Равновесие

      Энканто мало походил на себя. Сгоревшие здания, черные следы от молний, мертвые тела. Все ожидали такого исхода, даже надеялись на него, можно сказать, но смотреть было тяжело.       Когда Пеппа рассеяла тяжелые тучи и обессилено упала на землю, стало звеняще тихо. Феликс подбежал к жене, сгребая её в медвежьи объятья. Бруно понимал, что это просто истощение, какое он привык испытывать, если использовал дар слишком долго. А Пеппа уж явно вышла на пики своих возможностей. И держалась там очень долго.       Удивительная мощь для такого хрупкого тела.       Бруно сам привалился к стене, сползая по ней до самой земли. Простреленную руку он почти не чувствовал. У него нашлось несколько мгновений, чтобы разорвать рубашку и пережать предплечье, остановить кровотечение. Но стоило двигаться в сторону Каситы. Съесть что-нибудь, что приготовила Джульетта, и отправиться к пещере.       Вот только ноги не держали.       – Мама? – голос Камило раздался из-за угла соседнего дома, откуда и выглянул подросток. Его руки по локоть были в крови, а щека опухла на месте раны от пролетевшей по касательной пули. Он выглядел немного ошеломленным, растерянным, и из этого состояния его легко вывела картина лежащей в руках отца Пеппы. – Мама!       Мальчишка подбежал к родителям, и Феликс обнял его одной рукой, прижимая к себе.       – Она в порядке. Просто заснула. Устала.       Светило начавшее закатываться за горизонт оранжевое солнце, в воздухе стоял влажный запах озона и гари – не все здания успел потушить спасительный дождь. Если смотреть только вверх, только в светлое небо, можно было ненадолго забыть о том, что происходило в течение нескольких часов до этого. Природе, казалось, не было никакого дела до стольких смертей.       Она продолжала существовать. Даже не пустила свой дождь оплакать погибших.       Бруно медленно моргнул, попытался встать, но только быстро сел обратно. Видимо, в ближайшее время он не поднимется. Напряжение, натягивавшее его нервы, как струны, лопнуло, буря закончилась, и мужчина ощущал моральное истощение. Да и физическое тоже – потерял крови он достаточно много, пока не остановил кровотечение.       – Бруно! – обычно веселый голос Феликса был глухим и каким-то далеким. – Бруно, я отнесу Пеппу в дом. Ты справишься сам?       Темные руки на светлой коже его сестры до сих пор казались уникально органичными. Пеппа выглядела ещё более хрупкой и худой на фоне своего супруга, в его объятьях. Прекрасная пара. Бруно улыбнулся уголком губ и махнул не раненой рукой. Феликс, может, побеспокоился бы о нем больше, если бы не хотел скорее доставить любимую женщину к Джульетте.       К Бруно подошел Камило.       – Ты как, дядя Бруно? Выглядишь не очень, – мальчишка и сам выглядел призраком самого себя: кожа посерела, рана расцветала на лице красным цветком, пальцы с запекшейся кровью подрагивали. Камило выглядел повзрослевшим. В его голосе – попытка сыграть веселость, уверенность, в его глазах – страх и нежелание видеть взрослого родственника в таком состоянии. Навевало на… неприятные мысли, о которых юноша думать совсем-совсем не хотел.       – Устал. Всё нормально, просто… – Бруно особо не прикасался ни к кому, кроме сестер, матери и Мирабель. Остальные сами не стремились к физическому контакту, и мужчина уважал их границы. Наверное, поэтому ему было так странно об этом попросить. – Просто помоги мне подняться. У меня кружится голова.       Камило с готовностью подставил сначала руку, а после и плечо для дяди. С поддержкой можно было попробовать добраться до Каситы. Но для начала:       – Ты видел Изабеллу? Она в порядке?       Почему-то Бруно был уверен, что уж кто-кто, а Камило метался по полю боя, как сайгак.       – Более чем. У неё там жуткий сад из кактусов, каких-то цветов и лиан. Мне кажется, она даже с дерева не спустилась, а все уже… ну… того, – юноша изобразил нечто странное на лице, потом весь скукожился. Видимо, забыл про рану. Бруно в любом случае понял, что имел в виду племянник.       Они все мертвы. Все, кто попался в ловушку Изабеллы.       Вот и славно.       Ещё лучше, что племянница оставалась в безопасности всё это время. Бруно едва ли простил бы себя, если бы её измененное будущее закончилось смертью.       Когда они добрались до Каситы, во дворе лежали тела. Тела тех, кто успел добраться до холма, но не до Джульетты. Кто умер от потери крови или болевого шока. Они аккуратно лежали под сенью деревьев, правда, ничем не накрытые, потому что одеяла нужны были живым.       Бруно узнавал некоторых из них ещё со своей юности.       – Эй, ты сделал всё, что мог, дядя Бруно. Мы победили, – неожиданно попытался поддержать его Камило, поводя плечами, уже явственно уставшими под весом родственника. Но он не отпускал.       – Да… победили.       И цена… решать, была ли цена слишком высока, будет не он.       – Давай-ка, ты присядешь здесь, ладно? – Камило помог дяде опуститься на лавочку рядом с входом. Тут хотя бы было место и свежий воздух, не пропитанный металлическим запахом крови. Бруно не стал возражать. Да и не мог.       Черные волны его волос трепал ветерок, и уставший взгляд лениво отслеживал маленькие облачка на пустом небе, пока веки не отяжелели слишком сильно. В розоватой темноте он думал о Мирабель, потому что знал – мысли о ней всегда принесут с собой покой и тепло.       Вот и сейчас Бруно почти заснул, представляя её ласковый шепот («Я люблю тебя, дядя Бруно», и даже в фантазиях тяжело было убрать родственную приставку), прикосновение нежной ладони к лицу, поцелуй в потрескавшиеся губы. Ах, Мирабель, как же сильно любил он эту солнечную девочку, даже боль и усталость уходили на второй план.       Возможно, он бы так и не дождался сестру с выпечкой, если бы всем естеством не тянулся к волшебному образу в голове.       Когда знакомые мягкие руки коснулись его запыленных худых щек, Бруно вздохнул удовлетворенно и прильнул к этим ладоням, как щенок. Его уставшие глаза не стремились раскрываться, поэтому он выдохнул со всей любовью и тоской, и облегчением от пережитого:       – Мирабель…       Пальцы на лице дрогнули, казалось, даже похолодели на мгновение, но после аккуратно погладили по волосам.       – Ты должен съесть печенье, Брунитто, – голос у них похож не был, не так, как руки, и это заставило Бруно резко распахнуть тяжелые веки. Да, перед ним стояла бледная от усталости Джульетта с обожженными пальцами. Сестра протягивала ему печенье, но в карих глазах было что-то… Подозрение? Сомнение? Нечто призрачное. Это «нечто» заставило Бруно похолодеть. Выдал ли он себя с потрохами просто тем, как интимно и любовно выдохнул имя племянницы?       – Ешь, Бруно, твоя рука плохо выглядит, – и Джульетта буквально вложила в приоткрытый рот небольшую сладкую печеньку. При этом её взгляд мало изменился: смесь усталости, заботы и подозрения. Бруно едва мог шевелить челюстями под прицелом этих карих глаз.       При этом он очень надеялся, что не выглядел пойманным с поличным.       Стоило сладости растечься по языку, как боль начала по-настоящему утихать. Пулевое ранение заживало на глазах, оставляя после себя лишь круглый, бледный шрам. И слабость.       В конце концов, Джульетта лечила, а не работала, как крепкий кофе или здоровый сон.       – Спасибо. Я должен пойти к горному убежищу, сказать, что можно возвращаться, – язык немного заплетался, глаза слипались, но Бруно хотел увидеть Мирабель. Только после этого он смог бы спокойно заснуть. Только она умела отогнать кошмары.       – Я не думаю, что ты доберешься. Я отправлю Долорес, а тебе лучше прилечь. Можешь прямо здесь, или отвести тебя в башню?       Возможно, ему удалось бы заснуть в комнате Мирабель, окруженному её запахом и самой сутью её души. Но просьба о таком означала бы лишь рост чужих подозрений. А это последнее, в чем сейчас нуждался Бруно.       Он и так не вовремя открыл рот.       – Ложись, – Джульетта вздохнула, как вздыхают лишь от усталости, и помогла Бруно устроиться на узкой лавке. Бруно думал, что вот сейчас сестра оставит его одного, но этого всё не происходило. Наоборот, Джульетта коснулась его волос, плеча, а после прошептала:       – Ты очень любишь мою дочь, да, Брунитто?       Больше жизни.       Бруно не знал, сказал ли это вслух. Усталость взяла верх, и под тихую мелодию ветра он заснул.       *       Мирабель выбралась из темноты пещеры к солнечному свету и словно заново родилась. Да, она старалась не показывать страха перед детьми, но по-настоящему легкость ей удалось почувствовать, лишь увидев светлое небо и закатное солнце. И ещё Луизу с отцом, которые были совершенно невредимы. Мирабель почти сразу заключила родных в объятья.       – Всё закончилось? – неверяще и вместе с тем почти радостно спросила девушка. Выстрелы больше не звучали, гром не гремел.       – Закончилось, – выдохнул Агустин, покрепче прижимая к себе дочерей.       Неожиданно раздался странный треск, очень короткий и глухой, а потом Мирабель почувствовала лёгкость в плечах. Лишь спустя секунду стало понятно, что это тканевая ручка старенькой сумки, которой было уже года три постоянного использования, окончательно перетерлась и зазмеилась в последнем объятии по груди. Сама сумочка упала на землю с негромким металлическим бухом, напомнив про своё смертельно опасное содержимое.       Хорошо, что не выстрелило!       Нервно улыбнувшись от своей неловкости, девушка подняла сумку. Она почти успела забыть, что Бруно выдал ей револьвер. И ведь Мирабель послушно научилась им пользоваться, пусть это и не пригодилось.       Девушка не понимала, испытала ли больше облегчения или разочарования, от того, что все тренировки прошли даром.       Луиза, странное дело, не отходила от отца, и тот держал её большую ладонь в своей. Мирабель не заметила этого сразу, но её сестра мелко дрожала, и несмотря на суровое выражение лица, можно было увидеть слезы в карих глазах. Это заставило девушку смутиться своих смешанных чувств по поводу оружия. Ну и что, что ей не довелось пострелять! Это же к лучшему!       По крайней мере, она вышла из боя без крови на руках. Чем могло похвастаться меньшинство из их плодовитой семьи.       Она почти убрала револьвер обратно, но судьба сыграла с ней в очередную игру. Мирабель вообще не понимала, любил ли её Бог или за что-то ненавидел.       Он дал ей любящую большую семью, но не дал родным понимания.       Он позволил ей познать счастье взаимной любви к прекрасному, доброму мужчине, но сделал этого мужчину её многострадальным дядей.       Он помог ей спасти волшебство, и теперь с помощью дара её родным пришлось убивать.       Если это и была божественная любовь, то какая-то извращенная. Намного более неправильная, чем любовь Мирабель и Бруно. Они хотя бы всегда заботились друг о друге.       В любом случае, в список претензий к странностям судьбы Мирабель готовилась добавить ещё одну.       Бог дал ей отсидеться в безопасности темной пещеры в кругу детей и пожилых жителей.       Но выйдя на солнечный свет, окунувшись в объятья семьи, она вынуждена была вскинуть тяжелый револьвер и выстрелить с огромными от испуга глазами.       Два выстрела оглушили.       Возвращаясь в памяти назад, Мирабель не понимала, как смогла так быстро отреагировать. Наверное, повлиял факт постоянного наблюдения за кузиной Долорес, изучение её повадок и привычек. На благо сохранения важной тайны, конечно.       