Ханово проклятье

      «Холодно».       Первая мысль, с которой Джурджи открывает глаза: «Холодно».       Ледяной ветер вовсю хозяйничает в его гэре: раздувает занавеси и флаги, играет со шкурами, треплет старое походное одеяло, тихонько звенит застежками доспеха. Кажется, только он есть рядом с Джурджи, ведь другая половина топчана… пуста. Ровно застелена и пуста.       — Миро… — Срывается хриплое с губ, непослушные пальцы сгребают в кулак холодное одеяло. — Миро…       Может быть, прошлая ночь — только сон. Может быть, минувшим вечером Джурджи дозволяет себе выпить чуть больше разведенной талым снегом арзы, чтобы согреться. Может быть…       Только следы на тюфяке да тонкий запах масла пустынных цветов — не сон. Отметины от ногтей на спине — тоже не сон: они помнят, где были тонкие белые пальцы!.. Сердце помнит томительный жар, а грудь…       Клятые цветы рвутся наружу, царапая горло с каждым мигом сильней и сильнее. Кое-как скрестив для опоры ноги, Джурджи сгибается пополам на широкой, одинокой своей постели, и долго кашляет, давится скользкими от собственной крови лепестками горных звезд.       Всякий приступ нежности к Станимиру, пусть даже мысленной, — приступ чудовищного кашля.       К этому, верно, можно даже привыкнуть, но…       — Миро!.. — снова зовет Джурджи с отчаянной надеждой, а в ответ — тишина, и, отдышавшись, он спускает ноги на ковры, колкие и ледяные из-за намерзшего инея. Сонливость мигом слетает, когда возле топчана Джурджи видит знакомые одежды: белые, точно свежевыпавший снег.       — Миро… где же ты, Миро?.. — спрашивает он в холодную пустоту гэра, боясь даже помыслить, что те горячечные слова о единственной ночи, о вышедшем для них сроке — правда.       Колдовской во́ронов глаз, не скрытый повязкою, отчего-то спит, не рождая страшных видений грядущего, даже собственной смерти. Это… пугает. Не найдя привычного платья, впопыхах сброшенного ночью, Джурджи наскоро одевается в то, что отыскивает в сундуках, и выбегает из гэра с пронзительным криком:       — Миро!..       Ветер швыряет в лицо ледяную крупу, слепит глаза, сбивает дыханье. Джурджи озирается по сторонам обезумевшим зверем, что по глупости дозволил загнать самого себя в охотничий круг. Склоненные головы, прижатые к груди кулаки, одинаково раскосые смиренные глаза, дым над большими кострами, жмущиеся друг к дружке кони, мрачное серебро вершин да светло-сизое небо… все как всегда, только его нет. Нигде не видно его пронзительно-голубых глаз, весеннего льда на озере Гун-Нуур; нигде не видно его улыбки, робкой, словно зимнее солнце.       — Миро! Миро!.. Кто его видел?! Отвечайте!.. — Не разбирая дороги, Джурджи бросается от одного войника к другому, пытается перекричать бурю, что наползает на ставку с заколдованной — про́клятой — тропы. — Кто?! Ну?!       Растерянные взгляды, невнятное бормотанье и мольбы — вот и все для него ответы.       Изнутри, откуда-то из сердца подымается глухая ярость, звериная тоска и злоба, смешанная с болезненно-отчаянной нежностью.       — Стой!       У самого подъема на краю лагеря его ловит Айдасгуй. Бросившись наперерез, вцепляется в плечи, силится остановить:       — Стой, Джурджи, стой! Не ходи; там, в горах, — смерть!..       — И пусть… его здесь нет, его здесь нет!.. — лихорадочно повторяет он, ничуть не глядя на Айдасгуй, но словно бы сквозь нее. — Понимаешь ты?.. Он и вправду ушел туда… Туда, погибели навстречу!.. Пусти меня! Я должен его найти!.. Должен…       Айдасгуй держит крепко, но отчаянье Джурджи сильней ее рук, и потому он бьется, бьется в ее хватке со злым упрямством зверя, угодившего в капкан.       — Я пойду один!..       Это его дело, дело только меж ним и его судьбой, и никто не должен сопровождать его в мертвенно-белую пелену, никто!..       — Один!.. Да пусти наконец!..       Айдасгуй будто не слышит. Даже тяжелому опытному борцу не вырваться из ее рук, а Джурджи — и подавно.       — Пусти, сестра… — прибавляет он тише, не с приказом, но с просьбой. — Пусти; коли к закату не вернусь — скажи всем: нет у них больше хана; и никакие клятвы теперь их не держат. Пусти. Прошу.       Промедлив целый миг, что для Джурджи кажется вечностью, Айдасгуй кивает, сжимая губы в тонкую полоску. Словно смиряется, что ей не удержать, не оттащить его от гибельной черты. Она морщится, не позволяя слезам пролиться, нехотя отнимает пальцы и отходит в сторону, открывая путь.       «Иди за ним. — Повисает в зимнем воздухе горькое, невысказанное, болезненное. — Иди, покуда не стало слишком поздно».       Колючий ветер толкает его в спину, глумливо свистит и смеется на своем языке, будто знает что-то такое, что Джурджи — еще нет.       — Миро!.. — с прежним отчаяньем кричит Джурджи, сделав первый шаг в буйство танцующего снега. Эхо множит его голос, швыряет подхваченное имя на дно провалов, разбивая на тысячи кусков. — Ми-иро!..

