crime and souls

      Весь вечер, всё время после приезда вновь к бабушке, Фёдор чувствовал какое-то беспокойство. Он понимал, что происходит сейчас, но одновременно задавался многими вопросами, касающимися настоящих событий. Было как-то, можно сказать, боязно, волнительно и даже в какой-то степени больно. Бабушка была более общительной, чем обычно, но общение с родственницей никак не помогло Достоевскому успокоиться, и если честно, он не особо желал отказаться от окутавшего его чувства неизвестности. Юноша понял, что ему нужно делать, а также примерно понимал, каким образом всё нужно устроить. Уже тогда, по пути из Петербурга, сидя рядышком с Колей, он понял намного больше и узнал то, чего раньше не знал, но что было важно, даже необходимо ему. Фёдор понял, что действительно не ошибся.       На ужин Анастасия приготовила картофельное пюре, а ещё к нему дала какую-то хлебно-мясную котлету, по вкусу абсолютно такую же, что дают во всяких столовых. Столь скудный и простой, но одновременно знакомый и приятный, уютный приём пищи, сопровождающийся лишь общением и редкими милыми смешками старушки, слышавшей интересные и в полной мере удовлетворяющие её ответы на заданные ею ранее вопросы, оставил Феде особое впечатление какого-то то ли, может быть, последнего счастья, то ли чего-либо сильно похожего на это.       Во время разговора Достоевский сразу же переводил тему от таких вопросов бабушки, что требовали лжи от самого юноши, ведь в противном случае всё - правдивые ответы, его реакция и реакция бабушки - сыграло бы против него, на что-нибудь пусть не абсолютно другое и противоположное, но хотя бы на достаточно далёкое от, скажем так, больной темы.       Сыграли в карты, пили чай, а затем сели, именно так назвал такое Фёдор сам для себя, по разным углам, чтобы заниматься своими делами и не так сильно, наверное, контактировать. Анастасия сидела за столом, повернувшись к окну, и решала какие-то толи ребусы, а может, это были кроссворды (юноша не разглядел, да и не пытался узнать), а сам Достоевский примостился на печи с книгой в руках. Его глаза бежали по строчкам, но сам Федя не особо понимал, о чём читает, его мысли были заняты чем-то другим.       Меж того, темнело сильнее, и вот уже ночь полностью заняла свои позиции. Легли спать. В доме было прохладно, по крайней мере Фёдору. Он лежал под двумя пледами, но всё равно не мог согреться, в то время как его бабушка спокойно лежала на своей раскладушке и, скорее всего, уже спала. Ворочаясь с бока на бок, юноша думал о том, что замышляет, но никак не мог понять, когда именно он ушел до возможности этого. Но во всяком случае, уже завтра многое, по его мнению, должно будет встать на места, должна будет восторжествовать справедливость, пускай он, Федя, и собирается пожертвовать в какой-то степени собой.       Его волнение было сильным, и потому вовсе не давало заснуть. Достоевский понял отчего мёрзнет, сел, всё так же укрываясь пледами, огляделся. Спустившись через пару минут с печи, преодолев какое-то мысленное препятствие, сгустившееся будто камнями на его коленях и на ногах в целом, на руках тоже, встал на коврик и по нему подошёл тихо и на цыпочках к столу, где лежал его телефон, и, нажав на боковую кнопку, включил. Свет от экрана был не сильным, но в полной темноте комнаты казался очень ярким, что сразу же напугало Фёдора. Времени, как оказалось, было уже около часа ночи.       Развернувшись, юноша оглядел бабушку, всмотрелся в её лицо, насколько позволяла темнота, и, вздохнув и при этом поджав губы, плюнул на все последствия, представляя свои отговорки в случае обнаружения такого возможного проступка, хотя понимал, что старушка ни за что, не считая того, что замышлялось сделать позже, ругать его ни в коем не будет.       Тихо пройдя к входной двери и медленно приоткрыв ее, быстро вышел и прикрыл за собой дверь так же неспешно. Ночной холод ощущался здесь очень сильно, и по коже юноши сразу же прошли мурашки. Фёдор оделся и вышел на улицу.       Небо было тёмное-тёмное, с яркой россыпью звёзд. Вглядываясь в него, Достоевский заметил даже небольшую движущуюся медленно светлую точку - спутник. Мороз колол щёки, и Федя попробовал погреть их растиранием руками, и на некоторое время это даже помогло. Брюнет, прикусывая губу именно там, где уже была ранка, выдохнул и направился с участка на тропинку к холму.       Честно говоря, он сам не осознавал, что тогда решил делать. Достоевский раньше уже гулял так, по ночам, но эти прогулки проходили по тёмным улочкам Питера, пусть и освещенным блеклыми фонарями. Здесь, за городом, воздух в это время суток казался будто бы другим, и даже не просто другим, а каким-то тяжёлым и, может быть, особо приятным, колеблющимся. Желая согреться, Федя шёл всё быстрее и быстрее, веря, что это поможет. Холм становился ближе с каждым шагом, и с каждым шагом юноша понимал, что не запоминает, что происходит. То есть, вернее сказать, он словно спит на ходу, или же наоборот, находится не в этом мире.       Путь на вершину был тяжелее, понятное дело, чем при дневном свете в сопровождении Коли. Деревья были почти не видны, и каждый раз нужно было вглядываться вперёд, чтобы не врезаться. Промелькнула мысль о том, что лучше бы пойти домой, но парень уверенно её игнорировал. Ноги также, как и во время прошлого подъёма, тонули в снегу постоянно. На старые следы Достоевский не наткнулся, и так было потому, что во время его, Фёдора, отсутствия, здесь шёл сильный снег. Несколько раз зацепился за какие-то ели и единожды даже врезался в ствол.       