Эребус

NILETTO — Луч солнца золотого

      К Ледовому дворцу они приближаются почти бегом.       Вопреки всем попыткам Арсения убедить себя, что для волнения нет никаких оснований, они всё-таки задерживаются сначала в аэропорту, а потом в дороге по городу. От паники Арсения удерживает только понимание, что если истерить начнет он, то включать голову Олегу, напоминая, что бежать на своих двоих получится еще медленнее, станет некому.       Он с самого момента приземления каждую минуту остается на связи с Антоном и держит в курсе каждого передвижения — и заодно отвлекает того от волнения.       С Сережей Антон встретился сразу с утра — тот ночевал уже дома, не в больнице, и вроде бы чувствует себя хорошо, и даже вполне готов к выступлению. Во всяком случае, со слов Антона, который экспертно оценил его настроение как «на удивление заебись». Что ж, это самое главное.       Ровно в тот момент, когда Арсений и Олег дружно вылетают из такси, приходит сообщение «осталось четыре выступления и мы. скоро пойдем к выходу. может, ладно, пофиг на коньки?..»       Нет, не пофиг, думает Арсений, быстро скидывая голосовым сообщением, что они уже подходят.       Есть ведь моменты, когда ты чувствуешь, как всё должно сложиться, как лучше всего поступить. И сейчас именно такой момент, когда Арсений точно знает: Сережа должен выступить в тех самых коньках — серебряных, подаренных Олегом, приносящих удачу. Он в знаки не верит, в талисманы — тоже, всё всегда зависит от человека, и какой-то предмет не сделает тебя великим фигуристом или победителем соревнований только потому, что ты взял его с собой.       Но Арсений верит в предчувствие. Верит, что есть в этом мире что-то необъяснимое, что может вести и подсказывать, когда лучше обойти стороной темный переулок, какими словами извиниться — или какие коньки надеть, чтобы всё получилось.       Уже поднимаясь по ступенькам, он вдруг совсем некстати вспоминает тот-самый-день, разделивший их жизни на «до» и «после». Тогда ведь его тоже съедало нехорошее чувство, что должно произойти что-то плохое, страшное. Он не мог это объяснить, пытался не слушать, и всё-таки точно знал, что с Антоном и Сережей что-то случится.       Теперь он точно так же чувствует: с ними снова произойдет что-то важное, но на этот раз — непременно хорошее, потому что иначе просто не может быть. Но чтобы это случилось, нужно, чтобы всё прошло так, как задумано судьбой.       Поэтому он мягко перехватывает Олега под локоть и ведет к трибунам, только не с центрального хода для зрителей, а сбоку, с черного, показывая охранникам свой пропуск. Те косо смотрят на Олега, но вопросов не задают.       — А мы куда? — растерянно спрашивает Олег, уже когда музыка становится отчетливо слышна.       — Будешь смотреть с лучшего места, — коротко отвечает Арсений и добавляет: — Коньки давай сюда, сам отнесу.       — Но я же!..       — Никаких «но», — отрезает жестко, чтобы без вопросов. Олег, может, и возмутился бы, но не совсем дурак — понимает, что выбор у него не большой, а времени и того меньше. — Они выступают крайними, потом сразу награждение, а потом проведу тебя в раздевалку, там и поговорите.       Он надеется, что объяснять, зачем это нужно, не придется. Но специально не стал предупреждать заранее — иначе этот бестолочь мог придумать обходной путь. Теперь же у него просто не остается такой возможности.       Олег хмурится, но ничего не говорит и только быстро достает коньки из сумки. Они уже стоят у первого ряда трибун, где людей поменьше и весь каток как на ладони.       Арсений перехватывает коньки из его рук и собирается добавить что-то ободряющее, но тут слышит со стороны детский голос:       — Арсений Сергеевич, здравствуйте!       Он машинально поворачивает голову и, улыбаясь уголком губ, приветственно кивает еще раньше, чем успевает узнать говорящего мальчика. А тот неожиданно распахивает глаза шире и дергает за рукав сидящего рядом с ним мужчину.       — Ой, папа, смотри!..       — Тихо, малыш, — прерывает ребенка Матвей.       Понять, что именно увидел Артем или хотя бы толком поздороваться с ним, Арсений уже не успевает. Ничего, пообщаются потом на тренировке.       Разворачиваясь и быстрым шагом возвращаясь обратно с коньками в руках, Арсений невольно размышляет о том, что, выходит… Выходит, здесь сегодня собрались почти все друзья и близкие. Мама Антона специально взяла выходной, Алена и Кьяра, конечно, тоже приехали поддержать ребят, маленькие ученики Арсения — и не только — пришли вместе с родителями… Кажется, даже лечащий врач Сережи, Дмитрий Темурович, собирался приехать — очень уж был заинтересован, куда с таким рвением стремился его пациент.       И даже родители Арсения, хоть и не смогли выбраться из далекого Омска, звонили вчера и обещали смотреть Кубок в прямом эфире.       Эти размышления прерываются, да и все мысли исчезают напрочь, когда он почти вбегает в раздевалку — и видит Антона. На несколько секунд он забывает вообще обо всем, как, кажется, и Антон, когда они зависают, молча глядя друг другу в глаза и не в силах оторваться.       Они бы простояли так целый день, наверное, только Сережа в этот момент тоже замечает Арсения и издает какой-то странный, сдавленный звук.       — Это…       Арсений моргает, подлетает к нему, замершему на стуле, и всучивает коньки прямо в похолодевшие руки.       — Привет, — бодро приветствует он. — Поменяешь коньки? А то вдруг с твоими опять что-то не то.       Он говорит нарочито небрежно, будто всё это совсем ничего не значит, а ведь по сути… Не в коньках же дело, и это тоже все здесь понимают.       Арсений хочет было опуститься на корточки и помочь Сереже развязать шнурки, но тормозит себя — он даже не уверен, что тот согласится надеть подарок Олега. Но Сережа, еще пару секунд поморгав, о чем-то напряженно думая, вдруг решительно кивает и принимается быстро расшнуровывать ботинки.       Тихонько выдохнув, Арсений поворачивается к Антону — и тут же оказывается притянутым в крепкие объятия.       — Я соскучился, — вполголоса признается Антон вместе с горячим выдохом прямо в шею.       — Я тоже…       Арсений прикрывает глаза, проводит ладонью по спине, сейчас покрытой… снова перьями?.. и уже раздумывает, будет ли уместно сейчас поцеловаться, как вдруг слышит, будто сквозь легкий туман:       — Всё, идем.       Ну да, конечно, сам ведь учит зашнуровывать коньки за полминуты… Он нехотя отстраняется от Антона и ободряюще ему улыбается. Потом переводит взгляд на Сережу.       Только сейчас понимает, что парни остались в тех же костюмах, в которых выступали на короткой программе. Буквально — в тех же, у Сережи до сих пор пепел на месте перьев и снова следы сажи на шее. Однако, действительно оригинальное решение, он бы и подумать не мог — участники всегда выступают в двух разных костюмах.       Неожиданно для себя Арсений вопросительно протягивает ладонь в сторону Сережи.       И, так же неожиданно, снова оказывается в объятиях, но теперь уже с двумя дорогими людьми.       Он хочет сказать что-то вроде «Идите и порвите их» или «Всё это время вы шли к этому моменту» — но ни эти, ни подобные этим слова на самом деле ничего не значат. Они не успокаивают, не мотивируют и не придают сил, только еще больше пугают осознанием ответственности.       Поэтому Арсений мягко отстраняется, напоследок чуть сжав плечо Антона, и подмигивает обоим, говоря:       — Вы уже победили. Теперь просто кайфаните.