Поэтому, когда появившаяся из деревьев Долорес вместо приветствия подпрыгнула на месте и резко повернулась в сторону леса, Мирабель просто знала, что там враг. Раздался первый выстрел, и девушка тоже выстрелила в сторону невидимого стрелка. Долорес вскрикнула и упала на землю, Агустин побежал, пригнувшись, к ней, пока Луиза в ужасе и ярости бросила в сторону леса булыжник.       Всё замерло. Только и было слышно, как подвывает от боли Долорес. И мягко что-то успокаивающее шептал Агустин, пытаясь, видимо, зажать рану.       Луиза с очередным огромным камнем побежала к ним, чтобы прикрыть от возможных повторных выстрелов. Она, наверное, думала, что Мирабель побежит за ней или в пещеру. Вместо этого девушка направилась к подлеску, подползающему к горе.       Ей хотелось удостовериться, что либо она, либо Луиза задели чужака. Среди деревьев нашлись немногочисленные тела с пулевыми ранениями и раздавленные булыжниками лошади вместе с всадниками. Стоял острый запах крови, от которого моментально закружилась голова. Мирабель бы стошнило, если бы в желудке хоть что-то было.       За поваленными деревьями, из-за серого камня раздался страшный хрип и потом стон, так похожий и непохожий одновременно на звуки, издаваемые Долорес. Мирабель, стараясь дышать ртом, обошла валун и тяжело сглотнула.       У мужчины было разбито лицо, раздавлена нижняя часть тела, если судить по крови. Ног он точно лишился. Мирабель вся побледнела, и её опять замутило до головокружения.       Поражало, что этот человек ещё был жив! И, вероятно, умирать будет долго. Стеклянные темные глаза смотрели в никуда, с губ, на которых пузырилась кровь, срывались хрипы и стоны, пальцы зарывались в рыхлую землю.       Мирабель не попала в него. Зато попала Луиза. И теперь…       Взгляд стеклянных глаз переместился на неё, и Мирабель крепче сжала в руках револьвер.       – Кто… ты? – тихо, сорвано спросил умирающий. И девушке захотелось сбежать, однако она ответила:       – Мирабель.       Что-то в глубине чужих глаз просветлело. Окровавленные губы сложились в улыбку.       – Чудо. Ты можешь меня спасти?       Спасти? Даже если бы могла, захотела бы Мирабель спасать человека, посмевшего, и это как минимум!, выстрелить в Долорес? Нет, она бы не стала. Но… её сердце вмещало иной раз слишком много сострадания.       – Я могу заставить боль уйти.       Следующий её выстрел попал точно в цель. Руки не дрожали, она вообще не дышала в тот момент. Мирабель пыталась думать о том, что этот человек всё равно умер бы. И этот выстрел просто избавил его от мучений.       И ещё… возможно, она просто хотела понять. Но не каково это – убивать человека, а каково было членам её семьи после совершения убийства. Чтобы суметь поддержать сестер и отца, и всех-всех.       И Бруно, конечно. Особенно, Бруно.       *        Долорес дышала через боль, моргала через боль, боролась за жизнь тоже – через боль. Весь живот горел огнем, словно его жарили на вертеле. Потом ей, конечно, скажут, что именно ранение в живот – убивающее медленно – позволило ей дожить до Каситы и спасительной сладкой булочки. Агустину пришлось бежать с ней на руках, и она впервые за почти двадцать лет со своим даром была полностью оглушена.       Ничего не слышно было, кроме шума крови в ушах и собственных криков.        Вероятно, ей смогли запихнуть в рот булочку, только потому что тот был раскрыт в агонии. Какой-то голос за красной пеленой умолял её проглотить сладость, кто-то держал её дрожащее тело, прижимал.       Потом руки сменились, и их уже Долорес узнала. У её отца были самые большие руки в семействе, и будучи ещё маленькой девочкой она легко полностью пропадала в медвежьих объятьях, вслушиваясь в рокот, рождаемый широкой грудью. Этот звук Долорес постаралась уловить и сейчас, сосредоточиться на нем.       