Равновесие

      Они смотрели на револьвер, пока у Мирабель не устала держать оружие рука, и она не опустила находку рядом на землю.       – Никогда не видела огнестрельное оружие, – призналась девушка. Нет, кое-что было в книгах, но в их райском крае никто не стрелял ни в кого, поэтому… – Оно не кажется таким уж страшным.       Бруно пока только смотрел, не пытался даже прикоснуться к грязному металлу. Всё внутри него говорило, что вот зачем они вообще сюда пришли. Именно револьвер Мадригали должны были откопать и принести обратно в Энканто.       – Я тоже. По крайней мере, вживую, – мужчина поморщился, когда перед глазами встало видение, заставлявшее вздрагивать и без звука: десять пальцев, десять курков, десять смертей людей, вставших на краю уже вырытых могил. Быстро, эффективно, хладнокровно.       Бруно постарался выкинуть воспоминания о будущем из головы, присаживаясь рядом с Мирабель на корточки и разглядывая тоже начавший ржаветь металл. Револьвер пострадал не так сильно, как мечи, но и сам вряд ли был рабочим. Что с ним вообще можно будет сделать?       – Мда, – Мирабель, кажется, немного пришла в себя после нападения змеи, румянец перестал быть таким ярким, и всё её тело расслабилось. – Вот так прогулочка у нас вышла с утра пораньше, да, дядя Бруно? – она улыбнулась ему и тихо засмеялась себе под нос. Бруно в ответ лишь фыркнул и покачал головой.       Действительно.       – Думаешь, ты сможешь увидеть опасность точнее с этим? – она указала на револьвер, лежавший перед ними подобно трупу огромного жука или темной ящерицы. Не хотелось к нему лишний раз прикасаться.       – Да, – Бруно даже кивнул несколько раз, подтверждая свои слова. – Всегда легче увидеть ответ на вопросы, если есть какой-то связанный предмет или человек рядом. Но сначала надо будет подготовить похороны и позавтракать.       – Похоже на план. Надо только найти что-нибудь, во что можно будет завернуть все наши находки, или ты хочешь забрать только револьвер? – Мирабель уже рыскала глазами по окружающей их листве, пока не наткнулась взглядом на алоказию где-то в десятке шагов от них. Однако она не понадобилась.       – Возьмем только один из мечей и револьвер, остальное не понадобится, – Бруно не хотел брать ничего больше от тех людей, которые загнали десятки людей в горы и преследовали их, подобно гончим псам. Не люди – звери. Одно лишь прикосновение к старому металлу заставляло магию внутри пульсировать. Так бывало, когда само нутро взывало Бруно к очередному ритуалу.       Да, магия тоже хотела быть использованной.       Особенно тяжело бывало в те десять лет, когда он полностью отказался от предсказаний. Иногда ему даже снилось, что он проводил ритуалы! Магия металась внутри, пока, наконец, лет через шесть не сдалась, лишь иногда начиная закипать и напоминая о себе.       Неважно. Здесь он не будет колдовать, хотя и мог, когда бы они вышли к берегу реки.       Возвращались они в молчании. Мирабель даже не стала беречь юбку, зная, что ей потом не придется пробираться через дикие заросли и ползать по земле в мокрой ткани. Путешествие за пределы Энканто оставило их в смешанных и тяжелых чувствах. И если Бруно думал об оружии у себя в руках и о предстоящем ритуале, который раскроет ему, вполне возможно, суть будущей опасности, то Мирабель не могла не думать о костях, которые несла в корзине.       Никто из мимо проходящих людей даже не подозревал, что её ноша так же угрюма и пропитана смертью, как и металлические артефакты в руках Бруно. Дядя почти снова надел капюшон под взглядами уже проснувшихся соседей, но вместо этого решительно сжал зубы и просто двигался дальше к дому. Мирабель спешила за ним, стараясь не прислушиваться к взволнованным шепоткам со стороны.       Только совсем у дома они оба замедлились, а после и вовсе остановились.       – Если хочешь, я могу… – начала было Мирабель, перехватывая корзину другой рукой, но тут плетеную ручку обхватили пальцы Бруно, и он аккуратно забрал у племянницы ношу, сбросив меч и револьвер на дорожку, ведущую к дому. После возрождения, Касита немного распространила своё влияние на дворовую зону, а потом оружие, тихо позвякивая ржавыми краями, вскоре исчезло из виду.       – Нет. Лучше я.       