Равновесие

      Он летел над Энканто, и его крылья отбрасывали невероятно огромную тень. Там, где эта тень касалась строений или людей, начинался Ад. Следом за его тихим скольжением по нему растягивалась полоса крови, огня и смерти.       Он же мог лишь наблюдать с высоты. И почему-то так четко, так хорошо всё видеть, словно стоял совсем рядом.       Сначала – мама. Меч вонзился в её мягкую плоть, как нагретый нож в свежее масло. Она даже не вскрикнула, лишь вскинула руки, одними губами позвала – Педро! – и упала на землю.       Горожане бросились врассыпную в хаосе, пробуждая в преследователях охотничьи инстинкты. И там, в этом хаосе, была вся его семья.       Не будучи связанным кровью с Агустом и Феликсом, он громко оплакивал их гибель, так как знал, что это разобьёт сердца его сестрам. Оба были поражены выстрелами, едва ли успев сделать хоть что-то. Безоружные и испуганные они легли перед домом. У них даже не было дара, чтобы попытаться себя защитить.       Луиза – единственная, кто имел настоящую силу сопротивляться. Но не имела для этого сердца. Она бросила в подходящих к усадьбе людей целой телегой, ярость и ужас помогли ей в этом. Но потом девушка дрогнула, когда подумала, что и сама убила сейчас человека.       Это стоило ей жизни. Увидев её силу и возможности, чужаки немедля вскинули ружья, и грохот выстрелов заглушил любые другие звуки.       Он знал, что в доме были его сестры, его старшие племянницы – бедняжки Долорес и Изабелла – и его младший племянник. Чтобы выманить их – чужаки подожгли Каситу. Его дом горел, а он мог лишь кружить над катастрофой, неспособный помочь.       Женщинам пришлось выйти. Антонио, на спине ягуара, бежал через окно, потому что мать умоляла его сделать это. Потому что пока внимание монстров будет приковано к красивым лицам и женским телам, мальчику удастся спастись. Обезьяны помогут ему пересечь горы, крокодилы – переплыть реки.       Слух Долорес был бесполезен, только наполнял голову бесконечным потоком крика, ужаса и хрипов умирающих. Она едва держалась на ногах. Использовать дар Изабелле не дала Джульетта. Потеряв одну дочь, показавшую, на что способна, она не могла потерять ещё одну. Тем более, когда не знала, где Мирабель.       Ему хотелось спикировать и расколоть черепа чужаков своим крепким клювом, но он не мог спуститься ниже. Вместо этого он вынужден был наблюдать за их грубыми руками на чужой коже.       Мариано прибежал к дому, зажимая окровавленный живот, но не смог стать спасителем. Лишь нашел более скорую смерть.       Сделав ещё один агонизирующий круг над горевшей Каситой, он принялся искать Мирабель. Но по дороге увидел Камило. Он знал, что это его племянник, пусть личина была иной. Парень прижимал к себе найденное для правдоподобности ружье и огромными глазами наблюдал за происходящей жестокостью вокруг.       Было слышно, как «товарищи» кричат на него. Как это натягивает нервы подростка ещё сильнее. А потом они дают ему цель. Хотят инициировать его. Руки у Камило так дрожали, что дуло ходило ходуном. А потом он увидел трупы вокруг, прислушался к крикам и воплям и опустил ружье. Личина сменилась на привычное смуглое лицо и мягкие кудряшки.       Мальчишка, конечно, понимал, что его ждет.       Его смерти вторил полный боли птичий крик.       Оставалась только Мирабель. И он сам. Значит – в поля.       Если бы кошмар не заставлял его смотреть, не заставлял его держаться на высоте, в отдалении, быть обычным наблюдателем, сердце бы не разрывалось настолько на части, не заливало бы грудную клетку горячей кровью. Он бы знал, что попытался помочь. Попытался что-то изменить.       