Секунда, две – наконец, барабанный бой в ушах отступил, челюсти заработали, и сухое содранное из-за воя горло пропустило в себя спасительную тетушкину стряпню.       Под затихающую боль в животе Долорес вслушивалась в этот самый знакомый с детства рокот: кровь бежала по сосудам, сердце быстро-быстро её перекачивало. Вшух-вшух-вшух. С её слухом девушка слышала даже не привычный для всех стук, а намного больше.       Это успокаивало. Осознание, что рядом отец, что он жив. Ненадолго мир сузился только до этих звуков чужой жизни, и это были прекрасные, спокойные моменты.       – Милая, – прошептал Феликс у неё над головой, и она недовольно зажмурилась, понимая, что сейчас отец вынужден будет от неё отстраниться. – Милая, твоя мама просыпается, и боюсь, может грянуть гром.       Он не сказал, что обессиленную мать разбудили её крики и вой. Феликс хотел быть и рядом с дочерью и рядом с женой одновременно, но не мог разорваться. И тут пришлось думать разумно – если не успокоить Пеппу, дому несдобровать.       Долорес однако вцепилась в него лишь ещё сильнее, и Феликс обнял её покрепче на мгновение.       – Смотри, Мирабель идет. Ты могла бы обнять её, пока я не вернусь? Я скоро, малышка, лишь уложу твою маму спать в нашей комнате, хорошо? – мужчина начал звучать немного нервно, и лишь поэтому Долорес расцепила руки и позволила теплу отца исчезнуть. Почти сразу его место заняло гораздо менее знакомое тело. Оно было намного меньше, но…       Мирабель была мягкой и теплой, обнимала так нежно, словно держала в руках слабенького котенка, готовясь его накормить. Долорес почти сразу расслабилась в этом объятии. Живот всё ещё сводило от фантомной боли, её разум не мог так легко поверить, что смерть просто отступила.       – Ты в порядке, Долорес? – прошептала Мирабель, и голос у неё дрожал искренней обеспокоенностью. Кузина была такой доброй ко всем. Долорес удивлялась её огромному сердцу. Как оно вообще помещалось в её грудь?       Надо проверить.       Она зарылась заплаканным (девушка даже не замечала, что плакала, полностью сосредоточенная до этого на боли и ужасе наступающей смерти) лицом в уже не такую белую блузку, вдохнула запах кофе и хлопка, прижалась ухом. Сердце у Мирабель было, по звуку, совершенно обычное. С кулачок. И билось быстро, лишь постепенно успокаиваясь.       – У тебя сердце сейчас из груди выпрыгнет, – почти что одними губами проговорила Долорес. Она до сих пор не стремилась открывать глаза. Ей было комфортно в розоватой темноте под веками. Так девушка могла осознавать мир лишь запахами и звуками, гораздо меньше информации приходилось отсеивать, чтобы успокоить разум.       – Ну, знаешь, – в голосе Мирабель слышалась улыбка, немного натянутая, немного искренняя. – Я очень испугалась за тебя. А когда прибежали сюда – дядя Бруно бледным трупом лежит на лавочке. Как оказалось, просто спит. Под деревом… лучше туда не смотреть было. Да и в холле куча раненых.       – М… – Долорес старалась представить это, но не вслушиваться. Поэтому лишь ещё сильнее сконцентрировалась на двух вещах: сердце Мирабель и её голосе. – А где мы сейчас?       – Мы около боковой лестницы. Бабушка вытащила матрас из своей комнаты, мы на нем и сидим сейчас.       Точнее, они полулежали в наброшенных подушках, теперь испачканных кровью Долорес. На её красном платье это плохо было видно, но на белых подушках – вполне.       Самое забавное, Мирабель не просила кузину «саму посмотреть». Она принимала, как данность, прикрытые глаза и просто терпеливо отвечала, не повышая голоса и обнимая, позволяя Долорес делать, что ей захочется. Девушка с благодарностью выдохнула.       