Равновесие

      Не было в семье Мадригаль человека, который бы так ненавидел спать, как Бруно. В основном, потому что ни у кого больше не было проблем с тем, что они в этих снах видели.       Кроме Бруно. Он ненавидел всё это с раннего детства, но точно не до получения дара. Детское лицо лишь до поры до времени могло скрывать усталость, синяки и мешки, а потому в подростковом возрасте Бруно уже постоянно ходил бледный, с тусклым взглядом невыспавшегося человека.       С возрастом он научился спать даже с кошмарами. А что поделать? Надо было как-то выживать. Проснулся несколько раз за ночь, но урвал себе немного отдыха. Немного приятной темноты между предсмертными масками ужаса, пытками, насилием и реками крови, подсвеченной видениями зеленым.       Но сегодняшняя ночь сильно отличалась. Бруно медленно открыл глаза и почти сразу же почувствовал удивление. Не было ни болезненной сухости в глазах, ни пульсирующей боли в висках, ни ломоты в теле, сопутствовавших обычно его пробуждению. Даже не хотелось выпить кофе.       Да что уж там – Бруно даже не вздрогнул, осознав, что находится в своей комнате в Башне. Тепло и спокойствие его сна поражало. Ленивое копошение крыс, обычно становившееся к рассвету едва различимым, работало неплохими часами.       Мужчина перевернулся на спину, вытягивая всё своё длинное, худое тело и ощущая приятный хруст суставов. Боже, как же хорошо иногда просто выспаться! Невзгоды вчерашнего дня казались такими далекими, пока голова покоилась на согретой за ночь подушке, а разморенное тело покрыто расшитым одеялом.       Темноту взрезал только рассеянный свет, проникавший из башни в этот альков. Достаточно, чтобы видеть очертания предметов в комнате, недостаточно, чтобы слепить глаза.       Не помня ещё точно, зачем, но Бруно должен был встать, а потому он вздохнул и пересилил себя. Как порядочный взрослый.       Именно с момента, когда он опустил обнаженные ступни на пол и увидел ещё немного рассеянным утренним взглядом книгу на полу, утро перестало быть настолько безмятежным.       Он вспомнил.       – Мирабель… здесь была Мирабель, – он поднял старую книгу, вспоминая, как в полудреме от усталости слушал родной голос, и тот уносил прочь все его страхи, усыплял и ласкал. Даже пока читал тяжелое и скучное произведение.       Бруно улыбнулся, обведя плохо слушающимися пока пальцами мягкую, кожаную обложку. Эта кожа сохранила воспоминания о десятках прикосновений и рук. Бруно не мог сказать, кто был владельцем книги до Мадригалей, но даже в этой семье она прошла через его маму, Бруно и теперь – Мирабель. Возможно, и другие как-нибудь пытались занять вечер ей.       У мира тоже осталось воспоминание о вчерашнем вечере.       А вот воспоминание о сне…       Улыбка сошла, и Бруно закрыл лицо руками. О сне будет помнить только он, и это уже слишком много. Его совсем не удивило то, что ему приснилась Мирабель – она была солнцем, она была ручьем, питающим землю, она была воздухом вокруг. Она была всем.       Её нельзя было касаться так. Нельзя было фантазировать о подобном, представлять… Бруно глухо застонал в прижатые к лицу ладони, сгорбившись над коленями. Книга снова упала на пол.       Воспоминания о сне были покрыты дымкой, но всё равно Бруно помнил больше, чем обычно ему удавалось запомнить в случае хороших снов.       Карие глаза, полные любви к нему.       Нежные, маленькие руки, приносящие за собой ласку и тепло.       Шепот, подобный завлекающей песне речного духа.       Смуглая кожа, по которой бегали тени, отбрасываемые заходящим солнцем.       Наконец, её мягкие губы и призрачное дыхание.       Всё это было так живо в его голове, словно и не сон вовсе. Бруно как-то инстинктивно провел ладонью по шее и до самого загривка, но, конечно, не было никаких следов. Мирабель, пусть и была солнцем для него, не могла оставлять ожоги одним своим прикосновением, хотя иногда мужчине так и казалось.       Облизнувшись, он уже не мог почувствовать её соленый вкус. Соленый от пролитых до этого слез, которые невозможно было убрать так легко. Удивительно, насколько детальным мог быть сон, при этом ощущаясь так зыбко.       