Вместо этого он смотрел, как Мирабель бежала сквозь засеянное поле вместе с теми детьми, кого успела собрать и кто не стал дожидаться родителей. Она, конечно, не могла спасаться одна. Девушка была ярким пятном среди кукурузных полей, в то время, как загоняющие её в тупик люди казались черными точками на периферии.       Они нагнали её у горной гряды. То, что было защитой, стало ловушкой.       Даже в такой ситуации она оставалась прекрасна. Её тело дрожало и пыталось закрыть собой горстку плачущих и перепуганных детей, но это лишь смешило преследователей. Её карие глаза горели золотым светом, а пальчики сжимались в кулаки. Она была такой смелой перед лицом неминуемой трагедии.       А потом главный из преследователей открыл своё лицо, и пространство затопило зеленым светом. Откинутый капюшон позволил увидеть темные с проседью кудри, горящие зловеще глаза и полубезумную улыбку.       Мирабель смотрела на него в ужасе, смотрела на него в отвращении. Она отторгала его в тот момент всем своим существом, и это наполняло сердце кислотой.       Он не хотел видеть ничего из этого. Видение было ужасным, но его разум создавал картины ещё отвратительнее, питаясь внутренними страхами.       Он пытался зажмуриться, когда его кошмарный двойник слез с лошади и подошел к храбрящейся Мирабель. Он бы сломал себе пальцы, но не позволил бы так грубо схватить этот круглый, теплый подбородок. Он бы отрезал себе руку, прежде чем позволил бы ударить это неземное создание.       Он бы бросился в гнездо ядовитых змей, но не заставлял бы Мирабель кричать от боли и ужаса.       Бруно…       Её голос звучал со всех сторон, и пусть птицы не могли плакать, как люди, душа его тонула в слезах.       Дядя Бруно, проснись. Вернись ко мне.       Проснуться… Как бы он хотел проснуться. Проснуться от этой проклятой жизни, где ему не дают покоя ни днем, ни ночью!       Видение становилось всё дальше, и пусть он всё ещё видел большую часть происходящего, становилось словно чуть-чуть легче дышать. Он словно бы даже мог взмахнуть крыльями и сбежать. Подобно трусу, каким он и являлся всю жизнь.       Дядя Бруно. Услышь меня. Почувствуй меня. Я здесь. И я тебя жду.       Он слышал её голос, но не мог понять, куда лететь. Пока не почувствовал её. Но не прикосновением, а потоком обжигающе горячего воздуха, тянущегося из-за расколотых гор. Эти потоки подхватили его большое тело и стремительно понесли прочь.       *       Бруно проснулся с коротким вскриком. И поначалу было непонятно, что вокруг, действительно, реальность, а не очередной слой кошмара. Иногда Бруно мог проспать целую ночь, просто перетекая из одного кошмара в другой. Просыпался он, конечно, ещё более разбитый, чем обычно в такие дни.       Сердце в груди ныло от того, насколько быстро оно билось. Взмокшие волосы прилипли к бледному лбу. Дышать получалось через раз, но Бруно отчаянно втягивал воздух в скованные легкие. Чем быстрее он проснется окончательно, тем быстрее сможет запереть кошмар где-нибудь в дальней комнате своего разума.       Он на мгновение забыл, кто вытащил его на поверхность.       – Дядя Бруно? – шепот обласкал ему ухо, и Бруно дернулся всем телом, разворачиваясь из клубка, в который искренне пытался сжаться во время сна. Он повернул голову, и его огромные, всё ещё влажные от слез глаза встретились взглядом с глазами Мирабель.       Зеленые отсветы гуляли по потолку алькова, по стенам, словно сейчас они находились под водой. Неровный свет заключенной в стекло магии рисовал узоры и тени, пускал змей и других юрких монстров на кровать, на тело Мирабель и на её лицо. Хотелось как можно скорее выбежать на яркое-яркое солнце, чтобы то сожгло остатки сна. Ослепило на мгновение, оглушило, стерло.       Но, кажется, его место здесь – на дне, в полутьме среди изменчивых чудищ. Но что здесь делала Мирабель?       – Мирабель? – голос предал его, и имя осталось прилипшим к губам, неозвученным. Бруно колотило, ледяные острые глыбы тяжелели у него в животе, и на каждом вдохе резали изнутри.       Мирабель была очень близко к нему и источала такой жар, что он опадал пепелинками на кожу Бруно, делая ту совсем серой в этом зеленом, искаженном мире. В её глазах, любимых и родных, было что-то странное. Почти пугающее.       – Ты не должна быть здесь, – наконец, сумел просипеть сквозь бунтующее горло Бруно. Он всем приносил несчастье, и Мирабель тоже принесет. Не сегодня, так завтра. Или это уже произошло вчера, но он пока про это ещё не знал. Итог всегда один. – Ты не должна быть здесь, – ещё тише повторил мужчина, хотя всё выражение его лица кричало о другом.       Девушка огладила это полное муки лицо взглядом, огладила его теплой ладонью.       – Но я хочу быть здесь.       Ледяные глыбы в животе сдвинулись все разом, принося за собой ужасающую боль, которая достигла яростно бьющегося сердца и после распространилась по всему телу. Последний удар, прежде чем они начали таять под чужим прикосновением.       Бруно моргнул, и по щекам потекли слезы. Мирабель секунду следила за их путем, после чего склонилась ещё ближе и сцеловала обе. Таким естественным тягучим движением, таким привычным прикосновением, опалив дыханием щеки напоследок.       Это должен быть сон. Возможно, даже кошмар. Но кошмар не был слишком страшным, если в нем была Мирабель.       – Почему? – Бруно заставил себя двигаться, тело ощущалось тяжелым, больным, чужим. Но, тем не менее, он медленно приподнялся на локти, а после и сел на кровати, цепляясь до треска ткани пальцами в смятое горячее одеяло (они ведь даже не разложили постель).       Мирабель улыбнулась широко и открыто. Зубы сверкнули за губами, и её глаза словно засветились немного изнутри искренностью:       – Конечно, потому что я люблю тебя.       Она сидела на его постели, привалившись на бедро, вытянув вторую ногу к краю кровати, отчего её однослойное, быстро сделанное с утра черное платье открыло взгляду босую ступню, изгиб икры и смуглую коленку. Она опиралась на левую руку по ту сторону его ног, нависая, заключая в клетку, из которой не было выхода. Просто склонив голову, Мирабель выставила напоказ шею, и по ней тоже ползали змеи, то ли лаская, то ли пытаясь задушить.       Бруно смотрел на неё, слушал её, но его голова работала слишком медленно. Время снова сломалось для него.       – Что?       Мирабель не смущала его реакция. Она улыбнулась чуть мягче:       – Я люблю тебя. Так сильно, что от этого можно сойти с ума. Так сильно, что только это и не дает сойти с ума.       Это Бруно здесь сошел с ума и видит то, чего ему хотелось бы в глубине его черных мыслей и проклятой Богом души.       – А ты? – она переместилась ближе, склонилась к нему на грудь, теперь заглядывая в глаза чуть снизу вверх, что придавало взгляду карих глаз хитрое, темное выражение. – Ты меня любишь?       Ох, как сильно он её любил! Слишком сильно. Она была его светом, его дыханием, его жизнью, всё хорошее и плохое он мог перенести рядом с ней. Она была прекрасной богиней, она была недостижимой мечтой. Он мог насытиться одним лишь её видом, мимолетным взглядом на улыбку, на круглые щеки, на танцующие в туфельках ноги.       – Нет? – боль в голосе Мирабель стала ведром ледяной воды. Девушка не стремилась отстраниться, но её глаза широко распахнулись, словно ей только пришла в голову эта мысль.       И какая дурная, неправдоподобная мысль то была!       – Ты – моё всё, Мирабель, – она заслужила истину, даже если эта истина похоронит их обоих. Если Мирабель что-то просила у него или требовала, он всегда скажет «да». Независимо от содержания.       