***

      Свирепая метель набрасывается со всех сторон, словно голодная волчья стая, позабывшая вожака. Она воет на сотню разных голосов, плачет холодными колкими слезами, обжигающими лицо. Слепит глаза, не дает идти, вытягивает по капле силы. Джурджи упрямо продирается сквозь нее, бьется с нею, как с самым заклятым врагом, а на выдохе, снова и снова проваливаясь по колено в рыхлый снег, шепчет не молитвы степным богам, но имя.       Одно-единственное имя, на которое не откликается никто.       — Миро!.. Миро, где ты?! Отзовись!..       Горы смеются над ним, грохоча старыми камнями. Кажется, крикни он еще хоть раз — и они рухнут, скроют от него едва приметную тропу, а может, вовсе станут каменной могилой…       Нет. Не станут. Джурджи дойдет до Последнего Моря, дойдет до великой воды на краю мира; пока же… пока он должен найти Станимира и вернуть.       Горные звезды с тупою болью ворочаются в груди.       — Миро!..       Ветер сбивает с ног, ловко ударив под дрожащие колени. Джурджи валится в снег, обжигает холодом пальцы, силится встать — и не может. Словно что-то держит, не дает подняться, вновь распрямить спину и продолжить путь. Словно что-то… кто-то — хочет, чтобы Джурджи остался здесь навсегда.       Волосы липнут к лицу, мешают смотреть, но даже так Джурджи замечает чьи-то белые тени меж танцующих вихрей. Может… это и не метель вовсе, а жестокое сборище морозных духов: тех горских стариков и старух, оставленных здесь детьми да внуками на погибель.       Эти духи и есть сама буря, они стерегут священные тропы — оттого по их вотчине никому не пройти.       Как же Миро минует их?! Или?..       Джурджи не хочет думать о дурном, но страх подобно сорной траве с каждым мигом все сильней и сильнее разрастается в сердце.       Он не может встать.       Цепкими пальцами с ледяными крюками когтей злые духи хватают его за платье, за волосы, тянут каждый на себя, шепчут загадки ущелий и провалов.       — Не пустим, не пустим, не пустим, — шипит вокруг и воет. — Мы не дадим темному богу и его псу перейти наши священные горы!       — Не дадим погубить мир, не дадим сжечь его в череде бесконечных войн!..       — Мы притащим тебя к Бездонному Провалу и сбросим твое жалкое тело вниз столько раз, сколько потребуется, чтобы твои кости стали пылью!..       — Проклинаем тебя! Проклинаем тебя!..       — Пошли прочь! — яростно кричит Джурджи, отбиваясь, да как совладать с таким врагом?.. Меч бессилен, а снежный плен крепок. В какой-то миг ему удается прорвать кольцо белых духов, сделать отчаянный упрямый шаг вперед, в непроглядное марево… и снова рухнуть.       Закоченевшие пальцы даже не могут сомкнуться на рукояти, на глазах — пелена: то ли снег, то ли слезы. От холода, что пронизывает все тело до костей, Джурджи бросает в позорную дрожь, и тени злорадствуют над ним:       — Ты зовешь себя сотрясателем вселенной, но ты слаб! Ты трясешься, как продрогший щенок!       — Горы убьют тебя. Мы убьем тебя и твое жалкое войско. Никто не будет помнить о тебе, никто не будет помнить о тех других, что возжелают перейти священные горы ради войны и славы!..       — Убьем! Убьем! Убьем!..       Духи вьются вокруг зловещей журавлиной стаей. Кричат — так истошно, что за их воплями не слышно больше ничего. «А вдруг, — думает Джурджи, силясь отыскать потерянный в снегу меч, — вдруг в этот самый миг Миро зовет меня?..» Пальцы никак не могут нащупать рукоять, но находят другое: маленькое, острое, тут же пускающее ему кровь.       Джурджи не может поверить своим глазам.       Заколка. Та самая золотая заколка-подарок с танцующими журавлями.       