II

      Слова Арсения звучат в голове эхом, и с каждым ударом сердца распространяются теплой волной всё дальше по телу, постепенно согревая и успокаивая. Прогоняют мандраж, волнение и остатки неуверенности.       Антон с Сережей идут по коридору, держась за руки — некрепко, едва соприкасаясь переплетенными пальцами. Потому что стальной хваткой их держат на земле другие люди, которые сейчас — теперь они оба это знают — тоже здесь, совсем рядом. И этого достаточно.       И вдруг…       Антон чувствует что-то за долю секунды до того, как это происходит в реальности.       Он не успевает вообще ничего понять или предпринять, только замечает краем глаза, как на них летит что-то большое, громкое и сине-белое.       И в этот момент само время словно бы вздрагивает и застывает.       Сережа тоже замечает и тоже слишком поздно, успевая только чуть сдвинуться в сторону, но это его не спасает, когда огромная — почему-то слишком — фигура налетает на него, с размаху сбивая с ног. От неожиданности тот не издает ни звука, абсолютно молча летит на пол.       Это уже более знакомо — Антон за время тренировок, в последний месяц и в три года их совместной работы, столько раз его ловил на льду и в зале, что уже отточил этот навык до стеклянного блеска. Он тут же резко подается вперед и подхватывает, не давая Сереже столкнуться лицом с твердой поверхностью.       Странная мысль, тут же понимает он. Сережа не ударился бы головой, он бы упал на колени и локти — всё равно больно, но не страшно… С чего вообще Антон подумал об этом?       Его снова накрывает непонятным, необъяснимым ощущением…       Он, как в замедленной съемке, поднимает взгляд одновременно с Сережей — и бело-синее размытое пятно наконец-то формируется в человека.       Парня в хоккейной форме.       Он не знаком им обоим, это становится ясно сразу же, но на долю секунды Антону показалось, что это…       Нет, они ведь не слишком-то похожи внешне: Олег выше, крепче, что понятно даже несмотря на форму, у него армейская выправка вместо ссутуленной спины, а еще совсем другие черты лица. Разве что похожую щетину носит.       И всё равно такое ощущение, что…       Но тут парень фокусирует на них глаза, до этого ошалело распахнутые, и громко тараторит:       — Блин, чувак, сорян! Нормально всё?       Он, по инерции убежавший на несколько метров вперед, разворачивается всем корпусом и в пару шагов возвращается к ним, а потом небрежно кладет руку в перчатке на плечо Сережи и чуть сжимает, пытаясь заглянуть ему не то что в лицо, а как будто бы в душу — от этого движения и взгляда оба, и Сережа, и Антон, почему-то застывают на месте и не могут даже толком вдохнуть.       — Я ж не это… я не спецом!.. Че я, дебил совсем, чтоб мировую звезду по щам… Нормально, стоишь?       Антон чувствует, как Сережа еле заметно вздрагивает в его руках — они же так и не двинулись.       — Д-да, — кое-как бормочет тот.       — Ну всё, отлично! — выдыхает парень и широко-широко улыбается. — Давай пятуню! — отрывает руку в перчатке от плеча Сережи, раскрывает прямо перед ним, и Сережа, будто машинально, ударяет по ней своей ладонью. — Оп! Так, ну всё, пацаны, удачи вам, я побежал! У меня там жена сейчас выступает, еле успел с матча, пришлось на метро прям в форме, прикиньте?.. Всё, покеда!       На протяжении всей путанной и слишком эмоциональной речи он пятился в сторону двери — и вот сейчас наконец вылетает из нее, напоследок махнув рукой; Антону показалось, что с нее осыпалась мелкая ледяная крошка.       Только через секунду после того, как парень уходит, они оба, кажется, могут выдохнуть. Моргают, медленно отлепляются друг от друга — и ничего не говорят, потому что слова не подбираются.       Секунда, другая — а потом Антон мотает головой, стряхивая с себя наваждение (этот парень вообще был здесь или померещился им?) и говорит:       — Погнали.       Они и так задержались и успевают ровно в притык.       Перед ними выступают их главные конкуренты, пара из Сербии — точнее, за Сербию, потому что этой стране принадлежит только один из фигуристов. Вторая — русская девушка, чью биографию Антон помнит очень смутно. Почему-то ощущение, что она тоже, как и Сережа, родом из Иркутска — но, возможно, это просто глюк мозга.       — Как думаешь, — вполголоса говорит Сережа, — мы сможем?       Антон молчит. Он хотел бы пообещать, но единственное, в чем он готов сейчас поклясться, так это в том, что Сережа ни за что не упадет здесь.       «Надежда Горина и Милош Бикович», — объявляют на весь стадион, а затем называют их баллы. Судя по громким овациям, пара оказалась на первом месте.       Антон чуть сильнее сжимает пальцы Сережи.       — Всё будет хорошо.       Пара выходит со льда, и тут на девушку — Надю, теперь-то Антон вспомнил — почти налетает уже знакомый хоккеист, подхватывая ее на руки и крепко, но очень бережно прижимает к себе. Он говорит громко, не стесняясь ни людей вокруг, ни камер, ни журналистов.       — Всё, довольна душа твоя? Заладили оба со своим Кубком! Больше никаких выступлений, завтра же уходишь в декрет, поняла меня?!       — Поставь, дурак! — смеется Надя — и неожиданно замечает, что за ними наблюдают. — Саш, поставь и иди к выходу, я сейчас.       