Равновесие

      Мирабель проснулась от холодка, пробежавшего по спине. Сначала она ещё попыталась просто завернуться в одеяло и тем самым сохранить остатки сна, но что-то заставило её медленно открыть глаза. Пространство комнаты вновь было наполнено едва заметными крупинками солнечного света, зеленое потустороннее свечение исчезло – девушка прошлась глазами по тумбочке, на которой оставляла предсказания, и действительно, их там уже не было.       Причина неожиданной прохлады, пробравшейся даже в сон, стало отсутствие за спиной теплого тела. Мирабель вздохнула, потягиваясь: тело чуть ныло, как после серьезной физической нагрузки, но это было приятно. Девушка не могла не улыбаться, глупо хихикая под нос, когда вспоминала, из-за чего же так устала. Это был очень приятный способ выбиться из сил.       Ей бы, конечно, хотелось остаться вот так на пару часов: уже проснулась, но воспоминания так свежи, что можно почувствовать прикосновения ладоней к телу и жар чужой кожи там, где оставалось лишь холодное дыхание пустоты. Но Мирабель умела наступить на горло своим желаниями, а потому раскрыла глаза пошире и рискнула повернуть голову на другую сторону постели. Туда, где должен был лежать дядя Бруно.       Как ни странно, далеко он от неё не убежал. Бруно сидел на краю постели, вцепившись в волосы пальцами и уперевшись локтями в колени. Он не издавал ни звука, кроме едва слышного дыхания. Рубашка так и осталась на полу грудой черной ткани, поэтому на бледной коже можно было легко отыскать взглядом следы её страсти и желания. Мирабель хотела поцеловать каждую царапину, прижаться губами к худому плечу, зарыться носом в соблазнительно спутанные пряди на темной макушке.       Но она чувствовала, что сейчас Бруно этого не оценит. Она буквально видела выпущенные наружу колючки его страхов и сомнений.       Мирабель не сомневалась, что дядя её любит. Не сомневалась в том, насколько глубоко это чувство. Она не сомневалась также и в том, что прошедшие в этой постели часы были счастливыми и приятными для них обоих. Его улыбки, его сытый взгляд, его чувственный шепот не могли врать.       Но солнце встало, настал новый день.       – Дядя Бруно? – тихо позвала Мирабель, закутываясь в одеяло и присаживаясь так, чтобы можно было щекой прижаться к согнутой спине. Не обнять, не заключать в тюрьму из своих рук, но показать – она рядом.       В сердце пробрался страх, что Бруно ей не ответит. Что сожаление о произошедшем перевесит, разум победит чувства. Она задержала дыхание, поджала губы, которые, слава богу, уже почти полностью вернули свой обычный вид и не выдавали количества пережитых поцелуев.       – Мирабель, – тоже тихо проговорил Бруно, и сразу стало возможно дышать. Мирабель прижалась к его спине теснее, ощущая родное тепло и глубоко вдыхая любимый запах.       – Я люблю тебя, – девушка закрепила свои слова поцелуем между напряженных лопаток. Они оба понимали, что совсем скоро им придется выйти в реальный мир из этого маленького гнезда. И мир этот будет жесток к такой любви. Мирабель была готова бороться, но Бруно?       Бруно, казалось, лишь сильнее вцепился себе в волосы от этих слов. Задрожал мелко-мелко, если бы Мирабель не прижималась к нему, не заметила бы даже.       – И я – тебя, – от этого в девичьем сердце разлился теплый мед, и всё-таки она чувствовала «но» в интонациях дяди. – Мирабель, – он произносил её имя каким-то своим, невероятным способом – как будто имя само по себе было волшебным. – Я скажу это один раз, потому что я не смогу заставить себя произнести эти слова дважды.       Мирабель замерла, сжав в зубах нижнюю губу и заставляя себя молчать. Хотя ей безумно хотелось перебить дядю, возможно, поцеловать – такой приятный способ заткнуть кого-то! Вместо этого она словно пряталась за его спиной.       – То, что между нами произошло – неправильно. Это грех.       Грех. Какое мерзкое и вязкое слово, прилетающее в лицо, подобно комку влажной грязи. Мирабель вздрогнула крупно и лишь сильнее вцепилась в губу почти до крови.       – Я – твой дядя. У меня начинает выделяться холодный пот, когда я думаю о реакции Джульетты. Я не хочу делать ей больно. Я не хочу делать больно тебе. Я вообще никому не хочу причинять вреда. В моей голове постоянно сидит мысль, что я пользуюсь твоей наивностью, твоим возрастом, проблемами, которые тебе пришлось пережить в семье из-за отсутствия дара. Я – ужасный человек, Мирабель. И ты всегда будешь достойна большего.       