Равновесие

      Голос у Мирабель почти охрип к тому моменту, когда она стала уверена, что дядюшка заснул. Тетя Пеппа не обманула: даже в своем загнанном состоянии Бруно слушал до последнего. Она успела прочесть около полусотни страниц тяжелого слога старого писателя (какого года это произведение?), и только после этого дыхание у дяди выровнялось, а тело полностью расслабилось. Мирабель прочла ещё одну страницу на всякий пожарный и отложила с облегченным вздохом книгу на пол.       От свечи остался небольшой огарок, дававший с каждой минутой всё меньше света, но его ещё было достаточно, чтобы разглядеть расслабленный профиль на подушке.       – Да уж, дядя Бруно, даже Антонио легче уложить спать, – с улыбкой, полной нежности прошептала Мирабель. Это была полная правда, девушка обычно не успевала рассказать до конца сказку, а мальчишка уже сопел. А тут… Тем не менее, Мирабель была абсолютно собой довольна. Даже несмотря на саднящее от напряжения горло.       Мирабель хотела подняться с постели, правда. Она была голодная и с удовольствием присоединилась бы к ужину, но… альков, в котором стояла кровать, так уютно освещался догорающей свечой…       Оранжевый свет падал на подушки, на помолодевшее во сне лицо, заставляло незаметные днем ресницы отбрасывать длинные тени на худые щеки. Мирабель не могла оторвать взгляда. Огонек порождал и причудливые тени, змеящиеся по бледной коже. Их хотелось поймать руками. Губами. Отследить их движение от висков и до острого подбородка.       Она осторожно сдвинулась на постели, чтобы прилечь рядом и опустить голову на подушку тоже. От этого свеча дрогнула, и тени задвигались активнее. Дразнили, нашептывали свои соблазнительные речи громче.       Словно она – Ева, а перед ней во всем цвету стояло Дерево познания Добра и Зла. И до поры до времени подобно той же Еве Мирабель лишь любовалась.       Здесь, в башне Бруно, где время могло застыть и даже побежать назад, где везде был лишь песок и полутьма, и полчища крыс – совсем другой мир. Здесь существовала та самая тонкая ширма между семьей и ними. Здесь даже Долорес не смогла бы услышать их. Так прекрасно.       Свой Райский сад на Земле. И не нужны изящные птицы, яркое солнце и ароматы цветов. Мирабель улыбнулась своим мыслям. Богохульным, но разве это не удел каждого юного ума – прогибать мир под себя? Заставлять его вертеться и меняться?       Но самое главное. Они могли быть в этом саду одни, как Адам и Ева. И никого, кто бы унижал их, обижал, от кого нужно было бы защищаться. Родственники исправлялись, они старались, и только поэтому Мирабель не хотелось убежать навсегда. Просто было невероятно приятно осознавать, что было место, где она чувствовала эту уединенность. Защищенность от внешнего и весьма жестокого мира.       Тетя Пеппа сказала, что дядя Бруно не любил одиночество, а потому не ночевал здесь. Но теперь он не будет один. Никогда больше.

Прикоснись.

      Ох, она очень хотела это сделать. Чем дольше она смотрела, тем сильнее наполнялось жаром тело. Кончики пальцев подрагивали от фантомного ощущения чужой кожи. Змеи целовали лицо Бруно, его закрытые глаза, укладывались отдохнуть под покрывалом его темных волос с серебряными нитями. Они танцевали и по силуэту его тела под покрывалом, но Мирабель не доставало сил, чтобы посмотреть куда-то, помимо бледного лица.       Всё это казалось жутко неправильным и даже пугающим – вот так наблюдать за спящим человеком. Бруно был беззащитен перед ней сейчас, открытый и расслабленный.

Прикоснись.

      В комнате слышно было только их тихое дыхание. Мирабель пыталась контролировать удары дурного сердца, чтобы его стук не разбудил дядюшку. Она старалась действовать спокойно. Она старалась думать, что время, в общем-то, это лента, бегущая вперед. А значит, всё, что бы они ни сделали, будет предначертано богом и судьбой. Разве нет? Разве могут они сделать что-то, чего не было бы в замысле бога? Вряд ли.