Бруно взволнованно начал постукивать пяткой по полу. Остатки сонливости, как рукой сняло, теперь мысли толкались в голове, перепрыгивали друг через друга, сталкивались и порождали хаос. Пришлось встряхнуться, чтобы физически разбить этот копошащийся рой.       Что перед открытыми, что перед закрытыми глазами вставало лицо Мирабель, такое, какое оно было вчера: подсвеченное свечой (закатом), полное игривых теней с акцентом на завораживающих глазах. Следом за лицом шли и другие воспоминания. Например, о тяжести её тела, придавившего его сверху, о непривычно ясно ощущаемой архитектуре фигуры.       – О боже, – раньше он мог отбросить это и улыбнуться. Но произошедший сон показал ему, что всё серьезно. Всё очень серьезно, если в мире, где его никто не сможет осудить, даже Бог, он принимал соленые на вкус, но сладкие по сути поцелуи от собственной племянницы.       Это было чудо. И это было страшное проклятье.       «Ты взрослый, Бруно, решай вопросы по-взрослому», – пытался уговорить самого себя Бруно. Но проблема была в том, что во многом он так и остался маленьким мальчиком, открывшим дверь на свой пятый день рождения. Тот момент столь многого его лишил, что Бруно часто задумывался о том, как было бы хорошо, не открывай он дверь вовсе.       Ему приходилось стоять и наблюдать, как его сестры убегали вперед. Они держали его за руки, пока не поняли, что если не отпустить, то не получится больше сделать ни шагу, а тянуть за собой – слишком тяжело для двух юных сердец. Бруно на них не обижался. Смотрел, наблюдал, слушал.       Первый парень у Пеппы, потом у Джульетты, всё неудачно. Но были и поцелуи, и рассказы шепотом друг дружке во дворе, когда они думали, что никто не слышит. Были поклонники, приходившие к усадьбе, певшие песни, сочинявшие стихи, дарившие цветы. На особо настойчивых сестры просили подействовать его.       Он не отказывал.       Ему можно было просто выйти со своей серой от недосыпа кожей, лиловыми синяками под уставшими глазами, и неудачливые кавалеры считали, что он пришел их проклясть и похоронить. Потом сестры целовали его в обе щеки, и какое-то время ему даже удавалось поспать спокойно.       Были и празднества в городе, и специальные сводничества, были танцы, песни, юность. И за всем этим Бруно наблюдал со стороны взглядом старика. Он всё равно уже знал, что Пьетро женится на Консуэлле, и они будут оплакивать мертворожденную девочку. Знал, что весельчак Диего, показывавший девчонкам, как много может выпить, умрет через пару лет (если судить по его внешнему виду в видении), утонув в реке. По пьяни.       Альма говорила, чтобы он пытался рассказывать другим о своих видениях, ведь это может помочь людям. Но в свои восемнадцать Бруно ещё не потерял до конца желания понравиться кому-нибудь.       Годы продолжали идти. В девятнадцать он впервые поцеловался с девушкой с другого конца Энканто на праздновании свадьбы старшего сына местного пастуха. Почти сразу же вскрылось, что это был спор в группе молодых людей. Кто рискнет поцеловать угрюмого Бруно? Девушка, чье имя Бруно не стал запоминать, получила за поцелуй красивый серебряный кулон.       Бруно не обижался. Он изначально не очень поверил, что опьяненная девица решила действительно добиться его внимания. Просто ему хотелось попробовать, а потому он позволил всему произойти.       Несмотря на отсутствие обиды, это отвернуло его ещё сильнее. В двадцать он перестал ходить на те праздники, на которые мог. В двадцать один Джульетта встретила Агустина, и Бруно предсказал им долгую и счастливую совместную жизнь. В двадцать два Пеппа начала встречаться с Феликсом, и Бруно предсказал, что они никогда не устанут друг от друга.       В любой другой семье и любого другого мальчика давно бы уже спросили, почему ему уже двадцать пять, а он не привел в дом ни одной девушки, не говоря уже о свадьбе и детях? К этому моменту у Джульетты появилась малышка Луиза. Дом наполнился детским криком. По ночам Бруно позволяли сидеть рядом с кроваткой.       Он всё равно не спал.       Бруно видел, как становятся матерями и отцами, видел, как становятся бабушками и дедушками, видел горе от потери детей, видел радость от их первых шагов. Видел, как детей отбирает Бог, болезнь или чужие люди. Видел, как горюет по утраченной любви вдова, видел, как радуется смерти подурневшей жены вдовец. В его голове было столько историй, но ни одна из них не была прожита им самим.       