Значит, он прошел здесь; он…       — Ми-иро!.. — Джурджи вкладывает в этот отчаянный зов всю нежность, боль… и любовь, что не похожа на чувство к Байгалю и Арюне; любовь, что полна обреченности пополам с темной страстью и ласковой осторожностью; любовь, что заживо сжирает его, бежит в его венах, питая клятые цветы; любовь… что убивает его.       — Не зови никого: никто не придет, — глумятся духи, сжимая кольцо плотнее. Кто-то даже проходит сквозь его тело, обдавая все нутро мертвенным холодом. — Твой путь окончится здесь, чужеземный пес, твой путь…       В следующий миг они отшатываются с истошными воплями, разлетаются во все стороны, стеная и плача. Джурджи, ставший волком не по своей воле, медленно встает на лапы и отряхивает снег с косматой шкуры, с утробным рыком сжимает клыки на белом погребальном одеянии замешкавшегося духа.       «Довольно забавляться! Иди ко мне, мой Волк! — Рев Дайна проносится в мыслях, как огненный шар над стеною павшего города. –Не заставляй меня ждать!»

***

      «Вверх».       Единственная мысль, воля и единственное желание, оставленное Джурджи — бежать вверх, не разбирая пути. Волчьи лапы сильны, а в волчьей груди нет клятых цветов — потому он легко сумеет взобраться на самую высокую скалу этих гор, одинокую туманную вершину, где земная твердь соприкасается с твердью небесной.       На вершину, с которой доносится требовательный хозяйский зов.       Камень под снегом — скользкий и гладкий, точно отполированное серебро в зеркале степной красавицы, но когти Первого Волка — железо, а тело под черной шкурой словно отлито из закаленной стали. Зверь Дайна не знает усталости, не знает милосердия. Метель, лишившись голоса морозных духов, вторит теперь его ликующему вою, не отнимает дыханье, но дарует его вместе со злою упрямою силой.       «Миро!..» — пробует поднять голову человеческая часть его существа, но зверь не дает. У зверя — один приказ, одна воля, одно стремленье, клокочущее в глотке вместе с рыком:       «Р-разор-рвать!..»       Пропасть — не преграда ему, обвал, едва не задевающий черный бок — смешон в своей каменной ярости. В ушах свистит горный ветер, а Джурджи кажется — это Последнее Море зовет его; зовет в сто крат сильнее, чем прежде, ведь теперь Джурджи близок к нему, как никогда.       Небо над головою раскалывает удар грома, молния на миг ослепляет. Чуткое волчье ухо слышит, как, обгоняя метель, по дикому серебру несутся вместе с ним мертвые кони со снятою кожей; как, вторя пурге, их наездницы кричат и хохочут.       — Вперед, вперед! — подначивают они Джурджи. — Славная выйдет охота на славную дичь!..       — Господин будет доволен! Так доволен!..       — Беги, пес, беги! Настигни назначенную жертву первым, разорви его во славу нашего хозяина!.. Пусть по Серебряным Горам потечет серебряная кровь, пусть откроет врата нашему мужу и господину!..       — Море, Последнее Море так близко, сестры!..       — Близко, близко!.. — радостно воют Дайновы жены, а Джурджи бездумно мчится вперед, все выше и выше по извилистому узкому пути, пока наконец не оказывается на скале, плоской, как вываленный из пасти собственный язык. Снег словно избегает этой вершины с каменной плитою черного алтаря, он словно… боится, как если бы он был живым и имел разум. Серебро под лапами — больше не скользкое зеркало, но острые шипы о тысячах граней, и Джурджи замирает в нерешительности, переминаясь с лапы на лапу. Хозяйский зов больше не звучит в его голове… так что он должен делать?..       