Прикоснись.

      Свеча догорала, её огонек шалил, и совсем скоро комната погрузится в темноту. Так не пойдет. Мирабель подалась вперед всем телом. Между ними всё ещё оставалось пространство, но до кожи уже долетало тепло тела Бруно.

Его сны так тяжелы, Мирабель. Ты можешь их облегчить.

      Сейчас дяде вряд ли что-то успело присниться, но Мирабель не сомневалась, что такие уставшие глаза не могут быть от здорового сна.       – Что же ты видишь в своих снах, дядя Бруно? – прошептала девушка с настоящим сожалением в голосе. – Сколько из твоих снов – кошмары?       Мгновение, и в неверном свете свечи появилась ещё одна змея. Мирабель прикоснулась к локону темных волос так легко, как не коснулось бы крыло бабочки. Она не хотела будить дядю. Хотела лишь…       Кончики её пальцев прошлись следом за тенью, скользнувшей от кончика брови до щеки, утонувшей в подушке. Потом вернулись на глубокую морщинку между бровями и провели едва заметную линию до кончика носа. Замерли над приоткрытыми губами, ловя теплое дыхание кожей.       Мирабель даже не заметила, как у неё закружилась от волнения голова. Тени-змеи с чужого лица переместились прямо в низ её живота, танцуя мапале, разжигая неизведанный огонь, грозивший сжечь дотла неподготовленное тело. Горло не только саднило от долгого чтения, но и отчаянно пересохло.       Пальцы так и не рисковали сдвинуться, пока вместо ровного дыхания не случился более глубокий вдох и более протяжный выдох. Мирабель не испугалась чужого пробуждения, как должна была бы. Голос внутри неё сказал

Работает.

      И она видела, как Бруно глубже погрузился в сон. Даже глаза под веками перестали двигаться. Пальцы опустились ниже, провели по гладкой полоске кожи над верхней губой, остановились любопытно на небольшой ямке прямо посерединке и обвели губы полностью. В этих губах даже не было ничего особенного, они не были настолько большими и пухлыми, как у дяди Феликса, или, наоборот, узкими и аристократичными, как у отца. Совершенно обычные, но до чего притягательные.       Короткие и тоже совершенно обычные пальцы Мирабель, не похожие на идеальные длинные пальчики Изабеллы, обхватили с невероятной нежностью оголенный от щетины подбородок (девушка не держала бы с такой осторожностью даже новорожденного цыпленка), погладили и прошлись выше по линии челюсти. Мирабель словно хотела запомнить это лицо кожей, каждую морщинку.       Не рискнув по-настоящему прикоснуться к приоткрытым губам, девушка опустила ладонь ниже, проведя буквально одним пальцем по беззащитной шее, по выдающемуся вперед кадыку и остановившись в ямке между ключиц. Там можно было почувствовать пульс, спокойный и размеренный.       Учитывая, что заснул Бруно совсем недавно, Мирабель отчего-то казалось, что он воспринимал происходящее с ним, просто не осознавал.       «Я могла бы подарить ему что-нибудь приятное для его снов», – подумала она тогда.

Ты могла бы.

       Зная, что после хорошего дня чаще снятся хорошие сны, Мирабель погладила дядю по шее чуть увереннее, чем до этого, позволила руке скользнуть сбоку под волосы, слегка почесывая загривок. С учетом видения Бруно, наверняка, приснятся кошмары, стоит ей уйти. Она хотела защитить его, как он защищал её все эти годы (и продолжал это делать).       «Что мне сделать?» – подумала она тогда.

Ты знаешь.