Он был согласен на дурную судьбу. Согласен на девушку, которая изменила бы ему. Согласен был на ребенка, с которым будет тяжело. Согласен был на ненавидящих его родственников жены. На что угодно. Но не на это сосущее одиночество.       Ветви расходились в сторону по древу от Джульетты и Пеппы, и лишь он оставался на месте. Там же, где застыл, когда ему исполнилось пять. Или, возможно, всё-таки там же, где ему было девятнадцать, и он отвернулся от человеческого общества.       Или возможно, когда ему было двадцать пять, когда он понял, что именно такова его судьба, и нет её хуже.       А может, не было никакой разницы, потому что сейчас его легкие разрывались от бега, пока он пытался поспеть за солнечным лучом по имени Мирабель. Она оплела его теплом и вырвала с корнями с того места, на котором он застыл, подхватила и не выпускала с того дня, как он сам взял её за руку, чтобы спасти от падения.       Бруно, правда, не обижался ни на сестер, что решили заняться своими жизнями, а не пытаться вытягивать братца, которому не повезло. Ни на мать, переживавшую трагедию так, как могла. Ни, тем более, на племянников и племянниц.       Но Мирабель…       – О, Мирабель, – даже произносить её имя, было подобно глотку свежего воздуха. Определенно, Бог вознаградил его рождением Мирабель, и проклял тоже. Потому что как теперь просто взять и забыть?       Невозможно. Совершенно, абсолютно невозможно.       Бруно был уверен, что Мирабель даже не будет смотреть на него с отвращением, если узнает. Скорее, улыбнется, кивнет, обнимет и пожалеет. И от этого только хуже.       Ну почему ему приснился этот сон? Почему сердце и душа так пели от одних лишь смутных воспоминаний? Почему хотелось жить и танцевать, и праздновать эту жизнь так, словно она не являлась сплошной трагедией. Словно спустя столько лет стояния у стены и наблюдения за судьбой уставшими глазами, можно выйти в общий круг и тоже сыграть в партию игры.       Бруно встал, потеряв остатки тепла от согретой за ночь постели и отошел к стене, прислоняясь к её ледяной поверхности лбом и руками. Будущее с ней и расколотой горой теперь играло новыми красками, но он заставил себя прекратить. Не думать об этом больше. Его юность уже прошла, время для любви и для безумств, и для смелых танцев в общем кругу позади.       Если он решит действовать хоть как-то, это сломает судьбу Мирабель. А этого он хотел в последнюю очередь.       Он будет рядом с ней, защитит, как когда-то защищал своих сестер, а потом увидит, как её судьба тоже отделится от его судьбы. И будет написана новая история.       В конце концов, он – пророк. Провидец. Он – смотритель времени. Потерянный в прошлом и будущем, он не нашел себе места в настоящем. Не стоило и начинать.       Нельзя быть слишком жадным. Бог не покарает за сны. Но покарает за алчность.       *       Несмотря на действительно ранний час – рассвет начался всего несколько минут назад – помимо Бруно, выскользнувшего из башни, не спала и Мирабель. Она знала, что дядя мог сбежать в одиночку искать место из предсказания, чтобы никого не беспокоить, а потому попросила Каситу разбудить её пораньше.       Мирабель не особо выспалась, но выглядела неплохо для такого времени. Девушка пила кофе, сидя на кухне, и Касита сообщила ей о том, что Бруно проснулся. Через двадцать секунд дядюшка тоже был на кухне, уже с самого утра нагруженный чем-то.       – Доброе утро! – намного бодрее, чем сама себя чувствовала, воскликнула Мирабель, и Бруно схватился за сердце, резко повернувшись на голос. Девушка улыбнулась и указала на уже сваренный кофе. – Не обладаю даром предсказания, но рада, что смогла угадать.       На лице у дяди отразилась сложная эмоция, которую тяжело было расшифровать. Мирабель могла поклясться, что одним из слоев была искренняя мука. Но не успела она ничего спросить, как Бруно со вздохом опустил голову и подошел, обхватывая руками горячую кружку.       – Ты плохо спал? – это удалось спросить легко, но Мирабель вся внутренне подобралась. Бруно выглядел неплохо, мешки под глазами стали чуть меньше, как и синева – менее яркой. Но что-то точно было не так, и девушка не могла не соединять свою вчерашнюю выходку и смурное настроение дяди.       – Нет, спал я отлично, – хрипловатым голосом ответил Бруно, не стремясь встретиться с племянницей глазами, вместо этого похлебывая громко кофе. – Благодаря тебе, поэтому спасибо, Мирабель. Не думаю, что вчера смог сказать это.       Девушка могла заметить, как уголки чужих губ у кромки чашки приподнялись, а потом снова опустились.       – Тогда, может… что-то приснилось? Что-то, что тебя… огорчило? – очень осторожно спросила Мирабель, неспособная долго терпеть вот такой настрой дяди. Хотелось расшевелить его, развеселить. Но для начала – понять, что его расстроило. И не было ли ошибкой полагать, что поцелуй и её любовь будут панацеей от всех болезней.       Бруно, наконец, посмотрел на неё. И это был странный взгляд. Обычно Мирабель забывала, что её дядя одного возраста с тетей Пеппой и мамой. Но сейчас одни лишь его глаза выдавали прожитые в одиночестве и тоске годы. Такие… как старая бумага: тусклые, мягкие. Как древняя гора, почти превратившаяся в пологий холм. Такие глаза Мирабель видела у старого пса, лежавшего во дворе одной из немногих её детских подруг. Тот лежал у будки и наблюдал за миром так, словно частью этого самого мира уже не являлся. Словно его уже выкинуло, хотя он ещё был жив, мог даже бегать и гавкать так же громко, как и раньше.       Мирабель не хотела, чтобы у него были такие глаза! Они могли быть такими красивыми, почти зелеными при ярком свете! В них могли танцевать искорки, а в уголках собираться очаровательные паутинки морщинок.       – Нет. Сон был… прекрасным, – медленно проговорил Бруно, и она могла увидеть искренность, потому что дядя не смог не улыбнуться, не смог не оживить на мгновение взгляд. – Необходимость просыпаться – вот что гложет.       Он явно хотел перевести это в шутку, даже коротко рассмеялся, но без запала, а после допил свой кофе. Мирабель сощурилась с подозрением, хотя у неё и отлегло от души. Всё-таки Бруно был доволен её действиями, пусть и не знал, что они её.       – Что ж, нас сегодня с тобой ждет приключение, не так ли? Бабулита вчера дала мне подсказку, где, вероятнее всего, мы сможем найти «клад», – девушка развела бурную деятельность по уборке и мытью двух чашек. Она знала, как это обычно заражает других. – Я забрала у неё предсказание. И бабулита оставила тебя на моё попечение, так что теперь – не отвяжешься, дядя Бруно!       С улыбкой Мирабель плеснула немного удивленному дяде в лицо водой и искренне рассмеялась, с удовольствием и внутренним голодом наблюдая за тем, как капли стекали по бледным щекам и попадали на губы. Которые Бруно автоматическим жестом слизнул.       *       Мирабель ожидала, что будет испытывать смущение перед дядей, но ничего этого не было. Пожалуй, основной причиной было странное настроение самого Бруно. Девушке хотелось лишь вернуть радость его взгляду, а потому – плевать на какой-то внутренний дискомфорт и тем более нелепое смущение.       Они выдвинулись в путь, взяв с собой корзинку с выпечкой, которую Касита передала им прямо перед выходом. Не только Альма догадывалась, куда направится её сын и внучка сразу с утра.       Корзину нес Бруно, и при свете утреннего солнца Мирабель лишь сильнее разглядела странные ночные (или всё действительно успело произойти за короткий промежуток между пробуждением и их встречей на кухне?) изменения в дяде. Тот словно отстранился. Не настолько, чтобы между ними выросла стена, но достаточно, чтобы это стало заметно. И от этого сам же страдал.       Девушка склонила голову набок, раздумывая.       – Если хочешь, я могу каждый вечер помогать тебе заснуть, – медленно предложила Мирабель, прощупывая почву. Бруно вздрогнул всем телом, дыхание у него сбилось, грудная клетка раздулась от глубокого вдоха, и во взгляде, брошенном на племянницу, отразился тот же голод, который бушевал внутри Мирабель. Вот только мужчина моргнул, и у него буквально на лбу загорелось слово «нельзя», даже до того как он открыл рот. – Мне совсем несложно. Я сама отлично спала, зная, что тебя не будут мучить кошмары в соседней комнате, – она стремилась забить его мысленный отказ собственным потоком слов. – Я только надеюсь, что после этой «Поэмы» ты выберешь что-нибудь попроще.       Мирабель улыбнулась, и вот оно снова – эта мука на лице! Да что с Бруно сегодня!