После долгой секунды свет вернулся в глаза Мирабель. Она снова улыбнулась, а после облизнула запретно манящие губы.       – Я хочу быть с тобой, дядя Бруно. Всегда, – в её словах были зловещие нотки. Они должны были звучать манной небесной, но походили на проклятье. Бруно знал, что это – ловушка. Что если он даст слабину, они оба пойдут ко дну. Поэтому он молчал, но не мог не смотреть.       Мирабель положила ладонь на его грудь, затянутую в черную ткань траурной рубашки, толкнула назад. С силой и напором, чтобы он от неожиданности не успел воспротивиться. Падение обратно на подушки дезориентировало. Снова его взгляду предстал потолок в зеленых волнах. Взмокшую спину холодило.       – Мирабель, – Бруно широко распахнутыми глазами смотрел за тем, как его солнце берется за края платья и поднимает подол достаточно, чтобы можно было без проблем перекинуть одну ногу через мужские бедра.       На мгновение все слова вылетели из головы, остался лишь образ открывшихся взгляду ног до самой середины смуглого бедра. Под тканью не было панталон, не было, казалось, вообще ничего, потому что под таким платьем вся дополнительная одежда выступала бы весьма четко.       Невыносимый жар охватил тело Бруно, словно после льдин в его животе решили зажечься тысячи свечей.       У него закружилась голова, когда Мирабель сняла очки, убрав их на пол, и решила устроиться на его бедрах, чтобы расслабить колени. Он был абсолютно прав – ничего под этим черным, траурным платьем не было. Совсем ничего.       – О боже, – он на пути в Ад. Бруно был уверен в этом, потому что он сгорал дотла, и он жаждал свершения греха всем своим существом. Всем собой. Потому что он не просто не мог, он не хотел говорить Мирабель «нет». Но и не мог позволить себе сказать «да». Потому что Мирабель всё это можно было простить, но Бруно – нельзя.       Он виноват. О, как он виноват.       Словно «нельзя» застряло в горле осколками стекла. Он должен был его вырвать и преподнести Мирабель, но вместо этого проглотил, позволив ему провалиться в истерзанное нутро.       – Дядя Бруно, – она не переставала называть его «дядей» даже сейчас. Даже когда соприкасалась голой кожей с тканью черных брюк. – Не бойся.       Бруно почти рассмеялся от абсурдности происходящего, но вместо этого его губы скривились в странной гримасе, а пальцы неожиданно сильно впились в бедра Мирабель, сейчас накрытые, как одеялом, свободной юбкой. Ткань никак не мешала ощутить под пальцами жар кожи, пульсацию крови, мягкость женской плоти.       Он то ли пытался задержать её, то ли оттолкнуть.       – За всё, что ты сделал для Энканто, для семьи… для меня, – она наклонилась к нему всем телом, прижалась тесно-тесно, начиная от низа живота и заканчивая грудью, чтобы можно было смотреть глаза в глаза, – ты заслужил награду.       Он заслужил смерть.       Боже, он заслужил умереть прямо сейчас. Но закрыв глаза в поцелуе, Бруно Мадригаль попросил у Бога отсрочку. Ещё минуту. Ещё две минуты. Ещё час.       Он просил дать ему ещё немного времени, чтобы суметь прочувствовать любовь.       Мирабель поцеловала его, и в голове сразу вспыхнуло воспоминание о том сне. Ощущения те же. Это означало либо два сна, либо две постыдные реальности. Бруно молился, чтобы это были всего лишь сны, рожденные его порочной душой.       Он жаждал, чтобы они были правдой.       Их поцелуй недолго был медленным и почти робким. Он оставался неловким, но никого из участников это не волновало. Чувствовать вкус друг друга: теперь губы Мирабель были, наконец, сладкими-сладкими, как спелый персик, в то время как его – пропитались слезами и ужасом. Зубами и языком запомнить мягкость и линию изгиба розовых губ.       