Равновесие

      Касита была наполнена тишиной. Она раскрыла окна и двери, впуская в себя прохладный, свежий воздух, потоки которого колыхали белые, выстиранные простыни на ровных рядах коек, начинавшихся в нескольких шагах от главного входа. Взбитые подушки, тонкие одеяла. Они не казались чем-то страшным, пока не приходило понимание, что скоро ткань покроется кровью.       Джульетта была самым сладким ребенком Мадригаль, Касита любила её всем своим магическим существом. Спокойная, нежная, мудрая, она иногда прикасалась к перилам лестниц или стенам, вела тихие разговоры и улыбалась на ответное движение плитки пола или черепицы. Она была наполнена светом с самого рождения, все чаяния, все надежды, казалось, родились вместе с ней, оставив её сестре и брату не столь большую часть.       Женщина совершала ошибки, какие-то были совсем маленькими, какие-то приводили к ужасным последствиям. Касита старалась не вмешиваться в жизнь своих обитателей слишком сильно. Она была домом, местом, где их семья могла расцвести и прожить свои длинные и счастливые жизни, которым она бы стала свидетелем. А ошибки – это часть любой человеческой судьбы.       Сейчас Касита наблюдала за тем, как вся семья собралась в комнате Антонио. Мальчик с большим сердцем и такими же большими глазами пропускал любого в своё убежище. На самом деле, все в семье в какой-то степени позволяли Касите войти в свои комнаты. Кроме Бруно.       Когда мальчику с печальными светлыми глазами и чудовищами в голове исполнилось пятнадцать, он запер свою комнату на метафорический замок. Никого не пускал, и сам не желал туда возвращаться. Касита иногда тихонько постукивала плиткой возле его двери, подобно шкодливому щенку, которого теперь не пускали домой. Она одновременно была и не была виновата в том, какую комнату получил Бруно. С одной стороны, Касита – воплощение магии свечи – дарила каждому ребенку (за одним скорбным исключением) их комнаты. С другой, она мало влияла на то, какими будут эти комнаты.       Джульетта получила просторную комнату, в которой всегда уютно пахло сладкой выпечкой, а солнце легко наполняло пространство светом и теплом через большие окна.       Пеппа жила в небольшой, но очень уютной комнате, где всегда была комфортная температура, а ветер мог закружиться и подарить успокаивающее перешептывание. Этой девочке, девушке, женщине не нужна была большая и интересная комната. Она выпархивала из неё с рассветом и могла не возвращаться до утра. Птичка, прилетавшая в гнездо лишь для сна.       Бруно. Ох, Бруно.       Покуда Джульетта сидела, пытаясь обнять всех трех своих дочерей, а Агустин ей в этом помогал; покуда Пеппа наслаждалась массажем от любящего сына, держа на коленях Антонио, а Феликс развлекал дочь разговорами под потрескивание костра – Бруно сидел рядом с Альмой. Они не соприкасались, они не разговаривали, но это было единственное место для него сейчас.       Касита хотела бы придвинуть мать с сыном ближе, но осторожничала. Она знала, что Бруно предпочел бы общество малышки Мирабель, прекрасной спасительницы волшебства, но пусть сам не мог просто прижаться к своей матери, не собирался отрывать девушку от её мамы. Это казалось неправильным.       Помимо людей, их тепла, улыбок и тихого шепота, Касита видела и тени. Они маячили, едва различимые, над некоторыми членами семьи молчаливыми стражами. Сначала Касита их испугалась. Впервые заметив черную-черную тень рядом с Мирабель, от ужаса весь дом попросту замер. Не знал, что можно сделать.       Потом тень была разделена между двумя, потом тремя, пока не стала полупрозрачной и совершенно не опасной. Когда Касита рискнула приблизиться к одной из них, коснуться её, неожиданно знание пришло само собой.       Эта тень родилась тогда же, когда возродилась сама Касита. Когда магия Мирабель наполнила её до краев и позволила вернуться из небытия. Тень – это всего лишь её близнец, принявший иную форму и другую сторону природной энергии.       Если есть Бог, есть Дьявол.       Если есть добро, есть зло.       Если есть свет, есть тень.       Так должно быть. Так был сотворен мир.       И Касита, и тень были порождены Мирабель. Самой человечной, самой обычной и самой особенной девочкой Мадригаль. Она никогда не обладала даром, потому что магия, жившая в ней, была нужна для иной цели. Спасти себя, спасти семью и быть человеком. Как бы тяжело это ни было иногда.       Эта встреча у костра была похожа на прощальный вечер. Никто напрямую не говорил об этом, но каждый думал. Возможно, завтра или послезавтра кого-то из большой семьи уже не будет. От боли Касита застучала полом рядом с сидящими людьми, и Джульетта, её сладкая, любимая, ненаглядная Джульетта, мягко погладила беснующиеся досочки.       Это не успокоило Каситу. Не до конца. Но… она всего лишь дом. Пристанище для людей, не вторгающееся в их судьбы. Только Бруно мог увидеть судьбу. И от каждого из членов семьи Мадригаль зависело, переживут ли они очередное темное предсказание.       Касита дрогнула, но промолчала, когда запыхавшаяся, но при этом невероятно бледная Долорес прибежала к порогу дома на следующий день и сказала

Они идут.