Тот послушно опускает ее, но прежде, чем уйти, говорит еще что-то, от чего Надя отмахивается. Ее партнер хлопает хоккеиста по плечу и начинает с ним разговор, а Надя в пару шагов равняется с Антоном и Сережей.       Нет, только с Сережей — потому что внимательно смотрит именно на него.       — Удачи вам, — говорит хрипловатым шепотом, странно улыбаясь. — Знаете, мы тоже однажды чуть не упали — повезло. Не знаю, смогла бы подняться, если бы оказалась на вашем месте.       — Обязательно смогли бы, — отвечает Сережа, тоже улыбаясь.       Надя кивает ему, затем всё-таки смотрит на Антона и тоже кивает, но молча. В этот момент начинают объявлять их номер, и Сережа утягивает Антона за собой, не давая ему возможности придумать ответ.       Мысли, до этого совсем спутанные двумя очень странными встречами, наконец-то собираются вместе. И Антон, встряхнувшись, уверенно выходит на лед.       Стартовая позиция — они с Сережей оказываются друг напротив друга. Перед тем, как гаснет свет, Антон успевает заметить полыхнувшие уверенностью глаза партнера — и никакие линзы не мешают видеть его горящий взгляд.       Про них говорят — «наша главная надежда».       Про них, наверняка, говорят — «кто-кто, а они уж точно достойны золота».       Про них, конечно, говорят — «пожелаем им удачи».       Но здесь и сейчас всё это неважно. Ни это, ни многочисленные заголовки, которыми пестрили спортивные сайты и каналы чуть больше года назад. Ни эта зрительская любовь, ни ее же неверие, когда случилось то, что случилось. Ни даже их собственные страхи и сомнения.       Всё осталось далеко — за барьером, который отделяет трибуны от катка. Сейчас есть только они и лед, бесстрастный и неприступный, способный как позволить им вспыхнуть пламенем, так и разбить обоих на мелкие осколки.       Но это с ними уже было. И во второй раз — не страшно.       Второго раза, он знает, не будет.       Страха больше нет. Сомнений — тоже. Осталась четкая уверенность: они докатают программу идеально, без единой ошибки, и окажутся на пьедестале с Кубком Льда в руках, потому что иначе — невозможно.       Они прошли слишком много, чтобы теперь отдать свою победу.       Вдох.       Сейчас. Вот сейчас.       Он открывает глаза и крепко сжимает руки на чужой талии.       Чтобы легко подбросить Сережу в воздух и так же легко поймать.

II

      Олег Сережу замечает сразу.       Его невозможно не увидеть, не разглядеть в толпе, особенно после долгой разлуки: яркие рыжие волосы высматриваются в ту же секунду, как он заходит в зал.       Арсений не дает ему подойти ближе и словить Сережу перед выступлением, но кто сказал, что он уйдет отсюда и послушно будет ждать в тренерской или в раздевалке. Олег не думал, что увидит его так скоро — он вообще не надеялся увидеть его вблизи когда-нибудь еще. И… самым ужасным остается маячащий на периферии, но вырывающий и терзающий внутренности вопрос — простит ли он его.       Все то время после разговора у Ледового, всю ночь и весь пятичасовой перелет эта мысль не покидала болящую мигренью голову, вертелась и вонзалась в обнаженные нервы, доводя до исступления. Учитывая бессонницу и общую усталость, он был на пределе. Теперь не верилось, что он уже здесь и решился, что до момента Х осталось всего ничего.       Шум толпы — лишь фоновый, почти неслышный звук, он, на удивление, даже не раздражает. Крики зрителей эхом отдаются от стен стадиона, и, пока не выключили свет и не оставили только подсветку, в перерыве между выступлениями кажется, что здесь собралось, по меньшей мере, несколько десятков тысяч человек.       Место, где Арсений его оставил, отделено от остальных трибун хотя бы тем, что здесь нет сидячих мест. Жаль только, отсюда далеко до выхода на лед — Олег смотрит вперед и видит в дальней стороне арены только знакомую светлую макушку.       Сережа на него не смотрит — не видит, вероятно, занят разговором со своим партнером и Марго, их тренером (о последних новостях рассказал Арсений уже в самолете).       Сразу Олега поражает одно то, как же сильно он изменился.       Волосы обрезал.       Так коротко, как никогда раньше не носил: всегда говорил, что любит свою длину и всегда старается отращивать по мере возможности. До этого доходящие почти до лопаток, теперь они, хоть и уложены в прическу, едва спадают завитками до ушей. Смотреть на это больно.       Смотреть на это — прекрасно понимать, почему Сергей это сделал.       Олег, не думая, делает шаг ближе, подходя к ограждению почти вплотную. Сжимает руками прохладный пластик, прикрывает на секунду глаза, но потом снова открывает и не сводит с Сережи взгляда. Как же хочется подойти, но…       Его вдруг резко отвлекают — взгляд смещается, а бок чувствует тычок, почти даже болезненный, в ребра. Олег едва успевает подавить в себе ответный удар, защитная реакция вспыхивает красной волной, едва не заставляя ударить незадачливого придурка, не умеющего держать равновесие. Олег только одним слитным движением отодвигает человека от себя, поворачивается, нахмуренный, чтобы сказать, только…       — Это там моя Надька выступала, ну ты видел?! — парень в форме хоккеиста (почему-то это первым бросается в глаза) смотрит на Олега открыто, улыбается широко, чуть ли не до ушей, и, наверное, от такого взгляда Олег и моргает. Остывает странно-быстро, не зная, почему.       