А потом она позволила ему провести губами по её шее, выжечь в голове, как ощущается пульс прямо под кончиком языка. Мирабель поощряла его пальцами в спутанных, влажных кудрях, ноготками, проходящимися по коже голове, едва заметным волнообразным движением всего тела. Она потиралась о него, словно качаясь на зеленых магических волнах.       Они оба были заворожены. Они оба были влюблены до беспамятства.       – Если это будет наш последний день на Земле, – прошептала Мирабель, запрокинув голову и прижавшись теснее, – то только так я бы хотела его провести.       Бруно задрожал от этих слов и схватился зубами за выступающую ключицу. Не так сильно, чтобы оставить болезненный отпечаток, но достаточно, чтобы Мирабель прочувствовала. Чтобы она застонала.       Это было похоже на удар в колокол. Возвещение какой-то благой или траурной вести всему миру. Вот на что был похож этот искренний стон. Бруно спрятал лицо в её шее, сжал её тело руками, прижимая к себе так близко, как мог, а она, выпростав руки, обняла его тоже, задыхаясь от любви и от всё ещё непривычного яркого ощущения голода по другому человеку.       – Мне так жаль, Мирабель. Я люблю тебя.       Если её стон был подобен удару в колокол, то его слова прошелестели опадающим в часах песком. Тихие, но неизбежные. Неотвратимо было движение времени, так же неотвратимо, как их притяжение друг к другу.       – Мне не жаль, – с горячечностью проговорила Мирабель. Словно за себя, и за Бруно тоже. – Ты – мой, дядя Бруно. С того момента, как взял меня за руку за стеной.       О да. Ему нечего было возразить на это. С того момента для него открылся целый новый мир. Мирабель вернула его не просто в семью – она вернула его к жизни. Своей добротой, своей заботой и любопытством. Своей верой в завтрашний день и силы, скрытые внутри любого человека.       И пусть Бруно всё-таки жалел: жалел о том, что у Мирабель не будет нормальной первой любви, о том, что такое всепоглощающее чувство связало её с ним, а не с кем-то более достойным, более подходящим – это мгновение, длись оно минуту, час или целую вечность, он оставит в сердце навсегда.       – И теперь я буду твоей.       Она отстранилась, пусть он и не хотел разжимать тесно сомкнутых рук, и поцеловала его ещё раз, а потом ещё и ещё, пока они оба не забыли, что есть ещё какой-то мир, кроме этой маленькой комнаты на дне зеленого океана.       Бруно был не из тех людей, которые могут кого-то присвоить. Сделать своими. Но он мог принять дар, пусть и для этого был достаточно неуклюж. Мирабель отдавала себя ему, дарила самую ценную награду. Заслужил ли он её по-настоящему? Он так не думал, но не сомневался в Мирабель.       Девушка снова села на его бедрах, возвышаясь над ним, несмотря на то, что была ниже. Её спина прогнулась в пояснице, в вороте платья едва различимо краснело пятно от укуса. А потом она одним движением сняла своё однодневное, траурное одеяние и предстала в своем самом естественном виде. Беззащитной, но такой решительной.       Все называли идеалом Изабеллу, и действительно, её стройное тело, здоровые и послушные волосы, большие глаза и правильные черты лица были привлекательны для любого взгляда.       – Я… красивая для тебя? – спросила Мирабель, и впервые за прошедшие минуты, превратившиеся в маленькую вечность, она выглядела смущенной. Не пыталась прикрыться, продолжая опираться горячими ладонями о его грудь, но глаза её бегали и изучали реакции Бруно.       А тот онемел и оглох, его глаза стремились стать единственным органом чувств, чтобы вобрать образ Мирабель, утонувшей в зеленом свете и черных-черных тенях. Она ещё росла, была молодым бутоном, готовым расцвести в диковинное творение природы, но она уже была прекрасна в его глазах. От покатых плеч до кончиков пальцев, от ключиц до вершин аккуратной, небольшой груди, от неё до небольшой волны талии и дальше очаровательного животика, который Бруно считал невероятно женственным.       