Они молчали какое-то время. Сердце под её щекой окончательно успокоилось, стало биться ровно и гулко. Усыпляюще. А потом что-то зацепило внимание Долорес. Какой-то посторонний звук. Любопытная даже после близости к смерти, девушка прислушалась внимательнее, как иногда делала, если хотела услышать разговоры из-за закрытых дверей комнат.       Этот звук был словно эхо сердцебиения, только намного, намного быстрее. Этот звук прятался за сердцебиением Мирабель.       Долорес плавно соскользнула ниже, с груди на живот, следуя за загадочным звуком. К тому же, так лежать оказалось намного удобнее.       Потребовалось несколько секунд, прежде чем разгадка заиграла в голове колокольным звоном. Или, возможно, взрывом грома посреди чистого, без единой тучки неба.       Она слышала нечто подобное, и лишь поэтому сразу поняла. Прикладывая ухо к животу Феликса, Долорес могла слышать лишь бульки его желудка. Это было довольно забавно и занимательно, особенно, в детстве.       Но вот если она прижималась к животу мамы или Джульетты, она могла гордо сказать, что первая по-настоящему поздоровалась с Мирабель, Камило и Антонио. Долорес слышала, как бились их сердца.       Сейчас она слышала то же самое.       От этого даже боль в её животе забылась.       Мирабель однако гладила кузину по волосам и начинала напевать какую-то простенькую песенку, отдающуюся по всему её мягкому телу. Долорес распахнула глаза и смотрела теперь прямо на лестницу, ведущую на второй этаж, краем глаза видела, как в холле снуют между койками валящиеся с ног тетя Джульетта с бабушкой, и Агустин им помогает. Она слышала за тихим пением и то, как папа успокаивал маму, шурша простынями в их комнате. Как глубоко дышал измотанный дядя буквально за стенкой на лавочке.       Мир снова завертелся, наполнился звуками. С одной стороны. А с другой девушка всё ещё слышала тудух-тудух-тудух. Очень быстрые, почти перекрываемые сильными вшух-вшух-вшух сердца Мирабель.       Принято было считать, что Долорес не умела хранить тайны. Возможно. До момента, как увидела, что её не закрытый вовремя рот почти полностью разрушил жизнь Мирабель. У неё всё ещё была какая-то глубинная нужда не только слышать, но и рассказывать, однако эту тайну… эту тайну Долорес поклялась придержать. Не чтобы шантажировать кузину, которая обходилась с ней с такой нежностью. А чтобы не раскрыть снова того, чего Мирабель не готова была ещё раскрывать.       Поэтому Долорес закрыла глаза и позволила себе заснуть. Не каждый день она почти отдавала душу Господу. Она надеялась, что Бог подарит ей хорошие сны. И возможно, позволит первым после пробуждения увидеть лицо Мариано.       *       Проходя по вновь затихшей Касите, Альма только и делала, что поправляла одеяла и подушки. Ей вовсе это было не в тягость.       Сначала был Бруно. Он остался на улице, но животные Антонио трогательно собрались рядом, согревая и позволяя во сне ощущать мягкость их шерсти и щекотное дыхание. Альма, тем не менее, нашла стеганое одеяло и накрыла сына, подложила под тяжелую голову маленькую подушку. Солнце почти полностью зашло. И завтра им предстояло разбираться с погибшими – своими и чужими. У священника будет много работы, как и у мужчин, которым придется копать могилы.       Но сейчас всё погружалось в спасительный сон. После недель ожидания, после напряжения всех сил и морального испытания этого дня – сон был заслужен каждым.       Альма убрала непослушные волнистые пряди с бледного лба. И Бруно вздохнул во сне, потянувшись за прикосновением голодным до ласки птенцом.       Она отошла от него с тяжелым сердцем, потому что на месте взрослого, уставшего мужчины видела своего маленького, родного мальчика, единственного сына. Прикрыв глаза, женщина развернулась и двинулась в дом, чтобы проверить остальных членов семьи. Раненые останутся здесь до утра, и, похоже, сегодня почти никто не добрался до своих комнат.       