      *       Они так долго готовились к вторжению, но оказалось, что сердце не так уж и легко заточить в броню. Пеппа плакала и целовала Антонио в лицо до тех пор, пока мальчик и сам не расплакался. В итоге, Долорес пришлось взять брата на руки и спрятать заплаканные щечки у себя на груди, чтобы мать смогла оторваться от него и выбежать из дома навстречу опасности.       Камило и Феликс побежали следом.       Бруно задержался. Он пронаблюдал за теплым прощанием (лучше успеть сказать «прощай», чтобы потом не жалеть) семьи Джульетты. Его сестре и Изабелле будет сложнее всего – они останутся поодиночке. Джульетта обняла и поцеловала каждую из дочерей, прошептав слова напутствия и пожелания силы и уверенности. Она понадобится всем сегодня. Изабелла преподнесла матери цветок, такой нежный и красивый, прямо как Джульетта.       Подарок на случай, если что-то с ней произойдет.       На этом моменте полились потоки слез с таких похожих карих глаз. Только Агустин ещё как-то сдерживал себя, стараясь обнять всех разом: и дочерей, и любимую жену.       – Береги их, Агустин, – всхлипнула Джульетта, целуя мужа в губы и прижимаясь к его груди на долгое мгновение.       – Обязательно, любовь моя, – прошептал Агустин в ответ, прижимая к себе жену так крепко, как только можно было сделать, не причиняя боль.       Время поджимало, и им пришлось расстаться.       Бруно наблюдал за ними, и он постоянно возвращался взглядом к Мирабель. Гибель любого члена семьи сильно ударила бы по нему, но её… её он хотел защитить любым способом.       – Брунитто, – раздался тихий голос матери откуда-то сбоку, и мужчина перевел на неё взгляд. Она тянула к нему свои мягкие, морщинистые уже от возраста руки, и Бруно слегка склонился, чтобы ей удалось обнять его за лицо. – Ты – сын своего отца, ты – наш защитник. Но, пожалуйста, возвращайся домой. Когда бой закончится – возвращайся домой.       Альма не плакала, но лишь потому, что проплакала уже несколько вечеров подряд в своей комнате. Она скрывала это от родни, но после похорон Педро что-то в ней сломалось, треснуло. И теперь Альма просто не могла сдерживать поток соленых слез, рожденных из страха потери. Раньше она бы скорее злилась и становилась лишь строже с теми, кого любила. Но не теперь.       Бруно обнял мать, вдыхая родной запах, который запечатлелся в его разуме с самого детства. Как бы много раз Альма не грозила ему пальцем и не высказывала о «службе народу Энканто», она оставалась ему мамой.       – Я сделаю всё возможное.       Альма поцеловала его в лоб, убрала непослушные локоны темных волос со лба и отступила на шаг. За ней сразу последовало ещё одно объятье, на этот раз, от Джульетты. И её запах Бруно тоже хорошо помнил и узнал бы легко среди тысячи других запахов. Сестра даже не пыталась ничего сказать. Просто с силой сжала в своих руках его худое тело, а после убежала на кухню, понимая, что ещё немного и сила воли её не выдержит.       Наконец, последнее объятье было от Мирабель. Она крепко обхватила его за шею, всхлипывая куда-то в грудь. И Бруно не мог выносить её слез, но и открывать рот сейчас не рисковал. Долорес была в доме, и песок не заглушал ничего.       Вместо слов он приподнял Мирабель от земли в своем объятии. Впитал тепло её тела, ощущение дыхания где-то на ключицах, дрожь чужого тела.       Он отпустил её, когда Агустин мягко коснулся их плеч, намекая, что пора. Пора.       – Твой револьвер, Мирабель? – уточнил Бруно уже в проеме двери. Она не должна была остаться безоружной. Девушка ещё раз шмыгнула носом и достала оружие из небольшой сумочки. Тот казался гротескным в её нежных руках, но Бруно лишь кивнул. – Я желаю вам удачи.       – И тебе, Бруно, – с легкой, подбадривающей улыбкой сказал Агустин. – В конце концов, ты играешь первую роль в этой постановке.       Это была правда.       