Он, как ни странно, уже видел женское тело. По большей части, из-за того, что смотрел в будущее и видел всякое, но ещё из-за того, что рос с сестрами и строгой матерью. Это была тайна, которую они никому не рассказывали и сами уже почти забыли, но однажды сестры попросили оценить их. Им было по шестнадцать лет, сами ещё подростки, любопытные до всего.       Пеппа всегда была очень худой. У неё была ярко выраженная талия, но не было мягких, женских изгибов. Джульетта же… Мирабель пошла в неё.       То, что раньше он держал на задворках сознания, как образ из юности, теперь оживал перед ним. Ему хотелось прикоснуться к нежным линиям, отследить руками каждый изгиб. Почувствовать, как плоть поддается его сухим, большим ладоням.       – Ты идеальна, Мирабель. Никогда не думай иначе, – он посмотрел ей в глаза, когда говорил это. Светло-каряя радужка, иногда казавшаяся почти зеленой на ярком свете, сейчас превратилась в черные пятна. Не глаза – а две ямы, в которые Мирабель с удовольствием упала.       Она улыбнулась, положила его ладони обратно к себе на бедра, откуда их пришлось убрать, чтобы снять платье.       – Ты можешь прикоснуться.       И он прикасался, исследуя сначала только ладонями горячую кожу. От этого Мирабель начинала дрожать, но лишь крепче сжимала его ногами, её пальцы принялись расстегивать пуговицы черной рубашки. Бруно этого почти не замечал, абсолютно завороженный ощущением девичьей груди в руке.       Мягко, упруго и так, так маняще.       Мирабель вся покрылась мурашками, Бруно чувствовал, как прямо под ладонью становится твердым темный сосок. Это тоже было своего рода волшебство. Магия, доступная каждому человеку.       Девушка вздыхала, а Бруно вовсе не дышал. Он хотел потрогать её везде и сразу, сжать пальцами за талию, чтобы большие пальцы коснулись мягкого животика, сплести их пальцы, сжать в руке соблазнительно поднимавшуюся и опадавшую с дыханием грудь, помассировать шею. Он всё это делал, а потом этого оказывалось совершенно недостаточно.       Мирабель была также потеряна в ощущениях, как и её дядя. Тело прошивали маленькие судороги, она не могла перестать дрожать, при этом ей не было ни холодно, ни страшно. Новые ощущения, не столь интенсивные, какими их нарисовало её неопытное сознание, но такие пьянящие, перегревали нервы, кружили голову.       И когда ей удалось расстегнуть все пуговицы, её руки моментально прошлись от худых ключиц по твердому телу до напряженного живота. Бруно был худой. Весь он был следом отсутствия заботы о родном и любимом человеке.       – Я всё исправлю, дядя Бруно, – она не проговорила это, не прошептала – простонала, ведь именно в этот момент мужчина решился сжать пальцами сосок, простреливая через всё её тело молнией. – Я сделаю тебя счастливым. Здоровым. Довольным. Живым.       Они закрепили это обещание голодным, мокрым поцелуем, после которого оба задыхались и изнывали от жара. Теперь, когда на Мирабель не было ни клочка ткани, а рубашка Бруно была распахнута для доступа к коже – они соприкасались наготой к наготе. И это было восхитительно.       Он зарылся своими сильными пальцами ей в волосы, а она оставила след от ногтей на его плече.       – Я люблю тебя, – выдохнули они одновременно, и мир, казалось, замирал, чтобы потом завертеться быстрее.       Мирабель сместилась выше, и пожар между её раскрытых ног полностью накрыл пока ещё спрятанный за брюками пах. Бруно крупно вздрогнул от этих ощущений и выпустил первый за вечер судорожный стон. Ощущать на себе вес женского тела, его жар – это была самая сладкая агония в его жизни.       – Спасибо, что дождался меня, дядя Бруно, – её улыбка была улыбкой ангела и дьявола одновременно. – И прости, что пришлось ждать так долго.       О, Мирабель, он готов был ждать вечность. История этой любви больше, чем то, на что он когда-либо рассчитывал. Даже если ей суждено закончиться с восходом очередного дня.       Его сердце было столь полно любви и боли, что он бы обязательно заплакал, если бы возбуждение не иссушивало слезы своим жаром. Он не испытывал такого желания даже в юности, когда тело требовало близости с другими почти каждый день. Любовь заставляла его всего трепетать.       Казалось, они испытывали терпение друг друга и одновременно с этим оттягивали момент окончательного единения до последнего. С одной стороны – игра, с другой – граница, которую, даже вооружившись любовью, тяжело было преодолеть.       Громко и отчаянно застонал Бруно в тот момент, когда Мирабель решилась расстегнуть кожаный ремень и простенькие пуговицы на его брюках. Она даже не стала их снимать, просто любопытно проскользнула за границу ткани, обхватывая пульсирующее естество пальцами.       Она застонала следом за ним. Видеть желание и голод в глазах и ощущать это желание пальцами, кожей – это такие разные вещи. Ей хотелось сделать столько всего, исследовать – руками, губами, всей собой – но сначала нужно было отдать себя. Сделать их равными. Бруно не мог ей сопротивляться, не понимая, что на деле, если он поманит, она пойдет за ним в преисподнюю. Они были одинаковыми в своем помешательстве.       Помешательстве, которое называют истинной любовью.       Они были странной парой. Не потому что их связала кровь, не потому что один родился слишком рано, а вторая – слишком поздно. А потому что она – луна, а он – уставший океан. И пусть они вечность тянутся друг к другу, но не могут встретиться.       Не могли. Пока луна не решила, что с неё достаточно, и не прыгнула прямо в воды океана. Это уничтожило мир, но океан обнял её со всех сторон, и этого было достаточно.       – Тебе страшно? – спросил тяжело дышащий Бруно, теперь уже нежно поддерживающий девушку под бедра. Он не пытался сменить их положение, не пытался занять верхнюю позицию. Он был трусом.       Мирабель посмотрела на него своими невозможными глазами.       – Немного. Но с тобой страх превращается в решимость, – она улыбнулась, и действительно каждый мог бы увидеть привычную решительность Мирабель во всем её румяном и зацелованном лице.       Бруно тоже было страшно. Страшно причинить боль, пусть даже Мирабель делала всё сама, лишь попросила придерживать её и помогать. Первое соприкосновение обнаженной плоти вышло электрическим, они оба замерли, лава набиралась в жерле вулканов их тел.       Они ещё могли, пожалуй, отступить.       Но между темных бровей Мирабель появилась упрямая морщинка, и она опустила бедра ниже. Это был медленный процесс, охватывавшей агонией тела их обоих. Бруно оставил явственные синяки на мягкой плоти чужих бедер, а девушка расцарапала ему всю худую грудь. Им словно обоим было больно. Но оба знали, что за болью скрывается рай. Единственный рай, который можно познать на земле.       Бруно было больно за Мирабель, за её сжатые губы, за её нахмуренные брови и напряженное тело. Он был в ней, и она, отдавая себя, как-то умудрялась забирать остатки его души себе. Вытягивать последние оставшиеся в нем нити, чтобы закончить картину любви вопреки.       Опустившись до конца, девушка расслабилась, откинула голову назад, и Бруно переместил одну руку на её изогнутую поясницу. Не двигаться было пыткой. Он плавился, находясь в жарком плену её тела.       В водоворот новых чувств и ощущений тонко вплелось нечто знакомое. Кипение не возбуждения плоти, но магии где-то под сердцем в животе. Бруно закрыл глаза, позволив ей циркулировать по телу.