Парень, панибратски хлопая Олега по плечу, спешит протянуть руку и указать пальцем на девушку, выступавшую только что — она уже заходит за ограждение.       А потом вдруг — Олег даже моргнуть не успевает — подносит ладони ко рту и орет:       — Эй, Надю-юха! Ты у меня самая лучшая, ага! Люблю-ю-ю! Милош, я ж сказал крепче держать!       В воцарившейся тишине (не общей, конечно, просто у Олега слов почему-то не находится, он будто стоит перед телевизором сейчас и молчаливо смотрит за разворачивающимся шоу, и это шоу почему-то что-то очень сильно ему напоминает) хоккеист вдруг подается вперед, машет руками высоко из стороны в сторону и лыбится.       — Так, ладно, удачи твоим, короче, я побежал, меня там моя жена ждет, — поворачивается снова неожиданный знакомый и отталкивает в сторону. — Так, да бля, да как тут… че, всю арену что ли оббегать, да е-мое… куда идти-то…       Олегу кажется, не будь тут таких строгих правил, он бы выперся прямо на лед и попер напролом — но тут же парень скрывается в толпе, бежит сломя голову… к жене, как он сказал — и Олег только моргает.       Как будто даже свет мигает, штабеля реальности в голове не укладываются — а парень исчезает, будто его и вовсе не было. Как видение.       Хоккеист, одногодка Олегу почти, может, чуть старше, и фигуристка.       Да ладно, блять.       «Так, хватит» — заставляет он себя.       И снова смотрит на Сережу.       Если бы было можно, Олег бы тоже. Напролом, вперед, прямо по льду, прямо сейчас. Но пока — нельзя.       Это Кубок, это для Сережи важно, и Арсений прав, — отвлекать его нельзя, не после того, сколько сил и времени было потрачено на то, чтобы прийти к этому дню. Олег ждал месяц. Он может подождать еще полчаса.       Оказывается, что Сережа с Антоном выступают последними — Олег приехал практически под конец соревнований, и сразу после их отката будет награждение по результатам всех выступлений. На его глазах будет вручен Кубок Льда в парной номинации, главная награда, из-за которой…       Олег одновременно ненавидит и так благодарен ей за то, что они теперь здесь. Кажется, никакой другой путь не мог их ждать — все, буквально все с того самого момента, как Сережа с Антоном упали, вело их к этому дню. Олег не верит, что прошло столько времени — а потом и вовсе отметает эти мысли, когда по залу разносится громогласное:       — На лед приглашаются: Сергей Разумовский и Антон Шастун.       И разобщенные, рваные, битые осколки в этот момент собираются вместе, не склеенные, но хотя бы объединенные.       Сережа такой красивый.       Ни Антон, ни музыка, ни сюжет выступления для Олега не важны, — он даже не смотрит на них, взгляд отказывается сходить с маленькой, тонкой фигуры, так уверенно выходящей на лед.       Но… что-то все-таки с ним не так — и Олег поджимает губы, только сейчас видя, как на большом экране выводится крупным планом его лицо. Небесную синеву глаз заменили… линзы. Желтые, золотистые даже, радужки словно делают лицо острее и придают совершенно не свойственное Сереже выражение злой насмешки над всем миром.       Сережа кажется чужим в своем наряде.       Перья цвета вороного крыла покрывают плечи и руки, спускаются ниже, даже белые ладони покрыты чем-то вроде сажи. Однако весь вид костюма вызывает недоумение не этим — а тем, что… он словно испорчен.       Олег затаивает дыхание, когда свет на всей арене постепенно и плавно гаснет. Ему вдруг кажется… все происходит слишком быстро. Вот Сережа делает шаг, первым, вот скользит, крепко стискивая ладонь Антона, по кругу вместе с ним, вот останавливается, разминая ноги, в самом центре.       И тут до мозга доходит: он все-таки надел коньки.       Резко, со свистом, Олег выдыхает воздух из груди — облегчение затапливает все тело. Если он надел коньки, значит… Все не так плохо.       «Значит он понял, что ты здесь» — вовремя подсказывает внутренний голос, и в груди гулко бьющееся сердце пропускает удар. Он знает и специально не смотрит по сторонам. Знает, но отмел мысль подальше, чтобы выступить — Олег даже не пересекается с Сережей взглядом, когда музыка только-только начинает играть.       А потом свет гаснет на несколько долгих секунд, и вдруг — со стороны сережиного силуэта начинает появляться свет. Но свет этот вовсе не желтый — красный, вкраплениями в сожженном верхе костюма, как мерцающие огоньками угли.       Сережа сгорел — но продолжает медленно скользить по льду, движениями ускоряясь в такт усиливающейся музыке — и делает первый элемент, позволяющий вернуться и быть подхваченным партнером.       После небольшого вступления они начинают кататься вместе, но Олег уже не может на это смотреть — с первых минут выступления его накрывает и заставляет чуть ли не согнуться впополам и закрыть глаза.       Он не может смотреть.       Олег не может и слушать, но музыка такая громкая, что бьет в уши, даже если их закрыть руками, приглушить не выйдет. Сережа с Антоном продолжают кататься, а в груди горит осознание, что, пусть это правильно, это то, что должно быть, то, как должно быть, Сережа достоин выиграть и он выиграет, но…       Сережа кажется совершенно другим, Сережа пугает — Олег смотрит на него, в глубине души хочет поймать взгляд и надеется, что он будет не таким равнодушным, как сейчас.       