Ох, когда Бруно говорил Мирабель, что его дар – актерство, он шутил. Но видимо, играть роль спасителя ему всё-таки придется до конца, потому что нельзя было никак сойти со сцены.       Не сегодня. И возможно, уже никогда.       *       Чтобы изменить будущее, нужно, чтобы максимальное количество людей действовало по-другому.       Поэтому на площади была не Альма, которая пыталась разговаривать с чужаками. Вместо неё – Бруно. Пеппа и Феликс ожидали буквально за углом, пытаясь наглядеться друг на друга до того, как всё начнется.       Захватчики не выглядели чудовищами. Они выглядели обычными людьми: мужчины как молодые, так и в возрасте, хорошо вооруженные, конные, немного потрепанные, предположительно, уже не первой их схваткой.       Они сказали:       – Мы конфискуем ваше имущество, ваш урожай и эту долину для нужд либеральной партии.       Бруно медленно моргнул. Он не знал, ни кто такие либералы, ни за что те воюют, ни против кого. Понимал только, что Энканто – отличный плацдарм и по сути, природная крепость с одним входом, не считая тайную тропу, которую жители сами пробили в горе. Он также знал, каков будет ответ на его отказ.       Поэтому…       Внутренне сжав сердце в кулак, вспомнив Мирабельлюбовьматьсестерплемянниковдомулыбкисмех, он выхватил пистолет заученным, тренированным движением и выстрелил. Расстояние между ним и лидером пришедших людей было не больше пяти шагов. Бруно словно выстрелил в себя тоже.       Он онемел, он умер на мгновение. Забрал чужую жизнь собственными руками. Время замедлилось, и Бруно видел, как раскрывается от боли и удивления рот незнакомца, как испуганная лошадь напрягает ноги, чтобы встать на дыбы и скинуть уже мертвое тело со своей спины.       Он видел, как вскинули оружие другие чужаки. И нужно было бежать, спрятаться – на этот раз, чтобы продолжить борьбу, но Бруно даже не мог опустить руку с револьвером. Ему казалось, что проходят часы, хотя на деле – всего несколько секунд.       Бруно знал, что ему придется первому пролить кровь. Первому забрать жизнь. Он должен был показать пример, чтобы другие не струсили. Если ему хотелось изменить будущее, то он должен был.       Из ступора и агонии души его вырвала вспышка боли. Пуля вгрызлась в мышцы его предплечья – выстрел пришелся на это место, потому что лошадь стрелка тоже оказалась ранена. Это начали действовать горожане, попрятавшиеся за тактически расставленные лавки и укрытия.       Наблюдая за тем, как кровь ползла по его руке, вытекая из-за испорченного рукава рубашки на ладонь, Бруно, наконец, очнулся. Он чуть пригнулся и стремительно скрылся за соседним зданием. Выстрелы оглушали. И пусть сам Бруно не вскрикнул от боли, которая теперь пульсирующими волнами расходилась от неприятной, но совсем не смертельной раны, крики послышались со всех сторон. И знакомые голоса, и совершенно незнакомые.       Выстрелы оглушали подобно фейерверку.       Бруно, Пеппа и Феликс принялись считать. Сколько выстрелов сделано. Когда пошел третий десяток и частота снизилась, пришла пора следующего хода. Брат с сестрой переглянулись через широкую улицу, и ужас в глазах Пеппы сменился яростью, когда она опустила взгляд на окровавленную руку Бруно.       Сначала появилось лишь небольшое облако прямо над рыжей головой, но быстро её сила начинала набирать обороты. Разрастаться.       А потом стало темно. Ураган, произошедший на свадьбе Пеппы, теперь казался мелочью. Женщина вышла на середину улицы, и казалось, молнии сверкали прямо у неё в глазах, ветер раздувал желтое платье, облепляя худую и, казалось, беззащитную фигуру.       Пеппа перестала казаться беззащитной, когда на площадь обрушились настоящие молнии. Большая часть вражеского отряда (всего их насчитали чуть меньше двух сотен) рассыпалась в разные стороны, но часть осталась. И им уже не суждено было убежать. Пеппа двигалась вперед, подобно богине грозы, богине ветров. Страшной и величественной одновременно.       