваясь на неё спиной. Мирабель устроилась у него на коленях, продолжая прижиматься, пусть теперь она и осела ниже, и кончики её кудрей больше не щекотали шею. Теперь её щека прижималась к его груди, а ухо улавливало каждый толчок крови в сердце.       Мирабель перестала дрожать, расслабилась, только руки не опускала, как и Бруно продолжал её обнимать за талию. Она была такой маленькой в его руках, и тепло её тела походило на чашку горячего кофе в пасмурный день.       – Ты в порядке? – тот же вопрос, что задала Мирабель, но совершенно разные ощущения. Одна любовь, но разные оттенки. И насколько же иногда были важны незаметные на первый взгляд грани.       – С каких пор её начало это волновать, – пробурчала очень недовольно Мирабель, пытаясь поправить очки без рук – тыкаясь носом по зеленому пончо. Бруно чуть нахмурился от такой фразы, но успокаивающе провел пальцами по боку девушки. Он сам не злился на мать. Тяжело сохранять в себе злость и обиду в течение стольких лет. Это для Мирабель всё было свежим.       – Да, – Бруно неожиданно вздохнул, почувствовав, что короткий заряд бодрости от «кофе»-Мирабель истек. – Просто решил попробовать кое-что новое. Вдохновился Изабеллой, – неловкий смешок был очень далеко от искреннего короткого хихикания минуту назад. – Извините, что напугал.       – Ты не обязан извиняться! – прошипела снова со своего места на его коленях Мирабель, и тут уже она заслужила долгий и удивленный взгляд от Бруно. Девушка не смотрела на него, только в какую-то точку на его груди, кривя аккуратный носик и сжимая пальцы, как кошачьи когти.       Долорес наверняка слышала все её реплики. Здесь песок не мог их заглушить.       – Не мог бы ты… – продолжала Альма, – выйти к нам? Обсудить то, что ты увидел, и… как ты это увидел?       Бруно прикусил нижнюю губу. Хотелось бы ему обсуждать свои видения и снова увидеть отторжение на лице родных? Нет. Но мама – единственная, кто мог ему помочь понять видение из прошлого. Тем более, осторожность и искреннее беспокойство (Бруно надеялся, что о нем) в голосе любимой матери тоже подталкивали к определенному выбору.       – Ладно.       *       С трудом, но семья переместилась в столовую. Бруно едва передвигал ногами, а Мирабель не хотела от него отходить. Тем не менее, они оказались за столом: в его больших руках дымилась чашка с кофе, во рту расцветал вкус печенья Джульетты, а другая сестра на удивление заботливо стирала с его лица кровь.       Как будто всем вокруг действительно было не всё равно.       Конечно, Бруно видел и знакомый призрак страха перед его предсказаниями, но все держали себя в руках при нем. Что уже было большим прогрессом.       На столе перед большой семьей лежало предсказание. Даже Антонио на него посмотрел, хотя ему и не стоило. И все понимали, что когда-нибудь Бруно придется заговорить, но давали ему время, чтобы выпить пару глотков кофе и очистить лицо до приемлемого состояния.       – Ты побрился, дядя, я даже сначала не заметил. Тебе идет! – решил немного разрядить обстановку Камило, на мгновение перевоплощаясь в дядю с его новой внешностью, видимо, так ему легче было запоминать изменения для последующих «игр». Тут и другие заметили отсутствие щетины и чуть прореженные волосы, отчего последние лучше лежали на голове и меньше путались.       Пеппа обхватила его влажными руками, повернула голову в одну сторону, в другую, а потом над ней ненадолго появилась радуга.       – И вправду настоящий красавчик, – женщина широко улыбнулась и убрала последние следы крови. Феликс приобнял жену со спины и насмешливым голосом спросил:       – Мне начинать ревновать?       И все рассмеялись, потому что разве эта мысль не была абсурдной? Только Мирабель и Бруно, не сговариваясь, улыбнулись как-то кривовато и неуверенно. Словно не поняли шутку.       Половина кружки опустела, и Бруно понял, что больше не мог тянуть с разговором. Настала пора быть смелым и взрослым. Ведь на этот раз, если бежать, придется бежать по-настоящему, а был ли он к этому готов?       – Ну… – Бруно побарабанил нервно пальцами по столешнице, приподнял уже было кулак, чтобы по нему ударить, но медленно опустил обратно. Ладно. Просто нужно было высказать всё и сразу. С некоторыми пропусками. – Развитие дара Изабеллы заставило меня подумать о том, что я тоже до конца не знаю, на что способен. Я заглядываю в будущее, да, могу заглядывать на сотню лет вперед, а возможно, и ещё дальше, просто не пробовал. Но я подумал, могу посмотреть и… в прошлое. Мой дар – это не совсем предсказывание будущего. Это способность видеть сквозь время. Неважно, смотрю я вперед или назад. Но признаюсь, в прошлое смотреть в разы тяжелее.       Все смотрели на него огромными глазами. Даже Мирабель. И Бруно, замолчавший на мгновение, от нервов забегал глазами и почесал затылок. Но продолжил.       – Ну и… я увидел… многое. Но главное, – Бруно осторожно, словно опасался, что его резкие движения испугают родственников, протянул большую ладонь к предсказанию и коснулся края. – Увидел это. Смерть отца и преследователей. И именно преследователи отразились здесь, на стекле. Ну… или их тела.       Альма выглядела бледной, но решительной, остальные же никогда не видели вживую историю, которую рассказывала мать или бабушка, а потому рассматривали изображение с большим энтузиазмом. Неожиданно Джульетта встрепенулась.       – Ох, я помню! Ты говорил, что задаешь вопросы перед ритуалом. Если хочешь увидеть что-то конкретное.       Бруно шокировано уставился на сестру, заставив последнюю смутиться.       – Ты помнишь… – это воистину удивляло. Бруно сказал об этом очень давно, ещё в их с сестрами детстве.       – О да, я тоже вспомнила. Мы тогда ещё попросили увидеть, сколько у нас будет детей, – закивала активно Пеппа.       Бруно почувствовал болезненный укол в сердце, после которого по телу разлилось тепло. Его сестры сохранили воспоминания о нем, пронесли через годы жизни и не выкинули, когда он из этой жизни исчез на десять лет.       Остальные переглянулись, узнав небольшой секрет работы чужой способности.       – Ты ещё тогда сказал, что их будет шесть, но не знаешь, сколько у кого, – рассмеялась Джульетта, и Бруно смутился. Будучи сам ребенком, он не мог додуматься, что нужно просто задать два вопроса отдельно, а не спрашивать у мира, сколько детей будет у Джульетты и Пеппы? Конечно, на зелени стекла высветилось шесть маленьких теней. И ровно ноль информации о том, кто чей.       – Какой вопрос ты задал на этот раз, дядя Бруно? – тихо поинтересовалась Мирабель сбоку, и Бруно на секунду посмотрел на неё. Она уже не выглядела настолько перепуганной, насколько была в башне, но совсем легкая печать беспокойства осталась на кругленьком личике. Бруно очень хотел стереть эту печать, прикоснуться, но вместо этого просто ответил, глядя в яркие-карие глаза:       – Я спросил… Как мне защитить тех, кого я люблю.       Наблюдать за преображением чужого взгляда было чарующим зрелищем. Удивление сменилось пониманием, а потом снова удивлением, вопросом, смущением. А потом Мирабель опустила глаза, покраснев. Бруно тогда отвел взгляд тоже.       Если Мирабель зациклилась на слове «люблю», то другие отметили слово «защитить».       – Ты увидел какую-то опасность в будущем? – обеспокоенно спросила Альма, сжимая руки между собой и бегая взглядом от изображения к лицу сына и обратно. И вот снова, всего на мгновение, но по толпе родственников пробежал этот взгляд.       Какое проклятье на этот раз выскажет Бруно?       – Нет, то будущее, которое я увидел, было удивительно красивым, – Бруно улыбнулся, когда у него перед глазами встало видение у реки. Мирабель словно зазывала в новую жизнь. Таким образом, он не соврал родне, но и не сказал всей правды. – У меня есть предчувствия, но ничего больше. Поэтому пока я не хотел бы… накликивать беду, – он дернул плечом и шумно отхлебнул уже остывающий кофе.       Почти у всех окружающих хватило такта выглядеть пристыженными явным намеком в словах Бруно.       – Ты собираешься искать это место? – Альма выглядела странно неуверенной, словно даже призраки людей, заточенные в зеленое стекло, могли как-то навредить её сыну сквозь годы. Как навредили его отцу и её мужу.       – Да. Схожу завтра. Сегодня я даже поужинать вряд ли смогу, – кофе и печенье Джульетты помогало, но не могло восстановить все потерянные за обряд силы. Бруно потер переносицу, прошелся пальцами по непривычно гладкой коже щек и вздохнул.       – У тебя вообще есть своя спальня, дядя Бруно? – уточнила Мирабель, потому что сама не заметила нигде прохода в его башне, где могла бы прятаться ещё одна комнатка или хотя бы кровать.       – Ага, у него есть. Просто он не любит там спать, – выдала с потрохами брата Пепа. – Ему там одиноко.       Сказала и сама расстроилась, над ней нависла серая тучка, плача редкими каплями дождя. Бруно вскинул руки, собираясь сказать, что диван его вполне устраивает, хотя и сам знал, что спать там можно, только когда остальные уже разошлись по своим комнатам, иначе Касита была слишком яркой и шумной, но его речь так и осталась невысказанной.       Мирабель вскочила из-за стола, схватила предсказание и дядю заодно под локоть и объявила:       – Итак, я пойду укладывать дядюшку спать. Какая у него любимая сказка?       – О, ты будешь разочарована, Мирабель, но Бруно не любил сказки, – фыркнула Джульетта.       – Он среди нас умный, – закивала Пеппа. – Ему нравился Камарго с его «Эпической поэмой о Святом Игнатие Лойоле». Впрочем, под неё действительно очень легко засыпать.       Это даже звучало скучно, несмотря на слово «эпическая», отчего Бруно ещё больше смутился. Пока его сестры отключались буквально на второй странице книги (они выбирали по очереди, и мама обязательно читала им перед сном), сам мальчик мог слушать мать часами.       Она даже не ругалась на него тогда, просто продолжала читать. Всё равно девочки не поняли бы, чего их лишили.       – Поняла! Всем спокойной ночи! – и это было сказано ещё до ужина, когда не село солнце. Касита по дороге передала ей старенькую книжку в обычной кожаной обложке и желтыми страницами. Бруно послушно перебирал ногами следом.       Они снова оказались в башне, но…       – Ты не представляешь, как я сейчас молюсь о том, чтобы твоя спальня оказалась не на вершине башни, – Мирабель даже зажмурилась и сложила руки в молитвенном жесте вокруг книги, показывая всю силу своей молитвы. На самом деле, она, конечно, просто хотела расслабить дядю после морально тяжелого разговора. Ей и самой надо было много переварить, но это можно сделать после того, как уставший Бруно заснет.       Цели своей она добилась, Бруно фыркнул смешливо.       – На этот раз твои молитвы услышаны. Нам направо, – и действительно практически незаметно в стене прятался ход в небольшое пространство без окон, занятое большой кроватью и маленьким шкафчиком. Больше ничего не было.       Ну… была кровать, и с этим можно было работать.       – Ладно. Итак, раздевайся и ложись под одеяло, я сбегаю к Касите за свечой и вернусь, – она посмотрела строго, чтобы Бруно и не подумал сопротивляться, а сама убежала. И потому что ей действительно была нужна свеча для чтения, и потому что хотела дать дяде залезть в кровать без её предательски любопытных глаз.       Вернувшись через пять минут, она увидела весьма непривычную картину – Бруно на кровати. Его одежда была аккуратно сложена на единственной тумбочке, а сама большая кровать показалась меньше, чем поначалу, когда на ней устроился дядя. Мирабель даже застыла на входе на мгновение, но потом заставила себя перестать быть странной и прошла вглубь помещения.       – Не против, если я присяду на край кровати? А то у тебя тут нет стула… – было бы невежливо бухаться на постель без разрешения. Хорошо, что неровный свет свечи мешал разглядеть растущий румянец на щеках.       Зато как хорошо он подсвечивал лицо Бруно, мягкие волны его волос и силуэт тела под одеялом.       Ох.       – Конечно, – Бруно было неуютно. Не потому что он не хотел, чтобы всё это происходило, а потому что это всё было очень… непривычным.       Мирабель опустила сначала на кровать книгу, потом сама аккуратно устроилась на краю и поставила подсвечник на специальную маленькую полочку у спинки кровати. Её теплый свет вряд ли помешает Бруно заснуть. Ей никогда не мешал.       – Итак… ты сейчас закрываешь глазки, дядя Бруно, и я буду читать. Столько, сколько тебе потребуется, чтобы уснуть, – Мирабель улыбнулась ему, поправила очки и приблизила книгу к лицу, чтобы лучше видеть. – «Я хочу, чтобы Небеса предоставили мне возможность проявить себя перед всеми…».