И пусть у него были всё ещё руки все в земле, это его не волновало в тот момент. Ему казалось, что это он должен рассказать о находке матери. Исключить Мирабель из любой возможной реакции, особенно, если та будет негативной.       – Хорошо.       Они вошли в дом вместе, замечая, как со всех сторон, подобно пчелам, летящим к улью, собирались члены семьи, спускаясь к просторному холлу. Вполне вероятно, их созвала Долорес. Или они услышали лязг металла по каменному полу. В любом случае, семья довольно быстро собралась вместе.       – Вы что-то нашли там? – осторожно спросила Альма, она единственная явственно опасалась того, что могли принести сын с внучкой. Она единственная знала, на что способны чужаки, какое горе они могут принести.       Бруно медленно кивнул, оглянулся на мгновение на Мирабель, а после приблизился к маме, укладывая корзину на узорную плитку. Все поняли, что там не пирожки, когда кости с глухим звуком стукнулись друг о друга. Этот звук был незнаком, но почему-то понятен.       – Мы нашли останки отца, принесли их сюда, – на удивление ровным тоном проговорил Бруно, но всё равно немного сжался от последовавшего тяжелого вздоха со стороны матери. Альма резко опустила взгляд на корзину, видимо, не понимая в первое мгновение, как её высокий, красивый, сильный муж мог поместиться в корзинку для еды, а после побледнела и начала опускаться на колени, потому что те больше её не держали. Бруно подхватил мать под локти и пусть не успел поднять и удержать, но помог опуститься намного мягче, чем могло бы быть. Рядом сразу же, как птички, присели Джульетта и Пеппа, обнимая Альму за плечи и с тревогой глядя на брата.       Дрожащие, по-старчески мягкие руки потянулись к крышке корзинки и боязливо отодвинули её. Но внутри не было ничего действительно страшного – лишь бело-серые, не до конца целые кости, аккуратно сложенные друг на друга. Даже череп Мирабель постаралась отвернуть набок, чтобы тот не смотрел ни на кого своими пустыми глазницами, в которых когда-то поблескивали теплые карие глаза.       – О боже, – у Альмы из груди вырвался какой-то чудовищный, горький стон. А потом она заплакала так, как никогда раньше. Её дети, видевшие мать разной, испугались и растерялись, потому что единственное, чего Альма себе не позволяла никогда – это плакать. Ни при них, ни в темноте и одиночестве своей комнаты.       Крышка вернулась на место, но вот корзинка оказалась прижата к груди Альмы, подобно ребенку.       – Педро! Мой Педро! Прости меня, умоляю, прости! – она шептала это, забыв, что вокруг неё была её семья. Бруно отступил на шаг, но отвести взгляда не смог. Так выглядела женщина, которая полвека не имела возможности попрощаться с любовью всей своей жизни. У которой не было возможности омыть его тело, одеть его в самую лучшую одежду и украсить волосы цветами. У которой не было возможности предать возлюбленного земле и отпеть, позволив спокойно уйти на небеса.       Возможно, сейчас Альма Мадригаль думала о том, почему сделала в прошлом недостаточно, чтобы забрать Педро у джунглей по ту сторону гор? Почему её любимый супруг был вынужден пятьдесят лет бродить по земле неупокоенным, пока сама она себя обманула и уговорила идти дальше?       – Дядя Бруно, – прошептала Мирабель, потянув его за край пончо. Стоило обернуться, и он встретился с её наполненными слезами карими глазами, а также решительным выражением лица. Чуть недовольным от его тугодумства. Девушка кивнула в сторону бабушки, а потом дернула за пончо ещё раз.       Она говорила ему подойти к матери и обнять её. Говорила забрать у неё смерть и дать ей в руки жизнь. Показать, что от Педро остались не кости, а три прекрасных человека, которые до сих пор могут обнять, одарить теплом и любовью.       В его взгляде читалась неуверенность, но когда пончо дернули третий раз, он поверил чужим глазам и подошел обратно к матери. Забрать корзину получилось не так легко: сначала Альма вцепилась в неё мертвой хваткой и лишь зарыдала сильнее, стоило надавить. Но когда Бруно не отступил, пусть и смягчил хватку, она всё-таки отдала корзину. Отложив ношу в сторону, мужчина внутренне выдохнул, а после крепко обнял маму, которая казалась сейчас такой маленькой и напуганной, как забившаяся в угол мышка.       