Подле алтаря — человек. Волку знаком его запах: так пахнут белые горные звезды, что рвутся прочь из человеческой груди, калеча его нутро; так пахнет белое дерево стен в жаркий полдень у широкой реки и поле битвы, что едва успела отгреметь… Волосы, разметавшиеся по плечам — метель, кожа — молоко редчайших белых кобылиц, глаза — весенний лед на горном озере Гун-Нуур.       — Джурджи… — шепчут бледные губы с какой-то странной надеждою, без тени страха, но с улыбкою, какой улыбаются перед самым концом умирающие.       «Что это за имя? Чье оно?. Мое?.. Он зовет меня?.. Почему?..»       Зверь мотает головой, прогоняя глупые человеческие мысли. Есть лишь приказ, воля хозяина; так отчего же он?..       «Р-разор-рвать!..» — рычит Первый Волк, бешено колотит хвостом по взмыленным бокам.       «Миро, Миро, Миро!..» — человеческая часть его сути, запертая под шкурой, что чернее самой беззвездной ночи, рвется с цепи; с безумной — бездумной — обреченностью теснит зверя. Еще немного, и…       — Он идет сюда, наш муж идет сюда!.. — притихшие до того жены поднимают прежний вой, восторженно вздымая иссохшие руки в темное небо с ослепительно-белыми прожилками молний.       — Он уже близко, близко!..       «Я его не отдам, — проносится в голове. Это первая ясная мысль его, мысль отчетливая, как смелый росчерк кисти на застенной бумаге. – Я не отдам тебе моего Миро!.. Только не его!..»       Взревев, Джурджи бросается вперед, к Станимиру, безжалостно раня лапы о заколдованное серебро. Заслоняет собой от бури, от мертвых воительниц с их жадными до крови сгнившими сердцами… и от Дайна, в ленивом и сытом довольстве сошедшего с черных небес на скалу.       — Ты смеешь противиться моей воле?!       Слова — что град: ударяют больно, бьют в самое сердце, заставляя зверя сжиматься от боли и скулить, но скулить — недостойно Джурджи. Не дозволяя себе попятиться, он рычит, вздымая шерсть на загривке, но под огромными гуталами из человеческой кожи серебряные пики трещат и ломаются, будто слабые ржавые иголки. Дайн все ближе. Ближе!..       — Накажи его, господин! — наперебой кричат жены: — Собаку, что смеет скалить на хозяина зубы, следует хорошенько проучить!..       — Глупый волк так осмелел, что сорвался с моей цепи?..       Вмиг ослабевшие лапы почти разъезжаются, боль обжигает разум.       — Решил, что теперь, оказавшись так близко к Последнему Морю, свободен?.. Твоя дерзость сладка, мой Волк, когда она в меру, но сейчас… Разве я не говорил тебе: ты мой навсегда?.. Ты сам пришел ко мне, возжелав силы для исполнения дерзкой мечты — с тех самых пор ты мой! Ты принадлежишь мне! Ты исполнишь все, что я прикажу! Стань человеком!..       Волчий облик слетает тут же. Болезненно, как будто с Джурджи вместе с черною шкурой сдирают еще и кожу. Он валится на колени, стискивая зубы до скрипа, чтобы не дать крику вырваться. Нет, только не при Станимире, только не при нем!.. Он его не отдаст, не отдаст, не отдаст!..       — Разве ты не помнишь, мой Волк? Ты должен мне одного человека, на которого я укажу. За исцеление сестры. Неужто забыл?.. Вот этот человек, вот последняя твоя жертва мне. Скажи, как говорил всегда, скажи, что жертвуешь!..       — Не подходи… — хрипит Джурджи. Кое-как подымается, раскидывает слабые руки, заслоняя Станимира. — Не трогай его… Возьми лучше меня, меня, как брал всегда, а его не трогай!..       Золотой доспех лязгает громче, чем сталкиваются меж собою зловещие тучи.       — Он уже мой. — Дайн улыбается, и от этой улыбки-оскала у Джурджи замирает сердце, сдавленное цветами и стеблями горных звезд. — Твоя жалкая дерзость лишь разозлила меня, мой Волк. За нее ответит он… а ты… ты будешь смотреть.       