Сережа катается агрессивно и сильно, прокатывает идеально, не падает, даже когда выполняет сложнейший элемент, а потом выходит с партнером на поддержку и выброс. Хочется, чтобы это закончилось как можно скорее.       Олегу так хочется, чтобы время ускорило свой ход и перемотало до того момента, когда обнять Сережу уже будет можно. Но он терпеливо ждет — смотрит через силу и ждет.       Отрывать нельзя — они в пике, они в кульминации, это — центр, костяк истории, и все дороги вели именно сюда.       Сережа поет лебединую песнь — становится ясно ближе к концу. Сгоревший, поломанный, но восставший из пепла, как феникс, который добился того, к чему его вело все это время судьбой.       А что будет дальше… обязательно выяснится чуть позже, когда фейерверком отгремит финал.       Олег надеется, что все будет хорошо — и надеется, что он будет свидетелем этого «хорошо».       В неясности настоящего и будущего стоит только протянуть руку, схватиться за другого человека, выйти с ним в свет и никогда не отпускать — иного исхода не может быть. Олег больше не отпустит, даже если это «нужно» — потому что другой выход всегда есть, и возможность быть вместе не должно становиться жертвой ни при каком раскладе.       Олег уже сделал ошибку, он много ошибок совершил, и еще очень, очень долго будет себя за это винить — но время их исправлять.       Сережа заходит на круг, скользят коньки, прорезая ледяную поверхность, сыпется в воздухе ледяная крошка, как в замедленной съемке отражаясь и мерцая в свете прожекторов, и вдруг… Он кренится вбок. Это незаметно никому, кроме Олега, который смотрит, не мигая, но сердце замирает и перестает биться в груди.       А Сережа тут же удерживает равновесие.       Не падает, прыгает снова, будто сам не понимает, что чуть не упал, но чудом, не иначе, остановился прямо за мгновение до — а потом, стоит ему взлететь сожженной птицей ввысь и остаться там во вращении…       на секунду       время       застывает.       В полной тишине зала и даже затихшей музыки слишком громко отдается биение сердец всех находящихся на арене.       Сережа опускается, закручиваясь, пока песня завершается на драматичной ноте — и замирает резко, лицом к лицу с партнером.       Секунда — они стоят, пока свет медленно возвращается в зал.       Еще одна — и Антон забирает Сережу в охапку объятий, кружа и крепко прижимая к себе, пока вокруг раздаются крики поднявшегося на ноги народа.       И Олег тоже — впервые за долгое время — выдыхает.       Песня, выступление завершилось, все то, к чему все шло так долго и давно, уже прошло. Пройдена незримая, но страшная черта.       Время пришло.

II

       В первые несколько секунд после того, как стихли последние ноты песни, Сережа не осознает, что все закончилось.       Свет, медленно возвращающийся в свой привычный режим, не слепит глаза, но слезная пелена почему-то все равно появляется. Как сквозь толщу воды слышатся крики, комментарии и возгласы, но до мозга сформулированной четкой информацией это не доходит.       Они выступили.       Еще десять минут назад это им только предстояло, еще десять минут назад в голове не укладывалось, сковывал мандраж, ноги немели и гулко билось в груди сердце, так, что приходилось несколько раз насильно восстанавливать сбившееся дыхание и контролировать его потом.       А теперь все свершилось — откатали без единой ошибки и падения.       Сережа медленно поворачивает голову к Антону и не успевает даже сказать ничего — тот резко, порывисто и крепко обнимает его. Кажется, сам плачет — глухие всхлипы раздаются близко к уху.       Не сразу они отстраняются, смотрят друг другу в глаза. Глаза Антона, вопреки текущим слезам и подступающим нервным смешкам, лучатся счастьем.       — Не упали, — единственное, что он говорит, мотает головой из стороны в стороны и берет сережино лицо в свои ладони. — Не упали.       Им бы обратить внимание на мир вокруг, поклониться и поблагодарить всех за поддержку — но Сережа не может сделать и шага в сторону. Вокруг весь лед усеян цветами и мягкими игрушками, видится краем глаза, но думается — «еще чуть-чуть, только отдышусь и…» — и Сережа глубоко вдыхает холодный воздух. Успокаивает беснующееся сердце, а после берет ладони Антона в свои и медленно, спокойно кивает.       — Мы справились, — говорит тихо. Фраза тонет в шуме, но и так ясна по губам: Антон кивает и широко улыбается.       Они снова обнимаются — и только затем обращают внимание на трибуны. Аккуратный поклон, громкое «спасибо!» хором, Сережа ловит кинутого какой-то девочкой с первых рядов маленького плюшевого лисенка и целует в нос перед тем, как выйти со льда.       Лисенка он прижимает к себе, пока они с Антоном ступают на мягкую прорезиненную поверхность и надевают на коньки защиту. Марго улыбается, тянет Сережу ближе — и обнимает, игнорируя камеры и журналистов. Не сейчас, потом они поговорят и дадут интервью, сейчас хочется сделать вид, что никого, кроме них — его с Марго и Антона с Арсом — тут нет.       Жаль, не получится сюда привести еще одного человека — но Сережа держит в голове, что он здесь.       Даже он.       Он приехал.       — Ты молодец, — шепчет ему Марго на ухо, отстраняясь. — Даже ругаться не буду. Вы прекрасно справились.       Почти синхронно они поворачивают голову в сторону Антона — тот не слышит.       