Ты и сама знаешь, Мирабель. Просто ты говоришь этому «да», а он «нет».

      Действительно. Мирабель догадывалась, в чем дело.       Ей хотелось сказать: не беспокойся, дядя Бруно, я уговорила Бога отвернуться, ты теперь мой, а не его. Незачем бояться, незачем тосковать. Ты ещё ничего не потерял и не потеряешь никогда, будь на то моя воля. Только приобретешь.       Вместо этого она решила воспользоваться мысленной заминкой дяди:       – Молчание – знак согласия. Поэтому ты знаешь, что ждет тебя этим вечером, – она подмигнула Бруно и заливисто рассмеялась, убегая вперед. Мирабель имела удивительную способность заставлять мир кружиться.       – Что? Мирабель… не…, – дядя растерянно моргнул несколько раз, а после поспешил следом.       На его лице снова была улыбка.       И от этого Мирабель смеялась лишь сильнее.       Они наверняка перебудили некоторых соседей, и до чего же странная была картина: Мирабель шла чуть вперед, периодически срываясь на танцевальные круги, а за ней спешил Бруно в своем новом и более ярком пончо, выпрямив спину и борясь с широкой улыбкой на лице.       Даже когда они добрались до реки настроение не изменилось. Мирабель постоянно находила новые мелкие истории или шутки, подключала к ним Бруно, заставляла его вспоминать слова каких-то детских песенок. У него не оставалось возможностей отказать ей и скрыться от её всепроникающего света.       Она не позволит ему скрыться от неё.       – Бабулита сказала, что нам придется зайти дальше в лес на том берегу. Не хочу ходить с мокрой юбкой и обувью, – цыкнула девушка, вглядываясь в прозрачную воду. Тут было неглубоко, но и юбки приходилось носить до щиколоток.       Она скинула туфельки, а после принялась убирать юбки. Те были многослойными, но достаточно легкими, сделанными из широких и длинных полотен. Поэтому приходилось собирать их и перекидывать через локоть, обнажая голые смуглые лодыжки. Оставшейся свободной рукой девушка подтянула выше и белые панталоны, так что теперь можно было увидеть и нежный изгиб колен.       – Вот так.       Мирабель подобрала туфли и распрямилась, одновременно, представляя и не представляя бури эмоций в сердце Бруно в тот момент. А у мужчины буквально перехватило дыхание. Его племянница была столь естественной в подобные моменты, словно любое действие давалось ей с легкостью и непринужденностью. Ощущала ли она взгляд потемневших карих глаз, скользящий по её ногам от суховатой пяточки по выпирающей косточке и прямо по всем мягким, нежным и чисто женским изгибам икры и смуглого колена?       Бруно видел, как в будущем женщины будут выставлять себя напоказ, и вряд ли мужчина тех времен мог бы понять, какой жар поднимался внутри от того вида, который Мирабель открыла своему дяде. Корзинка чуть не выпала из его ослабевших пальцев.       Когда она обернулась на него со своей лучезарной улыбкой, Бруно подумал, что ему придется ослепнуть, потому что в любом ином случае он не сможет не наслаждаться тем, как Мирабель улыбается ему, как смотрит на него, как держит в одной руке и туфельки, и складки платья, протягивая к нему вторую.       – Не хочу упасть.       Ох, он готов был ходить ради неё мокрым целый день.       Вместо любого разумного шага в его ситуации, он взял её за руку и вошел вместе с ней в воду – плевать на собственную обувь и даже новые штаны. Как можно отказывать этой протянутой руке даже одно мгновение, чтобы завернуть ткань до колен?       Перейти реку проблем не составило. Мирабель лишь один раз почти поскользнулась, но Бруно легко её удержал, заслужив широкую улыбку. Совсем не как в видении. Но двух Мирабель из сломанного мира времени мужчина легко променял на эту, настоящую и живую Мирабель. Потому что она – такая была с ним – таким. Не будущим и не прошлым, а настоящим.       Не став поправлять панталоны и не надевая туфли, Мирабель отпустила ткань юбки, и Бруно с разочарованием наблюдал за тем, как блестящие от воды икры исчезли из виду.       Это было ужасно. То, как он пожирал её взглядом. Но пока он не шел против её воли, пока она продолжала искренне улыбаться, он решил, что в этом нет ничего такого.