На этих словах к Джурджи подскакивают жены и волокут его прочь — от пышущего злобой и похотью Дайна, от Станимира, что стоит недвижно, принимая свою судьбу, от жуткого алтаря, над которым воздух дрожит и свивается в прозрачно-сизые странные кольца. Холодные костлявые руки держат крепко — не вырваться. Они с силою прижимают его голову к обломкам серебра, раздавленного гуталами — висок тут же ранит до крови.       «Миро, Миро, почему ты?.. Почему ему нужен ты?..»       Как помочь ему, как спасти, когда сам?..       — Знаешь, почему он, мой Волк?.. — Дайн оказывается у Станимира за спиной, жадно оглаживает дрогнувшие плечи — непривычно сокрытые черным, одеждами Джурджи. — Только серебряная кровь бога, кровь, добровольно пролитая на этот алтарь, откроет мне путь. Только она и никакая больше. Этот мальчик — человек всего наполовину, но и половины должно хватить… Ты что же… не знал?..       Джурджи и вправду не знает. Станимир — нареченный ему судьбою, обреченный разделить с ним ханово проклятье, а больше… большего ему знать не нужно.       Нужно только…       Черное с треском рвется на белой груди.       — Во времена великой старой войны трусливые чужеземные боги бежали от моего разящего меча. Бежали сюда, на край мира. Они явились на порог к Хозяину Гор, умоляя спасти их, и тот внял их просьбам. В подземной кузнице он отлил из звездного серебра эту гряду, заклял ее так, чтобы я не сумел пройти… Те слабые божки, что не успели сбежать… их кровь не помогла.       Джурджи замечает: совсем близко от его руки на истлевшем поясе болтается короткий нож. Дайн окажется у Последнего Моря, когда Джурджи пронесет его волю туда, сам одолеет все грозные перевалы на этом тяжелом пути, а без него, без вестника божественной воли…       — Если тронешь его, — ржавое острие в отчаянном жесте впивается в горло, пускает первую кровь, — не получишь все земли до края мира!..       — Смеешь угрожать мне даже сейчас?.. — Нож мигом вырывают из пальцев, жестоко заламывают руки за спиной. — Жалкий червяк!.. У тебя были тысячи соратников и врагов, ты хладнокровно принес мне в жертву бессчетное количество жизней! Отчего же ты так малодушен сейчас?! Разве одному человеку, одному слабому мальчишке под силу заставить тебя забыть о своей мечте?! О клятвах мне?! Что в нем такого, что ты готов предать все, к чему стремился столько лет, ради чего выкупал душу в крови?! Хочешь сгинуть в безвестности?! Хочешь, чтобы имя твое прокляли и забыли?! О, я могу сделать так!.. Хочешь этого, мой Волк? Хочешь?!       «Не хочу. Я не хочу повторять судьбу тех, кого перемололи жернова судьбы, не оставив от их имен ничего. Я не буду таким. Я поклялся себе еще ребенком… Мечта о Последнем Море ведет меня всю мою жизнь. Я живу ради нее. Я дышу ради нее. Я отдал ей всех… всех; и отдам самого себя, когда окажусь на тех далеких берегах, на скале, под которою в ярости бьются темные воды… Я не могу отказаться от нее… и не могу отдать его Дайну. Почему… почему я не могу?.. Почему… так больно?.. Почему мне так больно, Миро?..»       Цветы стискивают грудь с такою силою, что он не может даже вздохнуть.       — Не мучай его. — Из-за боли, разросшейся во всем теле сорной травой, Джурджи не сразу слышит голос Станимира: тихий, но полный решительной силы. — Я лягу на этот алтарь. Я отдам всю свою кровь, серебряную кровь Матушки Светлыни, по доброй воле. Только не мучай его.       — Твоя жертва похвальна, мальчик, — довольно рокочет Дайн и стискивает в своих когтях его плечи, — но это твоя жертва. Ты мой, потому как давно обещан мне, и все же ныне я должен услышать это от него еще раз… Ну же, не разочаровывай меня, мой Волк!.. Время мое в мире людей на исходе! Исторгни, исторгни из своей души последнее, такое привычное тебе, слово!..       «Может, он и вложил тебе в сердце мечту о Последнем Море, только я возьму половину этой ноши на свои плечи!.. И пронесу, сколько смогу!.. До смерти…»       «Мы одни друг у друга остались. Коль до конца — так вместе!»       — Мечта, — шепчет Джурджи еле слышно.       Это… еще не ответ Дайну, но ответ самому себе, мучительные размышления, сомнения, метания перед тем, как прыгнуть без страха в бездну. Если ворон не покинет гнезда — как он поймет, что умеет летать?.. Если волк не высунет морду из норы — как он поймет, что под лапами его — огромный бескрайний мир?..       — Да, — продолжает Джурджи, и с каждым словом голос его крепнет. — Все, что я делал, куда бы ни шел — все это было ради мечты. Все они, все, кто умер… они умерли за мою мечту, вверили свои жизни ей… Мне. Если я отступлюсь — все их жертвы будут напрасны. Моя мечта погаснет, как брошенный в степи костер, рассыплется бесполезными искрами, и вместе с нею — все маленькие мечты и чаяния, питавшие то огромное бушующее пламя. Все они погаснут тоже. Мечта — все, что у меня есть… Нет… Мечта — то, что осталось от меня самого. Если я предам ее — предам самого себя, покончу с собой, так и не увидав, какое оно взаправду — Последнее Море… Миро, мой Миро, отчего именно ты — последняя жертва, отчего ты?..       «Судьба мне, коли не быть волхвом Матушки Светлыни — жертвой стать чужому богу. Твоему богу, хозяину Дикого Лова, что несется в грозовых небесах, сотрясая и облака, и землю».       — Судьба и погибель, погибель и судьба…       Клятые цветы рвутся наружу, калеча нутро, ломая ребра. Ханово проклятье избирает его — их — своей жертвой, сплетает две жизни в одну, связывая сложным запутанным узлом, и вот теперь… теперь Джурджи должен наречь жертвою Станимира.       В груди все болит и рвется — совсем не из-за цветов. Отчего так жестока судьба и коварны боги, отчего сейчас, так близко к желанному краю, должен он выбирать между мечтой и сердцем?.. Отчего искреннее желанье спасти должно обернуться гибельным словом?..       Нет. Это не боги и не судьба. Это Джурджи выбирает путь — как выбирал его раньше.       Всегда.       Ярким факелом пылает в ночи погребальный костер Байгаля.       В дворцовых коридорах кровь намертво въедается в камень.       Догорающий Правец укрывает не снег, но пепел.       Волк Дайна бежит по земле, без жалости взрывая ее когтями, а земля в ответ стонет голосами пленных и раненых, и небо, чужое небо, вторя ей, плачет ледяным дождем.       — Я жду, мой Волк, — торопит Дайн. — Ты раздумывал слишком долго. Решайся — не то потеряешь все.       «Скажи, скажи, скажи! — шепчет ветер, скрипят камни, рыдает вьюга. — Ты знаешь, что надлежит сказать; скажи это — и все закончится!..»       «Миро… мой Миро, прости, миний гунигтай хувь тавилан. Прости, я не могу иначе!..»       Если он не исторгнет из души своей последнее роковое слово — значит, весь его путь, все это… было напрасно: и смерть Байгаля, и дерзкая мечта, разделенная на два горячих сердца, и гибель множества людей, чья кровь — на его руках, и разоренный, растоптанный дом… Все окажется только блажью малодушного человека. Слишком слабого, чтобы достичь Последнего Моря.       Слабого.       Джурджи презирает и ненавидит слабость в других, а более — в себе самом.       — Жертвую, — тихо слетает с губ.       «Прости меня, Миро».

