Равновесие

      Мирабель знала, что её скоро найдут, поэтому даже не попыталась затаиться. Не теперь, когда рыдания вырывались из груди безостановочно, а мешающие очки были отброшены куда-то в сторону в траву. Для Долорес всё это, наверное, подобно оглушающему грому, но сейчас девушка не могла думать о других.       Она думала о себе.       Внутри уже затикали часы, отсчитывающие время до её обнаружения. И в зависимости от того, кто прибежит на холм, Мирабель либо отмахнется, либо попытается поговорить.       А пока… Легко было бы предположить, что рыдала она из-за чего-то ужасного. И отчасти это было правдой. Ей никто никогда напрямую не говорил, что целовать своих родных дядь – это неправильно, она просто знала это. Чмокнуть в щеку от радости или на эмоциях – нестрашно. То, что сделала она, уже серьезно.       В башне Бруно всё казалось не таким. Мирабель словно попала в совсем другой мир, где нельзя сделать ошибку, где нельзя быть осмеянной или виноватой. Она чувствовала себя там свободной. Поэтому посмела поцеловать. А главное – поэтому рискнула прочувствовать этот момент до самого дна души, до кончиков пальцев на ногах. Рискнула запомнить чужой вкус и мягкость, и взгляд сонных счастливых глаз.       Она разрешила себе мысль.       Как было бы замечательно засыпать и просыпаться так каждый день.       Но ничего из этого не будет, не так ли? Покинув Каситу и пропитывая юбку соком раздавленных травинок, Мирабель это осознавала, но так не хотела принимать, отчего и рыдала столь горько.       Можно было бы вечно прятаться в башне, но разве это будет отличаться от заточения Бруно в стенах дома? И он, и она слишком любили семью, чтобы вот так поступать. Мирабель запуталась и от этого рыдала ещё сильнее.       Внутренний голос был прав – она не хотела сдаваться. Не хотела достаточно искренне, чтобы её чувства ушли. Зачем? Они её окрыляли, позволяли забыть о собственной неполноценности в полной волшебства семье, делали счастливой, в конце концов. Столько времени Мирабель старалась жить только для других, выкорчевывая эгоизм с корнем, ведь семья Мадригаль служит обществу. Иногда это служение уничтожало служителей, как случилось с Бруно.       Мирабель подняла глаза от коленей, к которым прижалась лицом, и взглянула подслеповато на горящее красным небо. Солнце казалось размытым раскаленным пятном, и от слез эффект становился только сильнее. Девушка судорожно постаралась вдохнуть воздух, выпустила короткое рыдание и встала на колени.       Когда Мирабель была маленькая, бабушка часто настаивала на молитвах. Что постепенно сошло на нет после её пятого дня рождения. Разочаровалась ли Альма в боге или просто не находила времени на него посреди ежедневных забот, кто бы знал. Бог остался в семье просто в более вольной форме. Мирабель видела, как иногда молится мама, как Изабелла клала свежие цветы под старые семейные иконы.       Никто из семьи однако не был слишком набожным. В том числе, Мирабель, привыкшая рассчитывать на себя и на своё терпение. Она не сетовала на бога, не просила у него помощи с работой, не просила вразумить родню. Она не благодарила его за спасение волшебства, не возносила хвалу за то, что сохранил дяде Бруно остатки разума после всех испытаний.       Она знала библию и хорошо помнила основные её части, она носила простой крестик под блузкой, она восклицала «о боже» или «пресвятая Дева Мария», но не знала точных слов молитвы. Мама знала, и тетя Пеппа, и дядя Бруно, наверняка, тоже знал. А она – нет.       И то, о чем она собиралась просить, шло откуда-то из самой глубины.       Ей бы сказать помоги мне забыть, Боже.       Ей бы сказать вырви из моей души все неправильные чувства и мысли, Боже.       Ей бы сказать я не хочу ничего из этого!       Но она помнила про Долорес с её ушами, помнила про её болтливый язык, поэтому говорить собиралась только в мыслях. Но она помнила про чувство всепоглощающего одиночества в огромной семье, беспомощности и обиды, несправедливости, которую Бог никак не пресек.       Но она помнила про золотых бабочек и черных змей в животе, про пойманное губами дыхание, про разбухшее в груди сердце и чувство, о, это прекрасное чувство единения. Счастья. Любви.       Мирабель смотрела на красное небо, словно уже окрашенное в цвет божьего гнева, но решительно сжала руки крепко-крепко в молитвенном жесте.       Я никогда ни о чем не просила у тебя, Боже. Я стерпела всё, что ты навлек на меня, прожила мои самые невинные годы в смирении и трудолюбии. Я готова трудиться всю жизнь, готова мириться со злым отношением других людей. Готова помогать другим.       Но оставь Бруно мне. Оставь его мне! Не отбирай.       Не отбирай.       Пожалуйста.       Сжатые между собой ладони горели, кончики пальцев делились воспоминаниями о бледной коже, по которой бегали совсем недавно. И Мирабель глубоко вдохнула свежий запах травы и аромат цветов.