Бруно и Феликс двигались следом. Пока чужаки продолжали паниковать и убегать, Пеппе не грозила опасность. Но как только некоторые из них понимали, откуда исходит магическая сила, мужчины принялись за дело.       Убивать второй раз оказалось и проще, и нет одновременно. Бруно всё ещё весьма четко понимал, что именно он совершает. Грех убийства. Он отбирал жизнь, хотя на это имел право только бог.       С другой стороны – Бог уже и так вряд ли его простит.       В почти ночной темноте, так как черные-черные тучи закрыли солнце, источником света становились лишь адские молнии, прорезающие пространство подобно божественной каре. В воздухе пахло обожженной плотью, кровью и озоном.       Даже когда площадь опустела от живых людей, разгневанную богиню не так уж легко было остановить. Она двинулась дальше. И её брат, и её муж преданно двинулись следом.       Бруно перевернул часы. Но он уже не мог контролировать, что произойдет дальше.       *       Изабелла любила солнце, тянулась к нему. Как и любое живое существо, она от него зависела. Поэтому она не любила темноту. Когда раздались громогласные выстрелы, когда небо заволокло непроглядной тьмой и засверкали молнии, девушка поняла – началось. Кровь уже пролилась на брусчатку их площади, первые души отошли в мир иной.       Растения обнимали её со всех сторон, они ласкали её сладким запахом смертельного яда, но не жалили за ответное прикосновение. Сад Изабеллы расцвел за минуты, охватил целый квартал, и подобно змеям по земле стелились упругие лозы и лианы. Девушка была здесь королевой, и никто не мог прийти в её царство без приглашения.       Она всегда умела быть жесткой. Этому её научила бабушка. Кто-то мог бы сказать, что Изабелла этим очень походила на розу: острые шипы, но прекрасный, мягкий бутон. Однако сама девушка назвала бы себя кактусом: огромное количество колючек, а под ними мякоть.       Так вот – Изабелла не собиралась кому-то позволить пройти через эти колючки.       В ветвях дерева её практически не было видно, особенно, в том темном аду, который устроила тетя. Зато ей было прекрасно видно тех, кто пришел по её душу. Солдаты были неплохо организованы, они смогли быстро сориентироваться и зажечь факелы. С одной стороны, теперь они хоть что-нибудь видели, с другой – не понимали, насколько сильно выдавали свою позицию.       Изабелла огладила лепестки цветка, выросшего на лозе. Позволила чужакам углубиться в её царство, подгоняемым стрельбой и молниями, и полным непониманием.       Они ведь считали, что это будет легко. Затерявшаяся в горах деревня фермеров и скотоводов. Настоящий клад! Можно было получить всё сразу: продовольствие, хорошо защищенную территорию, молодых женщин.       Красивое лицо Изабеллы искривилось от отвращения. Ей даже не пришлось испытывать всё на себе, одного лишь взгляда на предсказание дяди хватило, чтобы внутри неё поселилось желание пресечь подобное на корню. Не только для себя, но и для других. Тело – это храм. Тело – это царство, в которое не пускают посторонних.       И Изабелла собиралась продемонстрировать, что будет с теми, кто попытается взять у неё что-то силой.       Благодаря эффекту неожиданности – враг ожидал стрелков в окнах или засаду из людей за очередным поворотом – лианы и лозы опутали сразу несколько мужчин, снимая тех с лошадей и поднимая в воздух.       Некоторых удалось освободить их товарищам, разрубая плотные, упругие лианы своими мечами. Но всё это было ненадолго. Растения, которыми были густо усеяны улицы квартала, жалили все неприкрытые части тела, раздражали глаза. Люди напарывались на огромные кактусы, начинали покрываться волдырями.       А уж когда чесотка становилась настолько невыносима, что мужчины более не могли концентрироваться ни на чем другом, Изабелла снова ловила их лозами, как разбегающихся из подвала крыс. И скармливала им цикуту. Такое симпатичное растение с зонтиками белых цветов. Оно казалось воздушным и совершенно безопасным, вкусно пахло морковью, если его срезать.       