***

      — Вели своим людям скорей отправляться, мой Волк. Пока метель улеглась. — напутствует Дайн, когда наконец оставляет в покое бледное изломанное тело. Алтарь под Станимиром… тем, что остается от него — не черный зловещий камень со странными письменами, но сверкающее серебро с красноватым отливом. — Лишь половина его крови — кровь бога, потому и тебе откроется всего половина пути. Другую пройдешь сам, сражаясь с горами и духами. Я буду ждать у Последнего Моря. Я заберу тебя в свои владения навсегда, ведь ты — мой.       — Я — твой, — эхом повторяет Джурджи.       Дайновы жены разворачивают прочь своих страшных коней, с боевым кличем пропадая в вихрях утихающей пурги. Расходятся тучи, небо понемногу светлеет. Джурджи не помнит, когда в последний раз видел здесь ясную синь над головой или солнце, ласковое и жаркое, как в летние степные дни. Кажется, в мире есть одна лишь зима, пронизывающий холод-дыханье горного ветра и безжалостный снег, что забирает себе его ордо, его коней… и тепло его сердца.       — Миро, — шепчет он, а может, то всего-навсего ветер, сорвавший с губ родное-близкое-мертвое имя. Джурджи поднимается на ноги, шатаясь, как после щедрой пиалы арзы; он не чувствует боли в окровавленных коленях, не чувствует алое, застывшее на виске, и ломоту в запястьях, сполна узнавших, какова она — хватка мертвых. Раня ступни еще больше, он бредет по колотому серебру, бездумно раскачиваясь из стороны в сторону.       Шаг. Шаг; другой. Еще один. Еще.       Скольких их, этих шагов до алтаря?..       Едва Джурджи перестает считать их про себя, он падает, поднимая вокруг брызги божьей — человечьей — крови. Хватает безвольную руку, что холоднее льда здешних гор и льда на озере Гун-Нуур, прижимает к груди — все еще живой, неправильно-теплой, полной мертвенно-белых цветов… и воет. Где-то вдалеке ему вторит ветер, заплутавший в ущельях, но скорбь Джурджи сильней любого ветра, любой бури.       Она — море.       Она разливается в его душе Последним Морем, топит во мраке отчаянной — бесполезной теперь — нежности, для которой не хватает слов ни в одном языке.       «Ты так долго раздумывал, прежде чем отдать его мне… Почему?.. Что ты прячешь от меня в своем сердце, мой Волк?.. Любовь?.. К нему?..»       Джурджи молчит. Ему не дают отвернуть лицо, и он смотрит, смотрит, смотрит, как его Станимир…       Разве теперь он может назвать его своим?..       «Какая глупость!.. Твоя любовь убивает каждого, кто неосторожно прикоснется к мечте о Последнем Море. Вспомни своего пса!.. Она гибельна для любого, она черна, словно ненависть. Так смотри же! Смотри, что делает с ним твоя любовь!.. Держите ему глаза открытыми!..»       Джурджи берет бледное тело на руки, кое-как укрывая разорванным дэгэлом; дрожащие пальцы тут же пачкает жидкое серебро. Как странно, непривычно-странно видеть черное на нем…       Кожа Станимира кажется почти прозрачной, и оттого ярче сияют недвижные его глаза — не голубой лед отныне, но вечное синее небо… или волны родной его Светлинки. Лицо — отчего-то спокойное, мирное, будто он уходит во сне, засыпает, чтоб больше никогда не проснуться.       «Ты не кричишь и не стонешь от боли! Почему?! Разве ты не боишься меня?! Не боишься, что я вот-вот тебя разорву?! Глупый блаженный мальчишка, ты должен кричать!»       Серебро тонкими ручейками стекает с алтаря, собираясь у подножья.       «Я… знаю боль, что куда сильнее этой… И… знаю, что единение тел… может быть другим. Может приносить… не боль, а свет».       Обратный путь мучительно тяжел. Из-за слез Джурджи почти не разбирает дороги, просто идет, сам не зная куда. Есть ли… в этих горах река, что не замерзает даже зимою?.. Такое место… подойдет, ведь Станимир любит реки.       Любил.       Джурджи не хочет верить, что его больше нет. Чудится: вот-вот Станимир вздохнет, просыпаясь. Обнимет за шею, прижмется теснее, пробормочет один из своих добрых заговоров… Только вены на руках и ногах его взрезаны темным клинком, раскроена без жалости грудь, а горло обвивает тонкая, едва приметная полоса.       Дайну нужна вся его кровь… нет, это Джурджи нужна вся его кровь, чтоб колдовские Серебряные Горы расступились перед ордо, пропустили вперед, к берегам Последнего Моря.       — Прости меня, Миро.       Слеза падает на прозрачно-ледяную щеку и скатывается куда-то в грязноватый снег.