      Она знала.       ***       Голос Мирабель был так приятен слуху, что Бруно долго сопротивлялся сну. Он знал эту книгу почти наизусть, но она открывалась по-новому, прочтенная племянницей. Пока глаза ещё могли оставаться открытыми, Бруно любовался её трогательным профилем и отблесками огня в очках.       Потом – только её голосом, струящимся из темноты, подсвеченной оранжевым.       Потом не было ничего. Пока что-то не пришло.       Как и в любом сне, ощущения были неясными. Бруно боялся, что несмотря на усталость, к нему опять придут кошмары, но на их месте были лишь теплые лучи солнца, целующие ему лицо.       Приятно.       Он даже вздохнул от удовольствия. Давно его сны не были такими… спокойными. Обычно в них клубилась темнота, пронизанная зеленью видений. Самых страшных. Тех, о которых он никому не говорил. Тех, которые приходили, когда Бруно не задавал конкретных вопросов и просто смотрел.       Иногда ему попадались сериалы о любви. Их приходилось хватать руками и запоминать с усилием, со скрипом.       Иногда ему попадались разложение и смерть. Они задерживались сами.       Сегодня не было никаких видений и воспоминаний. Просто ощущения.       Тепло солнечных лучей опустилось на шею, пустило тепло по току пульса одним лишь прикосновением к ключицам, а после согрело и загривок. Ох.       Бруно лениво приоткрыл глаза, как приоткрывает их разнеженный на солнце кот. Кажется, солнце было закатным, всё ещё теплым, но такого оранжево-красного цвета. Перед его глазами, так близко, стояло лицо Мирабель, утопленное в тенях. Но, несмотря на движение темноты по её нежным чертам, её огромные любящие глаза не позволяли испугаться.       Тени поглощали мир, солнце постепенно гасло, и Бруно слышал, как оно шипит, заходя за горизонт.       – Тебе снится прекрасный сон, дядя Бруно, – послышался поверх этого шипения шепот Мирабель. Её голос, её лицо, её тепло сделали темноту совсем нестрашной. Если она здесь, то не будет никаких кошмаров.       Да. Такой прекрасный сон.       Она улыбнулась, и он едва улыбнулся ей в ответ. А потом он почувствовал на лице её теплое дыхание, почувствовал её маленькую руку на своей шее, большой палец поглаживал подбородок. Тьма окутала их, но Бруно больше не боялся. Он знал, что в этой темноте встретит её. И она озарит весь мир светом.       Их губы соприкоснулись мягко и медленно. И не будь это сон, Бруно обязательно бы сделал что-нибудь иное. Но сны – это сны. Даже Бог не карает за них. В них ты можешь любить. В них ты можешь дышать в полную силу. В них ты можешь жить без оглядки.       Мирабель чуть склонила голову, и теперь всё сошлось идеально. Он не казался себе неловким, она не казалась слишком хрупкой. Поцелуй был медленным и неумелым касанием губ. И всё-таки они сплелись дыханием, и разве может быть интимнее вещь в этом мире, нежели разделенное на двоих дыхание?       Тело было слишком тяжелым, чтобы Бруно попытался поймать ускользающее видение, но он мог в той же медленной и блистательной агонии обхватить нижнюю губу Мирабель своими, почувствовать её вкус, её мягкость и нежность. Она же в ответ поцеловала его в уголок, а после в каждый закрывшийся глаз.       – Прекрасный сон.       Её прикосновение медленно исчезло.       Бруно был согласен. Чудесное видение.       *       Мирабель призраком выскользнула из башни. Солнце только начало садиться, семья ещё не села есть. Она, незамеченная, спустилась на первый этаж и добралась до двора, не издав ни единого звука. Касита в этом помогла тоже, убирая из-под ног скрипучие половицы.       Её путь лежал на вершину холма.       Энканто был полон счастливых семей, предпочитавших ужинать вместе, оттого вокруг не было ни единой живой души, способной разглядеть, как ярко горели круглые щеки или как слезы собирались в карих глазах.       Она села прямо в траву, не пожалев смятой ещё на постели у Бруно юбки. Из её груди вырвался звук, средний между рыданием и смехом.       Свет закатного солнца был очень похож на свет потухающей свечи. И как же Мирабель надеялась в тот момент, что горящее над горизонтом солнце сожжет след поцелуя на её губах, слезы, смех, а главное – чувства в бешено колотящемся сердце.

Нет, глупышка Мирабель. Пусть лучше мир сгорит.

Это будет красиво. Как и твоя любовь.