Но…       Изабелла наблюдала за результатами своих действий. Не из-за злорадства или удовольствия. Она не хотела быть лицемерной здесь. Не хотела притворяться, что смерть этих людей не на её совести. Поэтому она смотрела. Сначала тела захватчиков начинали непроизвольно содрогаться, даже за рокотом грома и выстрелами из других частей поселения, даже за криками, девушка слышала, как отяжелело и ускорилось дыхание мужчин в её ловушке. А потом… потом они начали танцевать в хватке растений. Не прошло и нескольких минут, как лианы опустили на цветочный пол уже мертвые тела.       Изабелла вдохнула. На мгновение всю её наполнил сладкий, морковный запах яда цикуты. Но потом она выдохнула. И остался только выполненный долг.       *       Озорник и ловкач – вот каким был Камило Мадригаль. Если бы он слишком серьезно воспринимал жизнь, наверное, сошел бы с ума. Для него дар должен был оставаться игрой.       «Я притворюсь Долорес и посмотрю, через сколько люди вокруг поймут, что это не она?».       Не «стать» Долорес, а «притвориться» Долорес. Сыграть её, если уж на то пошло. Всегда помнить, кто он есть. Как бы ни менялись его руки, волосы, лицо и голос – он оставался Камило.       И пусть он редко показывал это напрямую или в открытую, в нем было много любви к семье и к тем людям, которым он помогал. Вечный шут, повелитель улыбок и смеха, маленький божок обмана и баловства.        Теперь Камило предстояло сыграть в войнушку. Он легко перенял образ одного из вражеских солдат, только оружие у него осталось своё – два маленьких ножа, с которыми юноша научился обращаться так же виртуозно, как и со своим даром. Мало принять чужую внешность, нужно соответствовать ей.       Ему пришлось дождаться паники, чтобы никто из врагов не обратил внимания на то, что у него нет ружья. Или меча. Подбирать их с трупов после видения отпало любое желание. К тому же… Камило не мог смотреть на мертвые тела. Его мутило от мысли, что даже человек, у которого он одолжил личину, мог быть уже где-то мертв.       Он начинал ощущать себя призраком. И это уже мало походило на игру.       Следуя за разными группами чужаков, Камило был очень осторожен. Потому что сейчас горожане вряд ли разберут, где он, а где реальный враг.       Первого человека он убил, когда прижался к стене рядом с кем-то из солдат, а тот, выглядывая из-за угла здания, пытался прицелиться в его мать.       – Это какой-то ад! – бормотал сам себе этот человек. – Я говорил! Я говорил, что это ловушка дьявола, всё не могло быть настолько хорошо! – в своем желании уничтожить демоницу, он не замечал никого. Как до последнего не заметил и два острых ножа, вошедших под его нагрудник даже слишком легко.       Камило не поднял глаза на его лицо, вместо этого наблюдая за тем, как по рукам потекли потоки горячей крови, а плоть под лезвиями продолжала расходиться от судорожного дыхания жертвы.       В следующий момент он получил тяжелый удар в лицо и ударился об стену. Раздался выстрел, который оглушил Камило на долгие секунды. Когда звон в ушах прошел, незнакомец уже испустил дух.       «Я убил человека», – подумал тогда он, опустив взгляд на свои руки. Но это были не его руки, не так ли? Всё это была всего лишь игра. Если он не будет так думать – сойдет с ума.       Щека пульсировала, пуля взрезала кожу на скуле и, судя по силе боли, повредила кости. Ему стоило бы направиться к Касите, но счет открыт, и игра в самом разгаре.       Поэтому… один – ноль.       *       Касита горела маяком для всех страждущих. И на этот раз, слава богу, горели ли многочисленные свечи внутри, чтобы освещать помещение, в противном случае не было бы видно ни зги. Пеппа бушевала в городе, Изабелла скрывалась где-то среди ядовитых цветов, а Джульетта бегала между коек. Раненых начали приносить практически сразу. Прозвучал первый выстрел – и через десять минут на собственных спинах жены тащили мужей, сестры братьев. Часть могла быстро съесть печенье и вернуться в строй, те же, у кого заживали пулевые ранения в животе или кто уже успел потерять большое количество крови, оставались в Касите. Бледными тенями они лежали на окровавленных койках, потому что даже с помощью Долорес и Альмы, Джульетта не успевала ещё и менять простыни. Её еда должна быть свежей, чтобы работать, а потому запасы, приготовленные с утра, быстро исчезали.       Джульетта металась между кухней и «лазаретом» вместе с матерью и племянницей, пока Антонио попросили оставаться в его комнате. Ребенку, по крайней мере, настолько маленькому, не стоило всё это видеть.       Касита помогала, как могла. Она подхватывала осторожно тех, кто падал на пороге дома, и выносила их в руки кого-то из Мадригалей. Касита не то чтобы никогда не видела крови, вовсе нет.       Рождение жизни всегда сопровождается кровью, а сколько таких рождений повидал дом! Превращение девочки в девушку, а после женщину тоже сопровождалось кровью. Маленькие порезы, глубокие случайные раны, падения.       Но всё равно, тот, кто знал, как смотреть, мог понять, что Касита дрожит. Потряхивало черепицу, вибрировал пол, стучали ставни, выбиваемые иногда ураганным ветром, созданным Пеппой.       Джульетта не успевала провести ладонями по стенам, чтобы её успокоить. Долорес могла сосредоточиться лишь на том, что слышала в городе – крики, хрипы, раскаты грома. Она действовала инстинктивно. Альма же пыталась держать в спокойствие сердце, которое уже не было таким молодым и стойким, как раньше.       Они старались изо всех сил, но понимали, что кто-то из жителей точно покинет их. Само прибытие чужаков в Энканто не позволяло изменить этот факт. Но они собирались спасти максимум.       Иногда все могли одновременно дрогнуть от жуткого рева ягуара, а после выстрела и крика. Это увязывались за ранеными маленькие группы нападавших, встречая сопротивление со стороны новых неожиданных противников с клыками и когтями.       Джульетта остановилась лишь на мгновение, когда увидела через окно зарево. Горели дома. Горел Энканто.       Она отвернулась от этого зрелища, потому что ничем не могла помочь. Её сестра могла бы. И действительно, вскоре за оглушительными ударами грома, молний и ураганным ветром послышался шелест дождя.       Запах выпечки ещё никогда не казался Джульетте тошнотворным. Но как оказалось, смешивать металлический соленый запах крови и сладость печеного теста не стоило – от него хотелось взвыть и заплакать.       Вместо этого Джульетта шептала ласковые слова и вкладывала маленькие печеньки в губы с запекшейся кровью.       *       Энканто – это был мир сломанного времени. Запертого времени. Прошли ли часы или дни, или всего лишь жалкие минуты, никто не знал.       Уже тем более, об этом не догадывались те, кто сидел в темной пещере, кутаясь в платки и шали, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться.       Они не разводили костры, чтобы не выдать своего убежища. Агустин и Луиза стояли на страже около входа в пещеру, а Мирабель была с кучкой перепуганных детей и стариков, которые пытались успокоить для начала самих себя.       Не то чтобы Мирабель не боялась. На дне её сердца, подобно гигантскому, тяжелому осьминогу, лежал страх гибели, страх потери – дома, семьи, Бруно. Но как она могла позволить себе показать этот страх, если вокруг дети, гораздо младше неё, смотрели ей в лицо огромными от ужаса глазами и звали своих матерей?       Мирабель даже не могла прижать их всех к себе – детей было слишком много. Снаружи раздался грохот и падения камней, и девушке не хотелось представлять, что это Луиза подняла с земли валун и бросила его в кого-то.       Тем не менее, она понимала, что это так. Потому что следом раздался выстрел. И ещё один. И страшное ржание лошадей.       