Было так странно ощущать её, такую беззащитную, в своих руках. Она же – мать, она же – колосс, на котором всё держится.       А ещё она – женщина, у которой так рано забрали любимого человека. И не было замены этому человеку даже на всей Земле для Альмы Мадригаль.       Бруно закрыл глаза, прислушиваясь к всхлипам и шепоту матери.       – Мой Брунитто, мне так жаль, я так плохо обращалась с тобой, но ты ведь… Ты ведь… – а потом она всхлипывала ещё искреннее, и Бруно чувствовал, как у него самого начинали наворачиваться слезы. Поэтому ему стало значительно легче, стоило Джульетте и Пеппе поддержать этот маленький кокон сострадания. Руки у них были теплыми и родными. Маму заключили в объятья со всех сторон. И если Пеппа едва сдерживала дождь над головой, то Джульетта поглаживала мать по седым волосам и своим мягким голосом говорила ей:       – Всё хорошо, мама. Он – всегда с нами, – она была старшей из тройняшек, и Бог наградил её спокойным и нежным характером. Джульетта легко успокаивала плачущих детей, и, кажется, на плачущих бабушках её голос работал также хорошо. Потому что постепенно Альма начала успокаиваться.       – Брунитто, – тихо позвала она откуда-то с его груди, а после подняла красные, заплаканные глаза. А Бруно не мог видеть её постаревшей, он видел её молодую версию с крепкой, темной косой и большими глазами на искаженном горем лице. Она сейчас словно вернулась на пятьдесят лет назад. И что только не сделает сын, чтобы дать матери закрыть ту рану, что заставляла её страдать так долго. – Спасибо тебе, Брунитто. За то, что вернул Педро домой.       Бруно кивнул, и ему даже не пришлось напоминать про участие Мирабель. Потому что Альма утерла слезы рукавом платья и протянула руку к внучке.       – И тебе спасибо, моё чудо, моя Мирабель.       Девушка немедленно оказалась рядом и тоже обняла бабушку. У неё могли быть свои обиды на Альму, свои шрамы от их непростых отношений, но в тот момент она видела лишь всепоглощающее горе. И хотела помочь выдержать его вес.       После всё завертелось. Агустин и Феликс пошли договариваться со смотрителем кладбища и копать могилу, Луиза побежала за священником, Джульетта с Пеппой ухаживали за ослабевшей после всплеска эмоций Альмой. Остальные принялись готовить небольшой поминальный завтрак. Все оказались при деле, кроме Бруно и Антонио, отправленного к себе в комнату пока.       Бруно, наконец, вымыл руки и теперь сидел на скамейке перед входом в дом и смотрел куда-то в пустоту перед собой. Даже не размышлял ни о чем. Он ощущал пустоту. Она не была связана с найденными костями или слезами матери, или предстоящими похоронами, которые Альма решила не делать достоянием всего Энканто. Нет, Бруно думал о том, у него такого никогда не будет. Даже одна пара рук не обнимет его в минуту отчаяния и горя, не скажет ему «Всё хорошо, папа», и он не взглянет в лицо этому человеку и не увидит часть себя и часть человека, которого любил.       Он нищий в то время, как вокруг, кто того желал, владели этим богатством. А он хотел, но ничего не получал.       Это угнетало. Бруно и раньше об этом думал, но чем больше лет проходило, тем сильнее эти мысли давили и причиняли боль. Если уйдут сестры и мать, то кто будет по-настоящему оплакивать его? Пожалуй, только Мирабель. Она заметит его уход, потому что девушка сделала странного дядю частью своей жизни. Остальные же, наоборот, пытались оставить для него как можно меньше места.       И это было нормально.       Всего лишь дядя.       – Дядя Бруно? – голос Антонио раздался со стороны двери, и Бруно вздрогнул. Он не заметил приближения племянника, потому что тот передвигался на ягуаре, а уж услышать эту кошку было, в целом, невозможно.       – Доброе утро, Антонио, – выдавил из себя улыбку мужчина, но глаза его оставались печальными и задумчивыми. В итоге мальчик сполз со спины своего питомца и присел рядом с дядей на скамейку.       Они посидели, помолчали.       – В той корзинке, которую принес ты и Мирабель, там был наш дедушка? – ребенку, конечно, не давали туда заглянуть. И непонимание четко прослеживалось на его лице. Бруно подумал, не убьет ли его Пеппа, если он сейчас поговорит с её сыном о смерти и том, что ждет после неё, но потом решил, к черту.       – Да. То, что от него осталось со временем.       Антонио нахмурил темные бровки и почесал большую крысу, прибежавшую ему прямо в руки, по брюшку.       – Он был меньше меня? По портрету не похоже.       Это даже рассмешило немного Бруно. Дети и их непосредственность были хорошим лекарством от тоски и горечи прожитой впустую жизни.       – Нет, Антонио, он был таким же высоким, как я.       – Но как же он тогда поместился в такую маленькую корзинку? – Антонио округлил свои и так большие глаза, и Бруно подумал привести пример со съеденной курочкой или рыбой, от которой оставались кости, но решил, что лучше всё-таки не приплетать еду в такой разговор.       – Ты ведь замечал, как люди вокруг меняются со временем, да? – начал издалека Бруно, позволяя ещё двум любопытным крысам присоединиться к их разговору. Одна даже пролезла к нему на плечо и щекотно обнюхивала его щеку. Антонио кивнул, и мужчина продолжил. – Меняется то, что находится снаружи, понимаешь. Наша кожа, наши волосы. Но внутри нас есть то, что после определенного возраста практически не изменяется. Это наши кости. Если прощупаешь свою руку или мордочку крысы, ты почувствуешь твердость.       Мальчик моментально принялся затискивать крыску в своих руках, и та на удивление спокойно терпела изучение.       – Ага, я чувствую!       – Ну… помимо внешнего и костей у нас есть душа. Никто точно не знает, где она находится, но именно душа – это то, кто мы есть: наша любовь, наши увлечения, наше счастье и грусть. В какой-то момент Бог призывает душу к себе, и тогда человек уходит. Умирает.       Антонио медленно моргал, наблюдая за дядей и впитывая его слова, как губка.       – Бог призвал душу дедушки Педро?       Бруно улыбнулся.       – Да. Поэтому он не мог находиться больше с нами. Когда душа покидает тело, остается только оболочка. Эту оболочку нужно обязательно опустить в землю и помолиться.       – О, – мальчик глубоко опустил голову в кивке, а потом задумчиво надул губы, – но зачем?       Про неупокоенные души Антонио знать слишком рано, это будет больше походить на страшилку, а потому Бруно выбрал другой вариант.       – Ты ведь управляешь животными, можешь разговаривать с ними, правильно? Значит, ты, как никто другой, знаешь, что ягуары едят тапиров, а тапиры, например, едят листья и ягоды, и фрукты?       – Конечно! Но я никогда не позволяю моему ягуару кушать моих тапиров! И даже крыс! – Антонио погладил прижавшего к мордочке уши ручного ягуара, а Бруно поспешил кивнуть.       – И это хорошо, – наверное. – Но я говорю к тому, что всё в этом мире связано между собой. А Бог – очень мудр. Наши тела – всего лишь сосуды для наших душ, и когда душа отправляется в рай, наши тела становятся пищей для животных или для растений. Поэтому их опускают в землю, где они постепенно сами становятся землей.       – О. Значит, мы должны опустить дедушку в землю, чтобы, пусть его душа уже на небесах с богом, его тело могло стать частью…       – Природы. Верно, – Бруно потрепал мальчишку по волосам. – Потом, через много лет, на том месте сможет вырасти плодоносное дерево, чьи упавшие плоды будут есть тапиры, которых, в свою очередь…       – Будут есть ягуары! – догадливо закончил Антонио и заставил тем самым дядю улыбнуться.       – Да. Всё верно.       – Но постой, – Антонио неожиданно забеспокоился, и в его больших глазах мелькнул страх, – значит, Бог может захотеть забрать маму с папой?       Ой. Этого Бруно и опасался. Хорошо, что у него был ответ.       – Может. Но ты же помнишь, что я могу предсказывать будущее? И я знаю, что твои мама и папа будут с тобой ещё очень долго. Бог тебя любит, Антонио, он не будет у тебя ничего забирать.       Мальчик лишь секунду смотрел недоверчиво, но потом ощутимо расслабился.       – А теперь иди и скажи маме, как сильно ты её любишь.       Антонио убежал, забирая с собой почти всех зверей, кроме крысы, устроившейся удобно на плече Бруно.       Пеппа его не отругала, вместо этого позже обняв и поблагодарив. Сама она не представляла, как поговорить с маленьким сыном о смерти. В конце концов, все они впервые встречались с ней так близко.       *       Похороны прошли быстро. Гробовщик даже не стал брать плату за гроб из темного дерева с красиво вырезанным крестом на крышке. Он лишь тихо спросил, для кого, а после скромно кивнул.       Феликс с Агустином постарались и выкопали довольно глубокую яму за короткий срок. Сложнее всего было найти темную одежду для каждого члена семьи Мадригаль. Они были не людьми траура: цветастые юбки, яркие рубашки – вот их стихия. Мирабель работала без устали, быстро наметывая и сшивая черные платья. Не самые, может, красивые, но подходящие случаю. Мужчинам семьи пришлось воспользоваться соседской помощью.       И даже на кладбище Мирабель не могла не заметить, насколько непривычно суровым и мистическим выглядел дядя Бруно, облаченный в черную свободную рубашку и штаны. Словно скорбная птица, обнимающая крыльями сестер и мать, пока гроб закапывали в землю под молитву священника. Антонио был на руках Феликса, а Агустин обнимал Луизу, тихо плачущую ему в плечо. Странная картина, но очень теплая.       Мирабель не плакала, молча стоя в кругу родственников в наскоро сшитом черном платье. Ей было грустно, да, но по большей части она испытывала сковывающий сердце ужас.       Она смотрела в спину Бруно и заклинала его не умирать. Не так скоро, желательно, никогда или после неё, но хотя бы не в ближайшее время.       Священник просил Бога принять душу Педро Мадригаля на Небеса, а Мирабель сжимала пальцами ткань на бедрах и пыталась заставить себя не молиться. Вчера она уже сказала Богу всё, что хотела. Просто сегодня её страх потери заиграл новыми красками.       *       Поминальный завтрак прошел под ностальгические рассказы Альмы о Педро. О дне их знакомства, о свадьбе, о том, каким он был весельчаком и храбрецом. О том, как он любил своих тройняшек.       Бруно сидел привычно рядом с Мирабель, медленно поглощая постные лепешки. Под столом они держались за руки, поддерживая друг друга.       Если Мирабель боялась потери, то Бруно боялся исчезнуть из мира без следа. Дыхание смерти, принесенное из леса за рекой, пробудило в них все эти чуждые до сегодняшнего дня мысли. И чтобы не бояться, они и держались за руки. Крепко-крепко.       Даже если другие родственники это заметили, то решили не придавать слишком глубокого смысла. Похороны сильно повлияли на всех в семье.       Потом они все вместе убрались и приняли решение до конца дня носить траур. Вместе с черной одеждой потемнела и потускнела немного Касита, прекрасно передавая душевное состояние своих обитателей. Мирабель совсем не хотелось возвращаться в свою комнату, наполненную сейчас обрезками траурной ткани и ниток. Поэтому она прицепилась к Бруно, к тому же, знала, что он собирался предсказывать будущее, хотела поддержать его.       Мирабель затаила дыхание перед входом в башню дяди, потому что тот остановился в дверях. Остановился, сомневаясь, стоит ли брать с собой племянницу или лучше сделать всё самому. В одиночестве.       От одной только этой мысли у Бруно прошла дрожь по телу. Очень неприятная и холодная дрожь, легко разгоняемая цепкими пальцами Мирабель, сжатыми вокруг его запястья. Молча, он закрыл дверь за ними, поймав напоследок взволнованный взгляд Джульетты.       Сразу за песочным барьером Мирабель замерла и потянула дядю на себя так, чтобы они смотрели друг другу в глаза. Ради того, чтобы убрать страх с её лица, Бруно готов был сделать всё, что угодно.       – Дядя Бруно, – прошептала она, – останься со мной, хорошо? Даже если Бог позовет тебя, не иди. Останься со мной, так долго, как сможешь?       Красивые, карие глаза наполнились слезами, брови изломились, и дыхание сперло у Бруно в горле. Она просила его пойти против Бога, против судьбы, чтобы оставаться рядом, чтобы продолжать жить. С ней.       – Пожалуйста, – Мирабель выдохнула это так, словно у Бруно был выбор.       Если с одной стороны его будет звать Бог, а с другой – Мирабель, то он без единого сомнения пойдет к ней. И не нужно ни молитв, ни просьб, ничего. Нужен один лишь взгляд, наполненный любовью и заботой.       И Бруно пойдет хоть на край света.       Он обнял её, прижал к себе крепко-крепко, ощущая крупицы песка в складках черного платья и щекотное прикосновение темных кудрей.       – Так долго, как смогу. Клянусь.