Ты хочешь спасти её?

      Это был тот самый голос из земли. Бруно раскрыл глаза и прижал пережидающую боль Мирабель к своей груди. Его взгляд застыл на знакомой тени, замершей у постели.

Ты не сможешь сделать этого без меня.

      Под ухом раздался тихий стон. Мирабель заерзала у него на груди, но Бруно лишь прижал её крепче. Он всмотрелся в тень и увидел, что та черными нитями связана с девушкой. Хотелось кричать, но Бруно не желал портить момент для Мирабель. Что уж там, он желал тени заползти туда, откуда она вылезла, и дать ему насладиться этим вечером и этой ночью.

Если ты хочешь её спасти, ты должен меня впустить.

      Тень медленно скользнула ближе, склонилась над ним. Она ничем не пахла, не издавала ни звука, даже не говорила, по сути, голос раздавался сразу в голове. Бруно понимал, что она – лишь сгусток магии. Темной сути вещей?       Жар тела Мирабель на нем туманил голову. И Бруно не хотел, чтобы этот туман уходил.

Раздели меня с ней. И завтра ты уже будешь другим.

Из котенка ты превратишься в льва.

      Бруно почувствовал, как Мирабель поцеловала его за ухом, а потом в шею. Он видел, что тень и девушка связаны, помнил, как тень коснулась её в тот злополучный день. Если этот поступок даст хотя бы маленький шанс помочь Мирабель, если этот поступок приведет к тому, что в девушке останется меньше этой темной магии – оно будет стоить риска.       Бруно кивнул. И тень коснулась его лба.

Вот так, Бруно Мадригаль.

      Он не почувствовал себя иначе, когда тень прикоснулась к нему и исчезла. Наоборот, он моментально забыл о ней, потому что Мирабель уже более уверенно вывернулась из жестоких объятий и выпрямила спину. На её лице отразилось почти благоговейное выражение. Словно она узрела божественное.       – Твои глаза…       Бруно медленно моргнул.       – Я влюблена в твои глаза, когда ты колдуешь, – она действительно поцеловала его ещё жарче, с ещё больше страстью, хотя такое казалось невозможным. А потом она приподнялась на коленях и опустилась на него снова.       Он сдержал стон лишь из-за удивления этому невероятному чувству. Не было никакой агонии медленного скольжения, лишь стремительное и жадное движение бедер.       Ничего рационального не осталось в двух темных, кудрявых головах. Их заполнили поцелуи до нехватки воздуха, пальцы, сжимавшие плоть до синяков, стоны, срывавшиеся один за другим, подобно спелым фруктам.       Напряжение закручивалось в животе, в груди тугой пружиной. Бруно и Мирабель разделяли один страх и одно предвкушение – им казалось, что как только эта пружина не сможет сжиматься дальше, она их убьет. Разорвет, уничтожит. Но это их не останавливало.       Не выдержав расстояния между ними, Бруно сел. Тело его было наполнено хаотичной энергией, магия почти плясала на его коже зелеными искрами. Он специально поддерживал её, зная, что и глаза у него до сих пор ярко-ярко зеленые. Мирабель смотрела на него неотрывно. Как и он на неё.       Что-то в глубине души пыталось сказать ему, что в данном случае не стоит доходить до конца. Нужно отстраниться, не позволить страсти унести слишком далеко. Но Мирабель обхватила его руками и ногами, прижалась всем своим мягким, нежным телом. Она не позволила ему ничего испортить.       Когда всё закончилось… Это был момент падения луны в океан. Момент уничтожения мира. Момент грехопадения Адама и Евы.       Мирабель отдышалась и улыбнулась ему так довольно и сладко, что Бруно почувствовал прилив возбуждения вновь. Она облизнула свои зацелованные губы:       – Ещё раз?       Это был момент познания любви.