Все понимали, что прочь от города и в сторону гор, вероятно, в поисках другого выхода, могли бежать люди. Бежать от Пеппы, от Изабеллы, от вооруженных жителей, которых они совсем не ожидали увидеть. Но Мирабель отчего-то надеялась, что хотя бы здесь они будут слышать лишь раскаты грома. Не предсмертные хрипы.       Чтобы заглушить звук короткой схватки и собственное удушающее волнение, Мирабель села на колени перед детьми, спиной к далекому, едва видному входу в пещеру:       – Давайте, я расскажу вам историю, да?       Дети шмыгали носами, периодически начинали снова плакать и успокаивались, уставая. Мирабель многие из них знали, знали даже её запах (кофе и хлопка). Возможно, она всё-таки была лучшим вариантом для их спокойствия, нежели папа.       – Ты расскажешь нам про свою семью? – раздался тоненький, дрожащий детский голос, и у Мирабель сжалось сердце. Она улыбнулась, пусть в почти полной темноте пещеры этого не было видно.       – Не совсем. Это будет сказка о Крысином короле и Мышиной принцессе. Хотите послушать? – на удивление, даже дети постарше, которые уже, наверное, и не верили ни в какие сказки, не стали возражать.       У Крысиного короля было целое королевство, полное теплых песков и огромных лестниц. Только сам король мог выдержать подъем и спуск, все же, кто пытался добраться до вершины, бесконечно скатывались вниз, прямо в песок. У него было много подданных, таких же симпатичных, кругленьких крыс, как и он сам. Но не было друзей, не было королевы.       Он был очень одиноким, сидя на вершине своего королевства. Там Крысиный король мог наблюдать за жизнью других живых существ. Он сидел так высоко, что всё прекрасно видел.       Иногда он решался спуститься по лестнице вниз, чтобы присоединиться к тем, кого видел с вершины, но стоило ему ступить лапками на теплый песок, и всё заканчивалось.       Шли дни, месяцы, годы, но Крысиному королю никогда не удавалось успеть вовремя.       Наконец, он устал от этого. Он сказал: «Хватит, с меня достаточно! Я устал смотреть. Если я не могу танцевать со всеми, обедать со всеми, то лучше мне уйти». И король ушел. Исчез. Подданные слышали его иногда, его шаги, движение его усиков или тихий шепот.       Никто не мог найти его, пока не появилась маленькая смелая мышка. Она была принцессой всех мышей из соседнего королевства. Услышав историю короля, принцесса решила во что бы то ни стало найти его и вернуть домой. И преодолеть вместе с ним ужасающе длинную лестницу.       У неё были маленькие лапки, намного меньше, чем у любой из больших, кругленьких крыс. Но она была умной и решительной. Медленно и уверенно, принцесса поднималась по ступенькам, желая добраться до вершины, не чтобы встать вровень с королем, а чтобы точно знать – она сможет идти рядом с ним в следующий раз и смотреть вместе с ним, и танцевать вместе с ним, и обедать.       Ей удалось преодолеть лестницу. Она взглянула на королевство крыс и неожиданно увидела небольшую норку. Почему-то принцесса знала, что именно там прячется король. Принцесса спустилась с лестницы, удивив всех крыс от мала до велика, а после, несмотря на уставшие лапки, бросилась в норку.       Она нашла Короля.       – И они жили долго и счастливо? – с надеждой спросила одна из девочек постарше.       Улыбка Мирабель стала немного грустной. Но это неважно – её всё равно до сих пор не было видно.       Они вместе поднялись по лестнице. И теперь Крысиному королю не приходилось просто наблюдать за своими подданными сверху. Теперь у него была королева, чтобы с ней танцевать, чтобы с ней обедать, чтобы её любить.       *       Тучи рассеялись, проливая на долину Энканто солнечный свет. Он был таким же красным, как пролитая на землю кровь. Как рука Бруно, как лицо Камило, как цветы на кактусах Изабеллы.       В воздухе стоял запах, который бывает только после страшной бури.       Но главное – эта буря, наконец, закончилась.