Мирабель заставила себя разжать челюсти, провести немеющим языком по пострадавшей губе, но только она готова была заговорить, как Бруно продолжил:       – Я – трус. Будь я решительнее, остановил бы всё это безумие. Но это было невозможно. Невозможно сказать тебе «нет». Я никогда не смогу сказать тебе «нет», потому что в глубине души этого попросту не хочу. И, Мирабель, ты должна понимать, что это всё… неправильно.       Он опустил голову ещё ниже, поверженный. И девушка за его спиной молчала с целую минуту. А потом сказала:       – Я не чувствовала, что это как-то неправильно.       Их разговор постоянно прерывался напряженным молчанием. Для этого была одна причина на двоих – никто из них не хотел сейчас говорить. Если бы они могли, то никогда бы не стали обсуждать ни своих чувств, ни того, что с этими чувствами делали. Но реальный мир уже настиг их, а у Мирабель не было дара читать чужие мысли.       – Я думала, что неправильное обязательно должно кому-то вредить, – наконец, снова заговорила Мирабель. – Кому вредим мы?       – Как только об этом станет известно…       – А если не станет? Я не прошу выводить меня невестой в город, не прошу кричать обо всем перед людьми. Мне хватит и этой башни. Главное, чтобы ты оставался рядом, – в звонкий голос Мирабель пробивалось отчаяние.       – Но об этом станет известно. Неважно, пройдет день, год или десять лет. Тайное всегда становится явным. И поверь, Мирабель, никто не захочет смотреть на это через призму нашего взгляда, – Бруно звучал скорее устало, чем зло. Он словно уже проиграл, хотя битва только началась. – Это причинит боль твоей матери, моей матери. Если повезет, я смогу перенести удар на себя, и ты избежишь слишком ужасной участи, но на тебя никогда больше не будут смотреть по-прежнему.       Снова молчание. Нужна была минута, чтобы всё переварить. Чтобы успеть представить огромные глаза Джульетты, раскрывшиеся в шоке и ужасе, наполнявшиеся слезами в мгновение. Представить побледневшее лицо Альмы, которая не сможет поверить, что под крышей её святой обители происходили такие вещи. Агустин, возможно, поведет себя, как среднестатистический мужчина, и попытается набить лицо обидчику своей дочери.       – Ты думаешь, что они никогда не примут нас? – с дрожью в голосе спросила Мирабель. Она любила свою семью. И она так сильно любила Бруно! Как выбрать между этими двумя одинаково сильными чувствами?       – Я думаю, – Бруно убрал руки от волос и выпрямился, поворачивая голову и плечи к племяннице, – что прежде чем они хотя бы задумаются о том, что здесь могло присутствовать искреннее чувство, уже ничего нельзя будет вернуть назад.       Лицо его было бледным, хотя при этом синяки под глазами стали ещё чуть меньше. Он выглядел потрепанным, на удивление, он выглядел также очень взрослым. Уставший и тяжелый взгляд давил камнем на грудную клетку. За темным зрачком и светлой радужкой боролись разум и сердце.       Бруно очень многое спихивал на плечи Мирабель. Говорил себе, что просто отвечал на её чувства. Просто следовал за её рукой. Но что могла знать о жизни юная девица?       Их взгляды встретились, и время снова растянулось. Это была магия любви.       В конечном итоге, удивительно суровое сейчас лицо Бруно смягчилось, в глаза вернулись нежность и знакомое тепло. Он протянул руку и мягко обхватил ладонью щеку Мирабель. Его пальцы были ледяными, обжигали, но девушка даже не дернулась.       – Я уже сказал: я – ужасный человек, Мирабель. Будь я хоть чуточку лучше, я бы закончил всё сегодня. Сейчас. Оставив нам обоим приятные воспоминания, – он погладил большим пальцем скулу, чуть сощурил заблестевшие глаза. – Но… Ты должна пообещать мне кое-что. Поклясться. Поклянись: если в семье что-то узнают о нас, то никаких «нас» никогда не было. Скажешь, что я заманил тебя, соблазнил, использовал – неважно. Я могу даже придумывать сам, но ты не будешь ничего опровергать. Ты будешь плакать и жаться к матери, чтобы ни происходило в тот момент. Если ты поклянешься, думаю… мы могли бы продолжать… быть.       Мирабель слушала, не дыша.       