Думаешь, Бруно не молился Ему?

      Мирабель зажмурилась. Заставила себя опустить руки.       – Изабелла? – шмыгнула носом девушка. За спиной раздался тихий вздох удивления. – Твой запах ни с кем не спутать.       Девушка хихикнула коротко и мелодично, как переливы журчащего ручейка в горах. Но после её красивое лицо вместо улыбки показало обеспокоенность.       – Мирабель? – Изабелла осторожно взяла сестру за руку: как же сильно они отличались друг от друга! Идеальный цветок и маленькая травинка. – Что с тобой происходит? Или…       – Если ты скажешь что-нибудь про Бруно, я тебя стукну, – без обычного запала проговорила Мирабель. Она выглядела поникшей, как завядший бутон. Только на щечках цвели яркие-яркие маки, сдобренные соленой росой.       – Даже если я спрошу, удалось ли тебе уложить его спать? – явно придумала на ходу Изабелла, но даже за это сестра была ей благодарна. Конечно, легче всего было бы снова всё скинуть на Бруно, ведь именно от него Мирабель убежала, чтобы порыдать на холме. Поверхностный ответ не всегда верный однако.       – Мне пришлось прочесть пятьдесят с лишним страниц, но миссия удалась, – говорить о таком легко. Но как поговорить о том, что действительно важно? Что действительно болит и тревожит? И стоит ли вообще.       Они помолчали несколько долгих секунд, просто сидя рядом.       – Знаешь, – неожиданно прервала тишину Изабелла и вовсе не для того, чтобы увести сестру на ужин, – пусть я и опасалась дядю Бруно, но он никогда не предсказывал мне ничего плохого. Наоборот, предсказывая мне хорошую жизнь, он был так рад. Так рад, что в этот раз его предсказание хорошее.       Холеная ладонь прошла над травой, и та потянулась следом за длинными пальцами.       – Мне было тогда… наверное, восемь. Дядя уже едва ли рисковал кому-то что-то предсказывать. И тут – такой сюрприз. Будь у меня побольше силы воли, пожалуй, я бы тоже попыталась его защитить. Но я была глупым подсолнухом, поворачивающимся туда, откуда льется свет.       А свечу в их семье держала бабушка. Конечно. Мирабель была удивлена небольшому откровению сестры, но не перебивала. Это даже как-то помогало забыть, что у неё всё не очень хорошо. Переключиться. К тому же приятно было осознавать, что Бруно возвращал позиции в семье.       – Я хочу сказать, что… – Изабелла посмотрела в глаза сестры, непривычно выглядящие без очков, и слегка улыбнулась. – Я хочу сказать, что ты делаешь хорошее дело. Дядя Бруно заслужил, чтобы кто-то позаботился о нем. Ведь даже если кактус лишить заботы на долгое время, – девушка вырастила маленький-маленький кактус среди травы, едва ли больше пластины ногтя, – лишить его воды и солнечного света… он может выжить. И прожить достаточно долго, чтобы кто-то дал ему зацвести вновь.       Изабелла провела ладонью над своим творением, и кактус принялся расти, а среди сероватых колючек распустились белые цветы.       Мирабель улыбнулась, глядя на это, и громко шмыгнула носом. Ей пришлось сильно нагнуться, чтобы всё разглядеть, но…       – Твои очки, – ползучая лиана аккуратно помахала очками у Мирабель перед носом, и девушка смогла рассмеяться, несмотря на душераздирающее откровение, которое пережила совсем недавно. – Я не буду допытываться у тебя, из-за чего ты плакала или за что решила помолиться так внезапно. Думаю, если ты захочешь, ты сама мне расскажешь. Или Луизе. Или хотя бы маме с папой. Ты помогла мне очень сильно, Мирабель, помогла мне понять себя. Без тебя – не знаю даже, где бы я сейчас была. И какой. Я тебя люблю, сестренка, и всегда поддержу. Прости… – идеальное лицо Изабеллы всё дрогнуло от подкативших слез, которым она не дала воли, – прости за то, как обходилась с тобой. Всё это было ужасно неправильно. И я, наверное, должна буду ещё не раз извиниться.       