Арсений тоже здесь, совсем неподалеку, Марго притащила его сюда за собой, чтобы он не сидел на трибунах.       — Арс, мы выступили, — у Антона высоко вздымается от частого и резкого дыхания грудь, он все еще не отпускает ладонь Сережи из своей, но смотрит только на Арсения. — Получилось.       Арсений уезжал, вспоминается — и вернулся практически перед началом, привез с собой коньки (и, Сережа уверен, еще одну псину с собой притащил тоже). Естественно, они с Антоном с тех пор не виделись — и, судя по взгляду, которым его партнер светится, Сережа не ошибется, если скажет, как сильно он скучал.       Их любовь искрит и переливается, мерцает вокруг яркими чистыми частичками солнца — и черта с два Сережа позволит сейчас кому-то им помешать. Они заслуживают.       Больше, чем кто-либо еще — и пошли к черту все журналисты и сплетники.       Он мягко улыбается и аккуратно выпускает ладонь Антона, ловит понимающий взгляд Марго, а когда Антон вдруг, вздрагивая, оборачивается с вопросом — не выдержав, резко толкает его в спину.       — Ну давай уже, а, не будь как я, — и подмигивает.        Арсений, кажется, даже сказать ничего не успевает — впервые, наверное, в жизни Сережа видит этот растерянный взгляд от неожиданности, когда Антон, верно словив посыл, храбрится.       Делает глубокий вдох.       — А, похуй вообще, — говорит на выдохе, и прямо на глазах у всего стадиона, под прицелом камер, подходит и целует.       Их вряд ли видно всем здесь находящимся, но той части, что за ними наблюдает, Сережа уверен — достаточно. Зал взрывается.       — Так, ладно, звезды мои, — отвлекает Марго спустя несколько секунд и тянет Сережу на себя. — Пойдемте. Нам еще результаты ждать.       Реальность вертится мимо, пролетает с невыразимой скоростью, пока они садятся на мягкие диванчики перед камерами и журналистами, пока ждут, пока крепко сжимают руки друг друга, ожидая, и в какой-то момент…       Сережа раньше думал, что после выступления время ожидания баллов будет самым тяжелым и страшным, что останется — представлял мандраж, то, как оборвется сердце за секунду до того, как прозвучит финальное слово жюри, только вот… оказывается в итоге, что ему все равно.       Баллы — цифры на бумажке, пиксели, которые не значат ровным счетом ничего.       Для него самого они с Антоном победили — весь этот год только и делали, что побеждали раз за разом. Сережа и Антон победили самих себя, вытащили, подняли выше, на самый главный пьедестал — а не тот, который ставят сейчас на льду.       Получили самую высокую награду из всех возможных.       Последний месяц был самым страшным, наверное, наравне с первыми месяцами после падения, а сейчас вся чернота, сковывающая сердце еще несколькими днями ранее, отступает.       Сережа смотрит на резные, украшенные лезвия коньков, и не осознает, что улыбается: потому что думает, что не упал в этот раз не только благодаря Антону, Марго и Арсу.       Он не упал, потому что Он был рядом сейчас.       Сережа пока еще не знает, о чем они будут говорить — время встречи миражом мерещится вдалеке, но кажется очень близким, и живот скручивает от непонимания, что говорить. Кажется, это волнует его даже больше, чем баллы, выскакивающие на табло.       Он даже не сразу понимает, сколько там вообще и почему Антон крепко стискивает его в объятиях снова, и орет на ухо — потому что задумался о своем. Почему Марго выскакивает к журналистам, почему его самого что-то спрашивают, почему Арсений со спины крепко сжимает их с Антоном плечи и смотрит — с такой гордостью в глазах, что щемит сердце.       Осознает он себя уже стоя на пьедестале.       Рядом, по правую и по левую сторону — еще две пары, со вторым местом разница была минимальная, и все же…       Сережа принимает из рук жюри статуэтку — хрустальный конек с выгравированной надписью на лезвии. Он поблескивает в свете прожектора, направленного прямо на них с Антоном, толпа хором скандирует имена, затем, во вмиг наступившей тишине, играет гимн.       Сережа ведет подушечкой большого пальца по поверхности лезвия, всматривается в награду — то, в принципе, к чему они шли, за что выступали, по сути, что получили в награду за победу — и вдруг усмехается едва слышно.       Жгучее чувство глубоко внутри затягивается.       Маленький мальчик, потерявший родителей, с самого детства сказал себе, что обязательно выступит здесь и победит — потому то это была самая яркая и заветная мамина мечта.       Теперь ее можно отпустить, не жалея.       Сережа смаргивает слезы и тянется, вкладывая конек прямо в руку Антону — и отпускает, отдавая полностью.       Это, конечно, не значит, что он перестанет кататься — лед всегда был его жизнью, ей и останется. Но быть на льду и выступать — это разные вещи.       Большой спорт никогда не был местом для искусства, Сережа всегда знал, что он здесь для одного и что уйдет, когда придет время. Весь мир очень скоро об этом узнает, наверняка еще с несколько месяцев не будут утихать разговоры и попытки его переубедить.       Сережа решил все давным-давно — и еще сильнее убедился в своем решении после разговора в больнице.       Они сходят с пьедестала с Антоном вместе, вместе дают интервью, а потом…       Пока Арсений подхватывает застывший в воздухе вопрос, пока Марго аккуратно кивает Сереже головой — он поднимается и уходит.       Пора решить с последним.