Джульетту с Агустином Альма отыскала на кухне, они так и заснули на придвинутых друг к другу мягких стульях у теплой ещё печки. Голова дочери покоилась на плече её мужа, их руки переплелись, сейчас расслабленные, но всё ещё соединенные.       Ваша любовь будет длиться долго и никогда не ослабнет.       Так им предсказал Бруно. И Альма с теплой улыбкой наблюдала за исполнением этого пророчества уже почти тридцать лет.       Их старшие дочери были из тех, кто всё-таки добрался до комнат. Правда, они обе ушли в сад к Изабелле. Альма краем уха услышала про цветы, чей запах помогал заснуть. С учетом того, как трясло Луизу, поддержка сестры ей была необходима. Как же раньше Альма могла не замечать нежную натуру столь внешне сильной девушки? Луиза могла таскать на своей спине здания, но пугаться паука.       В этом плане она была похожа на черепашку. Твердый панцирь, но беззащитное нутро.       Младшую из дочерей Джульетты женщина отыскала у боковой лестницы на второй этаж. Она лежала на её матрасе, прижав к себе Долорес. Обе глубоко спали, и это была прекрасная картина. Альма поднялась в комнату Мирабель, чтобы взять для них одеяло. И там задержалась ненадолго.       Не для того, чтобы рыскать по вещам внучки, а просто потому что… так редко тут бывала. Не могла заставить себя зайти сюда, после неудавшегося ритуала с даром. Даже Антонио она звала обычно из-за порога. Простенькая постель, ткани для новой одежды, нитки для вышивок, какие-то листки с замерами… На стенах маленькие картинки, в шкафу одежда аккуратно сложена (Абуэла заметила это, потому что дверцы были открыты, и она их закрыла сама). Мирабель была прелестной девочкой, аккуратной и жизнерадостной, трудолюбивой – даже её комната кричала об этом.       – Как я могла быть такой слепой, Педро? – теперь она обращалась не к кулону с его изображением, а подняв взгляд вверх. Туда, куда ей ещё не открылась дорога.       Конечно, ни Педро, ни Бог ей не ответили. Но ответ и не нужен был. Теперь глаза Альмы открылись, и она хотела бы воспользоваться вторым шансом максимально широко.       Взяв с постели одеяло, женщина медленно спустилась (ноги её уже были не те, а провела на них она целый день) и постаралась аккуратно накрыть внучек, так, чтобы обеим было тепло. Касита не позволяла холоду слишком сильно забираться в окна, но лучше перестраховаться.       – Касита? – Альма устало схватилась за перила лестницы. – Скажи, Камило и Антонио, где они сейчас?       Мягко постукивая плиткой, Касита отвела женщину к комнате Антонио. Даже вопросительно приоткрыла дверь, словно спрашивая, не хотела бы женщина зайти и проведать внуков. Но Альма лишь качнула головой. Она не хотела никого беспокоить.       Вместо этого она подошла к перилам второго этажа и оглядела ряды заполненных горожанами коек. Они смогли защитить Энканто, благодаря общему усилию и благодаря жертвам, которые понесли все. Дар – в частности, дар Джульетты – помог сохранить большое количество жизней.       Как и дар Бруно.       Как и дар…       Нет. Если она продолжит так думать, то снова встанет на кривую дорожку, где дар затмевал человека за этим даром.       Они смогли победить, потому что каждый защищал тех, кто ему дорог. Педро погиб пятьдесят лет назад, но он тоже по-своему победил. Даже без дара.       И Альма постарается больше никогда не забывать об этом.       – Спокойной ночи, Касита.       Перила словно немного прильнули к её рукам, и вскоре женщина скрылась в полутьме своей комнаты.       Буря закончилась пару часов назад. Но лишь теперь наступило настоящее спокойствие. Энканто спал. И казалось, что всё будет теперь хорошо.