Мирабель фыркнула немного, стирая с лица мокрые следы.       – С чего ты вдруг решила извиниться? – это было сказано без упрека и злости. Просто из любопытства.       – Подумала, сколько раз ты могла вот так плакать из-за меня, – Изабелла выглядела виноватой. Искренне сожалеющей. И Мирабель не смогла не обнять старшую сестру, прижимаясь к её груди и чувствуя нежные руки на спине.       Совсем не как с Бруно.       Но оно и не должно быть таким. Мирабель решила, что оно не обязано быть таким, как с сестрами, кузенами или родителями.       Потому что она сделает всё, что в её силах, чтобы и в душе Бруно распустились цветы. Как на небольшом кактусе, спрятанном среди травы.       – Уверена, ты ужасно голодна. Идем.       *       Прежде чем появиться на ужине, конечно, Мирабель умылась. И Изабелла даже наколдовала ей красивый венок из цветов, придавший её заплаканному лицу не такой траурный вид. Да и настроение у девушки чуть выровнялось.       Казалось, тело взбунтовалось против неё после пары лет скрытия большей части эмоций. Мирабель всегда позволяла себе показывать лишь радость и веселье, но злость, обида, зависть – они оставались под запретом. Сейчас всё рвалось наружу криком, шипением и слезами.       Мирабель перестала обманываться и разрешила себе чувствовать мир вокруг, как ей того хотелось.       – Я же предупреждала, что сказкой с Бруно не обойдешься, – с такими словами в столовой девушку встретила тетя Пеппа. Видимо, семья решила не расспрашивать её ни о чем, раз началось всё с этого. Мирабель вполне искренне закатила глаза.       – Книга ужасная. Не знаю, бабуля, как ты могла прочесть её больше одного раза, – все рассмеялись. Даже те, кто никогда эту книгу не открывал. Такая семья Мадригаль нравилась Мирабель. С такой семьей было легко и спокойно. – У меня почти затухла свеча, прежде чем дядя заснул.       – Мы заметили, тебя долго не было, – невзначай добавил Камило, и Мирабель могла прочитать у всех немой вопрос в глазах о её нахождении на холме и слезах, но никто не рискнул открыть рот.       Вот и отлично.       – Что поделать. Это не моего милого Антонио укладывать спать, да, тигренок? – девушка подняла на руки кузена и закружила вокруг, отчего её юбки тоже взметнулись цветочным потоком. Смех снова наполнил пространство.       Лишь в середине ужина Мирабель поняла, что предсказания больше не было на столе. Кто-то убрал его, и у девушки было стойкое предположение, что это была бабушка. Никто другой не рискнул бы. А даже если не бабушка, то она точно знала – кто.       Задача поставлена, и Мирабель начала её выполнение. Ужин вышел очень вкусным, можно было потеряться в свежих фруктах, пряном мясе и овощных салатах. Почувствовав себя абсолютно сытой и даже отчасти довольной жизнью (а чего долго стенать, без оптимизма Мирабель бы не выжила, как и если бы не была бойцом), девушка решительно поймала бабушку под локоть, когда небольшое семейное мероприятие закончилось.       – Бабулечка, дорогая… – Мирабель даже не успела не то что закончить – начать мысль, как Альма уже пресекла её, положив мягкую ладонь поверх её.       – Идем со мной.       Они медленно добрались до второго этажа, а после и до комнаты бабушки. Это была ещё одна спальня, выглядевшая совершенно обыденно. Она была намного больше, чем комната Мирабель, но в остальном: кровать, шкафы, стол – всё, как в любом другом доме Энканто. Даже свечи больше не было, что придавало бы волшебства покоям старшей Мадригаль.       Касита подожгла обычные свечи после захода солнца, но они не смогли перебить зеленого свечения предсказания Бруно. Оно лежало прямо на столе, никак не спрятанное.       – Я знаю, что ты хотела спросить про это, – Альма взяла в руки стеклянную пластину и присела на край убранной постели. Мирабель молча устроилась рядом. С минуту две пары похожих карих глаз просто смотрели на силуэты погибших мужчин среди набросков травы. – Думаю, Брунитто захочет найти это место завтра, когда проснется, – женщина тяжело вздохнула, её пальцы чуть подрагивали на кромке стекла. – Ты ведь помнишь, я показала тебе место, где… погиб твой дедушка?       Мирабель молча кивнула. Пусть она и обратилась к бабушке так весело и легко, ей всё ещё тяжело давалось общение с ней. Ради дела – да, но слова шли туго, почти болезненно продирались через горло и сердце.       – Вам придется углубиться в лес. Свеча отбросила преследователей вместе с их лошадьми на сотню шагов назад. Я помню, как сломалось и свалилось дерево под предсмертный крик лошадей. Возможно, это поможет вам найти нужное место.       Альма говорила спокойно, но стоило только поднять глаза на её лицо, как становилось понятно – от спокойствия один лишь тон. Её глаза не отрывались от силуэтов в зелени стекла, её руки дрожали, дыхание с каждой минутой наполнялось гневом.       Она не простила этим людям смерть Педро. Наверное, она не может простить их так же, как Мирабель не может простить семью за боль и одиночество Бруно. Благо, что последнее ещё можно исправить.       Смерть не исправить никак.       Мирабель почти нежно забрала предсказание из рук Альмы, положила себе на колени, чтобы она больше не смотрела на него так. У девушки было слишком большое сердце, она испытывала боль даже за тех, кто когда-то причинял боль ей.       – Мирабель, – Альма подняла на внучку глаза. – Я знаю, что, наверное, ни ты, ни мой Брунитто не сможете до конца меня простить в своем сердце. Но… до конца жизни я буду стараться.       – Дядя Бруно уже тебя простил, бабушка, – в этом Мирабель была уверена. Наверное, через десять лет и девушка уже не будет ощущать всех этих обид и боли, которые свежи в памяти сейчас.       – Спасибо… что ты рядом с ним. Заботишься о нем. Он снова улыбается и смеется, и всё благодаря тебе, Мирабель.       Это было приятно. Приятно, что даже не особо прозорливая бабушка это заметила.       – Мне это в радость.       

Она ещё не знает, насколько в радость.

      Внутренний голос звучал насмешливо и довольно. Но Мирабель не могла не согласиться.       Бабушка потеряла своего сына, сестры – брата, племянники и племянницы – дядю. Но Мирабель его нашла. И теперь он будет принадлежать ей. Даже не Богу. Только ей.       Мирабель улыбнулась, пожелала бабушке спокойной ночи и покинула комнату, унося с собой и предсказание. И лежа в своей кровати она любовалась зеленым отсветом от стекла. Она заснула, и ей приснилось, что они с дядей Бруно снова в куполе из света, и золотая бабочка уводит их в глубь Райского сада, где никто не сможет отыскать две потерявшиеся души.