II

      Олега Сережа видит сразу.        По пути к раздевалке, прямо в коридоре, как бывает во всех клишированных фильмах, они сталкиваются практически лицом к лицу. Сережа чуть было уже не заходит и не прикрывает за собой дверь, как улавливает движение в дальнем конце коридора, останавливается и видит.       Олег тоже замечает его сразу — это видно по тому, с каким резким движением он останавливается и замирает прямо на месте.       У самого Сережи тоже сердце пропускает удар, да и дышать становится тяжело. С какой бы уверенностью он ни уходил с пресс-конференции, как бы спокойно ни шел сейчас сюда…       Он не ожидал, что встретится с Олегом вот так — даже не успев снять с себя верх костюма. Как бы странно это сейчас ни прозвучало.       А теперь отвести взгляд получается с большим трудом, сердце, остановившись, стучит теперь быстро-быстро, как не стучало даже перед выступлением. Кончики пальцев не чувствуются. Сережа часто моргает, сглатывает, и после отводит взгляд. В горле почему-то пересыхает.       Олег здесь.       Прямо перед ним.       Он и так это знал, но одно дело… чувствовать и знать, и совсем другое — видеть полное подтверждение. Олег вернулся и пошел за ним, хочет поговорить (хочет ли?).       Сережа, выдыхая весь воздух из груди, прикрывает на секунду глаза, чтобы успокоиться — а потом все-таки скрывается за дверью раздевалки.       И пока здесь темно и пусто, пока у него в запасе есть минута, может, меньше — можно попробовать подумать наперед.       — Да какое наперед, — шепчет себе под нос, идя к окну и открывая его тут же, вдыхает свежий летний воздух.       Рядом — зеркало, прямо у подоконника, и отражение можно разглядеть в полный рост. И уложенные в прическу короткие волосы (только теперь длину становится по-настоящему жалко), и яркие желтые линзы, и костюм, истлевший и все продолжающий мерцать красноватыми фонариками между обугленными перьями.       И коньки на ногах — то, что помогло не упасть сегодня.       За дверью в коридор пока еще тишина. Подрагивающими руками Сережа тянется к сумке, которую оставил тут часом ранее, и достает контейнер для линз. В отражении уставшее, чужое сейчас лицо — Сережа видит себя как впервые, проснувшийся спустя месяц долгого, неприятного, склизкого сна, в котором как со стороны наблюдал за всем происходящим.       Проходит еще минута — Сережа продолжает стоять, медленно дышать и сжимать в руках контейнер. Взгляд то и дело переходит с собственного лица на дверь позади — зайдет, нет? — и вдруг пробивает на короткую усмешку.       Да, он специально стоит спиной — с неким облегчением и хитринкой в глазах в голове мелькает мысль о том, что стоит он сейчас вполне эффектно и красиво.       Ну, проучить же Олега все-таки надо, правильно? Улыбка на губах появляется неожиданно легко, даже посерьезнеть оказывается сложнее.       Он успевает снять одну линзу перед тем, как дверь осторожно приоткрывается.       Олега Сережа видит сразу — они сталкиваются взглядом в отражении.       И в груди, в глубине, точно так же, как и в обугленных черных крыльях, пробивается маленький огонек. Поблескивает, хочет разгореться сильнее, только воздуха не хватает, поэтому пока что просто продолжает мерцать.       — Серый, — первое, что говорит Олег, осторожно входя в комнату и прикрывая за собой дверь.       И от голоса по телу проносятся сотни мурашек, волнами, и хочется в ту же секунду развернуться и задрожать, или хотя бы сесть на скамейку. Слабость и усталость всего дня наваливается резко и сильно — а еще почему-то начинает щипать в носу.       Сережа тихо шмыгает, так, чтобы бесшумно было, и в молчании снимает вторую линзу.       Откладывает контейнер на скамейку и медленно разворачивается, делая шаг к окну и опираясь поясницей о подоконник. Для опоры. Руки крепко стискивают деревянный край, будто ноги сейчас собираются отказать.       Но лицом Сережа не меняется — да, он едва находит в себе силы, но смотрит на Олега прямо и немигающе.       — Олег, — сипло и жалобно, тихо выходит, Сережа не так хотел это сказать. Имя так правильно, привычно и тепло ложится на язык, хочется повторить.       Сережа смаргивает пелену перед глазами, чтобы видеть Олега ясно.       «Это было в порыве, Серый» — вопреки здравому смыслу возникает в голове. Даже после слов Антона, даже после того, как Сережа все понял, продолжает набатом звучать в голове.       — Олег, — все же повторяет он шепотом. — Зачем ты пришел?       Олег выглядит… побитым. Даже не так — избитым, вся рожа в синяках и кровоподтеках, царапинах и ссадинах, и на секунду даже в груди возникает волной горячая яростная волна и желание первым спросить: «кто?», но он вовремя себя сдерживает. Единственное, что кажется сейчас живым, блестящим в свете ламп, так это глаза — господи, Сережа так давно не видел этих глаз.       Олег смотрит, а в карих радужках плещется море вины — такой сильной, закостенелой и сильной, что светлый карий цвет сейчас почти что черный.       Сережа не может отвести глаз, да и не хочет, в общем-то.       Но Олег не отвечает — только смотрит в ответ, дышит через раз, делает осторожный шажок вперед.       — Стой, — просит Сережа, и Олег послушно, но с болью во взгляде, останавливается. — Скажи. Зачем ты пришел?       — Я хотел тебя увидеть, — хрипло отвечает Олег.       В груди птицей бьется одновременно с обидой нечто светлое, уже заливающее и сметающее ее практически полностью. Сережа простил, уже простил. Но остановиться сейчас и сказать это не выходит.       — Увидел? — Еще тише звучит. Сережа закусывает губу, чуть клонит голову в сторону, а после, не сдержавшись, присаживается на край широкого подоконника (ногам попросту больно после огромной работы и выступления продолжать стоять на коньках). — И… что дальше?       — Сереж, я… — Олег явно не может подобрать слов. Опускает взгляд ниже, с глаз на плечи, на перья, после — на колени и ноги, на коньки. Глаза светлеют — всего на секунду. — А ты чего линзы стал носить?       На секунду Сережа выпадает. Он моргает, сбитый столку, от внезапного вопроса, думает даже, ему послышалось — но нет, Олег поднимает внимательный взгляд и ждет ответа.       — Это… совсем не то, чего я ожидал услышать, — он давит вспыхивающее возмущение.       Олег хлопает глазами.       А потом Сереже вдруг становится смешно.       Побитый весь. Виноватый. Приехал, коньки эти притащил… Да господи.       — Меняй, — вдруг говорит Сережа, едва не улыбаясь, сдерживается в последний момент.       