Она хотела возразить: ты вовсе не ужасный, Бруно!       Она хотела возразить: всему вовсе необязательно кончаться сегодня!       Она хотела возразить: я не хочу платить такую цену!       Вот только правда была в том, что она всё-таки готова была заплатить эту цену. Она знала, что Бруно счастливее с ней, чем без неё. Знала, каким расслабленным, довольным и влюбленным он мог быть в её объятьях. И она знала, какой счастливой была она сама рядом с ним.       Не было никакого смысла пытаться вернуть те отношения, которых никогда и не было. Она даже не помнила, как Бруно был ей дядей. И Мирабель не собиралась терять то, что обрела, даже не сразившись за это.       – Хорошо.       – Поклянись, – надавил Бруно, и что-то было в нем другое. То ли сама проведенная с ней ночь так повлияла на него (сделала мужчиной, метафорически говоря, как её – сделала женщиной), то ли что-то ещё, но дядя выглядел взрослее, серьезнее и жестче, чем прошлым вечером.       Словно тигренок в ночь превратился в тигра.       Мирабель не могла сказать, что ей это не нравилось. Просто было слишком странным, неожиданным. Она прикусила губу, пытаясь задержать клятву где-то внутри подольше, но на неё легла подушечка холодного пальца, и девушка послушно приоткрыла рот.       – Поклянись, – тише, вкрадчивее попросил дядя. И Мирабель сглотнула:       – Я клянусь. Но только если никто из них не захочет сначала узнать что-то. Идет? – она очень хотела оставить себе маленькую тропинку.       – Поясни, – Бруно чуть нахмурился, его ладонь опустилась на плечо, накрытое одеялом.       – Ты уверен, что никто из родных даже не попытается понять нас. Принять нас. Услышать нас. Если они не попытаются это сделать, то я буду говорить то, что ты захочешь. Но если всё произойдет не так… Я бы хотела попробовать достичь большего результата, – Мирабель сложила темные брови домиком и умоляюще взглянула на дядю. Что-то в глубине чужого взгляда ощутимо дрогнуло. – Пожалуйста.       Его ладонь поглаживала покатое плечо. Даже сейчас он не мог удержаться от прикосновения. Как он смог бы, когда Мирабель сидела перед ним, закутанная в одеяло, спутанные после сна и всех активностей волосы торчали в стороны, и без очков её лицо казалось совершенно беззащитным.       – Я никогда не смогу сказать тебе «нет», – повторил Бруно, но несмотря на определенную горечь этих слов, в конце он слегка улыбнулся. – Договорились. А теперь, – он поднялся, взъерошивая волосы и высматривая рубашку, – я знаю, что должен сделать для изменения будущего. Одевайся и иди в ванную. Попробуй собрать всю семью, если они куда-то разбежались. Я должен кое-что подготовить.       И после этого Бруно вышел из комнаты, направляясь к лестнице наверх.       *       Мирабель пришлось натянуть вчерашнее черное платье. И оно неплохо закрывало всё, что нужно было скрыть, кроме небольшого красного следа на ключице. Девушка разглядывала его пару секунд, после чего безжалостно расчесала это место почти до крови.       Это была и попытка скрыть след, оставленный Бруно, и попытка немного выплеснуть эмоции. Как ни странно, она ощущала себя легче… светлее сегодня. Не до конца понимая причину, она всё равно была этому рада. С души исчезла какая-то дополнительная тяжесть, заставлявшая злость и обиду, и зависть возникать слишком быстро.       Эти изменения никак не коснулись её обыкновенно решительного настроя. Главное – уверенность, в конце концов. А потом Мирабель в последний раз проверила платье, кое-как расчесала волосы пальцами и надела очки. Покидать эту комнату, покидать Башню было сродни переходу в другой, более жестокий мир. Но девушка взглянула вверх перед песочной стеной и увидела, как Бруно стремился наверх.       Она надеялась, что он не станет колдовать без неё, но и напрямую запрещать ему она не имела права.       Это его дар. И он имел право распоряжаться им, как хотел.       Мирабель вышла из башни, звучно топая и отряхиваясь от песка. Она выглядела взъерошенной, но выспавшейся, что сразу уловили её сестры, разбирающие привезенные с полей ящики с продуктами (да, Мадригали могли не работать на пашне, они вместо этого помогали людям, и те отплачивали продуктами, вещами или деньгами).       – Ты спала в башне дяди Бруно? – удивленно спросила Луиза, опуская очередной ящик на пол, чтобы Изабелла могла быстро отсортировать мягкие и побитые плоды.       – Угу, – как можно безразличнее буркнула Мирабель, – я заснула, когда пришла проведать его вечером. Ещё и спала в платье! – девушка взметнула руками, словно это был конец вселенной, и Луиза всё-таки усмехнулась. Сестры уже переоделись утром в привычные наряды, черной тенью в доме осталась только Мирабель.       И дядя Бруно, но его пока никто из родни не успел увидеть.       – Я в ванную! Если чем-то надо помочь, буду через десять минут! – девушка даже свесилась с перил, чтобы точно смотреть в глаза Луизе и Изабелле, говоря это. Вечно пышущая энтузиазмом Мирабель.       – Большая на первом этаже занята Камило. Так что можешь даже не пытаться спускаться, – бросила из-за плеча Мирабель Долорес, и девушка чуть из кожи не выпрыгнула.       – Тьфу на тебя! Я чуть не умерла от страха, нельзя же так подкрадываться! – Мирабель смотрела на кузину огромными глазами, а та лишь обвела быстро взглядом чужое лицо и открытую шею, задержалась на расчесанном до крови участке ключицы и хмыкнула.       – Лишь хотела предупредить.       – О, кстати, – она хлопнула себя по лбу, словно действительно только сейчас про это вспомнила, а не пыталась понять, куда бы прибить просьбу Бруно собрать всех вместе. – Дядя Бруно тоже уже не спит, он что-то там делает у себя наверху, но попросил семью собраться. Можете устроить? Минут через двадцать хотя бы?       Касита с энтузиазмом захлопала дверьми и рамами окон, Долорес заинтересованно встрепенулась (она обожала, когда нагоняли таинственности), а вот Луиза с Изабеллой немного напряглись.       – Он не сказал, зачем?       Пожалуй, этот вопрос и напряжение можно было понять. Недавнее предсказание Бруно привело к тому, что в дом вернулись кости Педро, и вся Касита погрузилась в траур. Нужное, но не самое приятное событие. Стоит ли им быть готовым к чему-то подобному?       Мирабель могла лишь догадываться, что конкретно собирался делать или говорить Бруно, поэтому она с чистой совестью пожала плечами.       – Без понятия. Просто попросил позвать.       Уже заперевшись в ванной комнате на втором этаже, Мирабель смогла немного выдохнуть. Если честно, после достаточно долгой ночи, она вся была липкая, грязная. Это не заставляло её чувствовать себя грязной, но с точки зрения гигиены – неприятно. Поэтому девушка с превеликим удовольствием залезла в ванную, омываясь прохладной водой. Заодно прогнало остатки сна.       Мирабель позабыла, что в ванной есть зеркало. Не во весь рост, а всего лишь большой кругляш над раковиной, но его было достаточно, чтобы увидеть всё то, что скрывало платье. Столько следов… В основном, синяки и красные пятнышки, но столь красноречивые… Что девушка покраснела. Под вуалью ночи и в полутьме все эти вещи казались естественными, простыми, но в свете солнца…       Черное платье вернулось на место, ведь Мирабель так спешила, что забыла взять с собой новый наряд. Перебегая из ванной комнаты в свою, девушка уже заметила, как внизу начала собираться семья: уже обсуждали что-то папа с мамой, Антонио игрался на полу с малышом-тапиром, бабулита обеспокоенно ходила туда-сюда. Надо было спешить.       Место траура заняла красивая белая блуза с зелеными листьями, вышитыми по воротнику, и многослойная голубая юбка. Ощущать снова на коже столько одежды было немного странно, но Мирабель быстро привыкла обратно. Для неё, в конце концов, было немного неуютно ходить без длинных, мягких панталон и нижней майки. Ненадолго она задержалась с черным платьем в руке, размышляя, что с ним сделать. С одной стороны, оно было совсем простеньким, сшитым на скорую руку, к тому же, по конкретному поводу. С другой – это всё-таки одежда.       В итоге Мирабель решила от греха подальше (как иронично) распороть быстро платье на лоскуты ткани. Потом как-нибудь постирает вместе с остальными вещами, и все улики будут уничтожены. Если таковые умудрились прицепиться к бывшему платью.       Улыбнувшись своей дальновидности, девушка даже успела прибраться в комнате, ведь там всё ещё были везде разбросаны ткани и нитки. Лишь услышав, как даже Камило выбрался из ванной (где он любил сидеть попросту часами, безумно раздражая всех сестер), она и сама побросала всё и выбежала из комнаты.       