***

      Реку Джурджи находит почти сразу: она шумит в камнях так громко, будто нарочно зовет на свои берега, скользкие и крутые. Она обрывается водопадом, бездной, в которую можно шагнуть…       Нет. Не здесь. Не сейчас.       Последнее Море ждет.       Джурджи не чувствует холода: только боль, разросшуюся из сердца, только корни жестоких цветов, что крепнут с каждым мгновением. Откашлявшись, он с осторожностью опускает свою страшную ношу на камни.       Красные пятна рядом с безжизненно-прозрачным телом похожи на распустившиеся бутоны, на горные звезды, перепачканные его кровью.       — Прости. Прости меня, Миро, я не знаю, как провожают мертвых у твоего народа. Я не могу сжечь тебя по нашему обычаю: Звездный Пастух не примет тебя как своего табунщика в черных ковылях… Я не знаю, какое посмертие уготовано жертвам… Могу лишь сделать так, что до твоего тела не доберется ни зверь, ни птица. Здесь хорошее место… тебе бы понравилось… Веришь ли мне?..       Голыми руками, сдирая ногти о неподатливый ледяной камень, Джурджи принимается готовить для Станимира смертное ложе: перетаскивает небольшие валуны, стискивая зубы от натуги, ровняет землю. Хорошо, что одни, хорошо, что никто не видит…       — Здесь река — бурная и гордая, что твоя Светлинка у стен Белограда. Она будет приносить тебе вести из далеких краев, говорить с тобой, Миро… а ты будешь спать, спать под ее сказки, под ее шум, под ласковое бормотание волн… Там, впереди, эта река — твоя река, Миро!.. — падает в бездну с крутого утеса… Я тоже… тоже скоро паду. Уйду за тобою следом, когда увижу Последнее Море… Спи. Спи, Миро, и пусть в твоих снах не будет ни боли, ни тьмы, ни страданий… Спи, миний хувь тавилан… миний хайр.

***

      Айдасгуй глядит на Джурджи так, будто с проклятой горной тропы возвращается не он, а его беспокойный дух, по-прежнему почитающий себя живым.       Он думает: она знает, ведь все они, носящие в себе искру божественной воли, связаны друг с другом… и с ним.       Айдасгуй знает, чувствует, видит — потому и не расспрашивает ни о чем, но срывает с себя теплый плащ из волчьих шкур и набрасывает ему на плечи, прикрывая наготу. Обнимает с отчаянием, делится своим теплом, и, успокаивая, гладит по слипшимся от снега и пота волосам.       — Я нашел его, сестра.       Признанье звучит так глупо, ведь Айдасгуй знает, но что-то: боль, скорбь, тоска, вина, все это разом!.. — толкает слова наружу из содранного хрипящего горла:       — Нашел — и потерял. Отдал ему. Сам… отдал…       — Я знаю. — Айдасгуй чувствует его дрожь, чувствует, как из груди рвутся глухие рыдания, и потому прижимается теснее: так же, как прижимался он.       И живой… и мертвый.       — Он был моей судьбой. Моим проклятьем. Я… любил его; я…       Слова застревают в глотке, будто камни, а время, бесценное время, купленное Станимировой кровью, уходит, утекает сквозь пальцы плавленым серебром.       — Тише, тише, все кончилось, брат. — Айдасгуй прижимает его склоненную голову к своей груди. — Я буду с тобой до конца, до последнего твоего вздоха…       «Я знаю, я видел», — хочет ответить Джурджи, но молчит, и Айдасгуй молчит тоже.       «Ты любил его, а я люблю тебя, хоть мне и не дозволено».       Вот истина, что ведома им обоим; истина, что не может быть высказана вслух без опаски, ведь… Дайн видит. Дайн знает.       Дайн покарает жестоко за всякое светлое чувство, ибо сердце его слуг должно биться только ради одного.       Ради войны.       Ради него.       — Поднимай людей, — глухо просит Джурджи. — Я принес свою последнюю жертву; путь к Последнему Морю открыт. Идем. Идем, пока он не закрылся.