Теперь черед удивляться уже Олега — брови у него ползут вверх, он замирает, не находя даже слов, изо рта только и вырывается, что неопознанный звук непонимания.       Вот же собака сутулая.       — Что?.. — спрашивает Олег.       — Меняй, — повторяют ему в ответ. Методика Арсения Сергеевича, как оказывается, отлично, просто превосходно действует везде, что на тренировках, что в жизни. — Зачем пришел?       — Серый… я хотел извиниться, — говорит Олег быстро. Так хочет сделать шаг, это видно по тому, как дергается его тело, но он себя останавливает.       Он, как и Сережа, ужасно соскучился — Сережа ерзает на подоконнике, давя в себе желание подойти и обнять, прижать к себе близко и, как ребенок, расплакаться прямо в плечо. Дурак, ну какой же дурак.       — Меняй, — снова говорит он, стискивая пальцами колени.       Олег дурак, но не глупый — кажется, начинает понимать. Или просто в глазах читает, потому что взгляд у него самого становится не такой затравленный, плечи чуть расслабляются.       — Хотел рассказать… почему я уехал, — говорит чуть громче. — Мне так жаль, я такой идиот, Сереж, я думал… думал, что так будет правильно.       — Меняй.       — Думал, что так тебе будет лучше, это же твоя мечта, твоя…       — Меняй.       — Да нет, не буду, — выдыхает Олег. Прикрывает на секунду глаза, а потом открывает и смотрит прямо. Сережа замирает и молчит, прикусывает изнутри щеку. В груди сердце делает кульбит. — Я испугался. Я трус, Серый, я думал, что со мной ты не сможешь добиться сейчас ничего, да… так и есть. Но я не должен был уходить. Не должен был напиваться, придумывать всю ту муть с отъездом, я просто… Испугался, что если останусь, то случится что-то еще хуже.       «Что может быть хуже, чем разлука с тобой?» — думает Сережа мельком. Все худшее уже случилось.       — Серый, я же тебя знаю. Нельзя отказываться от своей мечты ради человека, понимаешь?       Сережа понимает. Теперь, после сегодняшнего, он… понимает.       Крепче стискивает пальцы на коленях.       — Я не должен был решать за тебя, — Олег мотает головой, прикрыв глаза. Запускает руку в волосы и взлохмачивает их. — И больше не буду. Ты… прости меня? Дурака. Пожалуйста. Я без тебя не могу.       Как ребенок, которого ругают родители. Тупит взгляд, носком пол копает, шмыгает носом — «я босе тяк ни буду». Сережа закусывает нижнюю губу.       Медленно, как воронкой, рана затягивается в душе. Почему-то Сережа уверен, что не останется даже рубца.       — Серый, — зовет его Олег. — Без тебя… никак. Вообще. Я люблю тебя.       И рана затягивается до конца — не остается и шва.       Только глаза наполняются слезами, а нос щиплет всё сильнее.       — Меняй, — просит он тихо, не в силах выдавить ничего другого. — Волков, слова на действия… меняй, придурок.       И падает — соскальзывает с подоконника на пол, не в силах больше держаться на расстоянии, сам подойти хочет, уже почти приземляется, касается коньками пола…       Олег оказывается рядом, не проходит и секунды — и подхватывает, даже не позволяя почувствовать поверхности под ногами. Вжимает в себя, так крепко, что начинает в ту же секунду кружиться от близости голова. Сережа обхватывает ногами и руками напряженный торс, Олег похудел, так страшно похудел, высох, вернее, только и чувствуются литые напряженные мышцы под руками.       Они об этом еще поговорят, но потом — пока что Сережа шмыгает, слез уже сдержать не получается вовсе, и утыкается в шею, так близко и тесно. Вдыхает запах — родной, знакомый, не забытый нисколько. Пальцами цепляется за плечи, не замечает, как раскачивается, как Олег поднимает его на руки и прокручивает в воздухе, как шепчет какие-то глупости на ухо и бесконечные извинения, как целует — куда глаза глядят, везде.       Сережа руками цепляется за все, что видит и не видит, гладит, не глядя, стискивает в руках плечи, спину, сжимает кожу, обнимает за шею, бесконечно тычется губами в колючие щеки и нос, запускает руку в волосы, обнимает ногами вокруг поясницы.       Непонятно сколько времени они просто обнимаются — обжимаются, вплавляясь друг в друга без всякого пошлого подтекста, только целуют снова и снова мокрые теперь лица. Сережа только спустя несколько сладких, светлых минут находит губами чужие губы — и тогда становится так спокойно, как не было очень давно.       — Прости, прости меня, Сереж, я такой дурак… — шепчет Олег в перерывах между короткими и долгими, горькими и сладкими, но слишком желанными прикосновениями.       — Дурак, дурак, — кивает Сережа, затыкая рот поцелуем. «И я дурак» — думается. Надо же было сразу не понять, что к чему, надо же было дел столько натворить и глупостей самому, нет бы мозгами хоть на секунду пораскинуть… — Иди сюда… Волч.       Никогда больше, никогда — думает Сережа, — никогда его не отпущу. Что бы он там себе снова ни надумал, просто сядем и обсудим, пусть и я буду неправ, пусть и он. Люди не идеальны, они допускают ошибки, зачастую глупят и не учатся на них, повторяют, наступают на те же грабли, но… на то они и люди. Без черного и белого не бывает, не допусти Сережа ошибку, он бы не встретил Олега, не допусти ошибку Олег, они бы не подружились, не сглупи они оба сейчас — кто знает, куда повернула бы жизнь.       Люди делают ошибки, но ошибки надо признавать — и разговаривать, извиняться, просить прощения, обижаться, смеяться потом над этим.       — Я так соскучился, так соскучился… — шепчет Олег глухо, расцеловывая шею быстрыми прикосновениями горячих губ.       — Ты хоть… игру-то выиграл? — вдруг спрашивает Сережа в ответ, выдыхая судорожно и изгибая шею в сторону. Как там Антон сказал, это просто… выдуманный повод был?..       Олег замирает. Отстраняется, моргает непонимающе, фокусирует взгляд долго — а потом нервно выдыхает.       — Так это… не было… игры…       «Напиздел все-таки», — думает с улыбкой.       И снова целует — прямо в приоткрытые губы, шепчет потом: «ну ты и пиздун, Волков», после — замирает в объятиях.       Обхватывает крепко, цепляется руками и ногами, утыкается всем лицом в подставленную шею, так, чтобы дышать было жарко и тяжело — и не отпускает.       Знает — Олег не отпустит. Потому что и тогда не отпускал — ни минуты не переставал держать, в мыслях, во снах и в грезах.       И даже в суровой холодной реальности.

II

      — Как думаешь, им хватит полчаса?       — Я бы поставил на час.       — И что, нам здесь час торчать? Арс, я, на минуточку, пятнадцать минут назад выиграл Кубок, я имею право тоже получить за это награду?       — Получишь. Я из Иркутска не только собаку с коньками привез.       — А вот с этого места поподробнее…