И да, вся семья уже собралась в прихожей, разбилась на группки, но каждая обсуждала одно.       Какую весть решил им принести дядя Бруно?       – Если уж даже Мирабель не догадывается… – задумчиво протянула Изабелла, как раз стоило упомянутой девушке появиться рядом. Возникновение сестры не заставило разговор прекратиться. – Думаю, там должно быть что-то страшное.       – Как минимум, это что-то не настолько страшное, насколько было его предсказание о Мирабель, – достаточно миролюбиво ответила Луиза, улыбнувшись, правда, не очень уверенно.       Если Бруно собрался рассказать о своем предсказании, то Мирабель знала, о чем пойдет разговор. Но почему-то ей не казалось, что всё пройдет именно так.       – Мирабель, малышка, ты где сегодня спала? – Джульетта подошла к дочери сбоку, из-за чего последняя вздрогнула, но почти сразу же выдала беззаботную улыбку.       – В башне. Я пришла передать ужин дяде Бруно, но не захотела будить. Подумала, скоро сам проснется, и так уже вон сколько продрых. Но вместо этого сама задремала, – она старалась не тараторить, чтобы не выдать неискренность. До этого ей не приходилось врать матери, и это было… неприятно.       – Вот как… – медленно протянула Джульетта, внимательно вглядываясь в лицо дочери. Блузка закрыла даже расчесанную метку, поэтому Мирабель была уверена – ничего такого в ней никто не увидит. И действительно, вскоре женщина расслабилась, внутреннее волнение немного улеглось. – Что ж, рада слышать, что брат смог выспаться.       Не совсем. Но матери об этом знать совсем необязательно.       Не говорить было намного легче, чем врать. Мирабель решила, что будет по максимуму использовать первое, а не второе.       Бруно появился ещё через несколько минут. Скрипнула его дверь, Долорес шепнула: «идет», и все замерли. Он прошел к перилам второго этажа, и Мирабель с удивлением поняла, что дядя все ещё носил черное.       И выглядел в черном весьма величественно. Особенно, с этим новоприобретенным серьезным и взрослым взглядом.       – Брунитто, ты хотел что-то нам всем сказать? – не сдержалась Альма, выходя чуть вперед всей семьи. Бруно смотрел ещё секунду, после чего кивнул. В одной руке он нес завернутые в ткань меч и, можно было предположить, пистолет, а во второй – небольшие свечи. Мирабель таких никогда не видела: воск был испещрен узорами и был не белым, а какого-то зеленоватого оттенка.       При ближайшем рассмотрении это окажутся обычные свечи, просто замазанные зеленой краской, потускневшей со временем, и неловким узором, вырезанным, видимо, коротким ножом. Подарок Бруно от сестер на восьмой день рождения.       Дядя спустился к ним. Его бы, наверное, обступили со всех сторон, если бы не бабушка – столп их семьи, непреодолимая грань.       – Мама, я бы хотел… – Бруно глубоко вдохнул, взгляд его стрельнул в сторону, в потолок, потом как-то быстро и резко нашел Мирабель в толпе родственников и вернулся к матери. – Я бы хотел, чтобы ты собрала горожан на площади. Если вы все ей поможете, я был бы очень благодарен. И ещё мне нужно, чтобы кто-нибудь помог мне начертить песочный круг. Вокруг рыночного квартала. Нельзя, чтобы он прерывался, поэтому задача важная.       Он сглотнул, видимо, пережидая новый прилив нервной энергии, нового желания отступить поскорее. Мирабель сжала пальцы на юбке.       – Но зачем…? – вопрос успел только зародиться на губах Альмы, когда его перекрыл энергичный голос Мирабель:       – Чур я черчу круг!       Бруно посмотрел на неё, как и все остальные в семье. Но только его взгляд ощущался прокатившимся по телу теплом. Он благодарно улыбнулся, но матери всё-таки ответил:       – Вы всё увидите. Поможете?       Неуверенность, недоверие и даже страх перекатывались среди членов семьи Мадригаль, подобно бусинам жемчуга.       – Я помогу собирать людей, – неожиданно сказала Луиза.       – Я попрошу животных следить за тем, чтобы песок никто не трогал, – Антонио даже поднял руку, чтобы его точно заметили.       – Что ж… – Альма посмотрела долгим взглядом на сына, потом повернулась к остальной семье. – Я сделаю объявление для жителей. И помогу всех вместить на площади.       Напряжение полностью рассеялось, по крайней мере, на время. Семью Мадригаль ждал очередной, полный забот день.