Наконец путь был преодолён, и дышавший чуть неровно юноша стоял уже перед старым заброшенным домиком, что показал ему однажды Коля. Федя сильно пожалел, что не взял с собой телефон с фонариком, но глаза в то время более-менее всё-таки успели и привыкнуть в темноте, так что оставалось надеяться на то, что Достоевский нигде не споткнётся и сможет выложить всё так, как задумано им было.       Зайдя в дом тихо, юноша начал оглядываться, и вот в темноте стали различимы очертания. Протянув руку вперёд туда, где по предположениям должен был находиться шкаф, Фёдор ощутил дерево раньше, чем ожидал, и это помогло понять, что находился предмет мебели ближе. Вспомнив примерное расположение в хламе некоторых предметов, которые Достоевский заметил во время прошлого своего визита сюда, аккуратно начал двигать рукой в сторону и вниз, и вскоре, вовсе уже присев, наткнулся на что-то ржавое. Медленно проведя по этому ладонью, юноша понял, что сие было именно тем, что он собирался найти.       Взяв найденный топор в руки, Федя тактильно изучил его. Деревянное топорище было влажным и наверняка гнилым; на руках осталось что-то, и может быть, это была пыль или просто какая-то грязь. Вспомнив примерную расстановку мебели в большой комнате, Достоевский двинулся туда. Медленно, чтобы не споткнуться о что-либо, юноша подошёл к кровати и на тумбочку положил топор, случайно при этом задев иконку. Та упала, но Фёдор тут же вернул ее на место.       Шумно выдохнув, Федя вышел из дома и ощутил странную дрожь по всему телу, и не то она была от холода, не то, возможно, от чего ещё. Спускался с холма юноша чуть ли не бегом, но двигался он не в сторону дома. Фёдор не понимал, сколько уже шляется. В темноте через не очень редкий лес идти было немного страшно, становилось иногда не по себе, но Достоевский всё продолжал идти. Наконец, он дошёл до поляны со стиральной машинкой. Она выглядела так же, как и ставили ее Федя с Колей в прошлый раз, но в этот раз чем-то будто устрашала.       А вдруг о ней знают многие и иногда сюда приходят?…       Такая мысль пугала, но можно было и предположить, что никому машинка-то эта и не нужна, да и зачем кому-то часто приходить сюда? да и вообще жильцам посёлка не за чем сюда приходить. А тогда, когда на это место и явится кто-нибудь, всё уже давно… Именно.       Юноша открыл нараспашку дверцу машинки и чуть ли не бегом отправился домой, поймав себя на том, что вновь грыз губу.       В темноте он, честно сказать, даже не сразу узнал нужный дом и случайно сначала прошёл мимо, ведь пробрался к домикам «со спины». Тихо проскочив в маленькую комнатку, быстро снял обувь и пальто и убрал их на места, медленно раскрыл дверь и пробрался дальше.       Ничего в доме не изменилось, и даже бабушка, похоже, спала в той же позе. Какая-то половица скрипнула, когда Фёдор сделал шаг, и это заставило юношу сжаться, а его сердце стучать быстрее. Но ничего и сейчас не случилось, так что уже через пару секунд Достоевский подошёл к столу и глянул в экран телефона, предварительно развернувшись и сжав его так, чтобы яркий свет не так и ударил. Он ходил всего двадцать минут, а чувствовалось, что намного дольше.       Вздохнув, юноша так же тихо пробрался поближе к печи и залез на неё, посильнее укутался и лёг на бок лицом к стене, сжав при этом, будто обнимая, край одеяла. Ощущая всё ещё быстрый стук сердца, Федя думал некоторое время над чем-то, как и всегда не понимая о чём именно, но через некоторое время, сорвавшись с мысли, словно с какого-то края, а если сказать точнее, с верёвочки, наконец уснул.       На удивление, спустя вот уже большое количество времени, Достоевский увидел сон. Изначально он вовсе и не понял, что действия происходят не на самом деле, и слегка испугался. Помимо этого, он испытывал какое-то странное чувство, похожее на смесь чего-то прекрасного и отвратительного, и ему это не нравилось. Красный и белый цвета смешивались и образовывали собой тёмную смесь, в которой время от времени мелькали неожиданные зелёные проблески.       Само действие, что видел юноша, происходило в каком-то очень знакомом и дорогом ему месте, и разные частички из памяти об этом месте тоже плавали в противном коктейле. Вдруг из смеси выплыли сначала его, Фёдора, родители, заставляя своим появлением испытывать эмоции отвращения. А потом, что-то неразборчиво сказав сыну, они утонули, захлёбываясь в тёмной жидкости будто с удовольствием, улыбаясь на прощание, но затем оттуда же показалась грустящая Анастасия, смотревшая словно сквозь внука. Она ничего не сказала и тоже скрылась. Достоевский был шокирован и желал как можно скорее выбраться, но проснуться у него вышло только после появления Коли. Коля показался целиком, он целиком выбрался из смеси и просто улыбался, глядя на друга. Федя заметил что-то под его ногами и через мгновение понял, что же это было такое. Голова Афанасия. Коля стоял на голове своего дедушки и только лишь хитро лыбился. Фёдор смотрел пристально и с испугом, пытался слушать и услышать то, что говорил ему младший Гоголь, также видя небольшие пузырьки, идущие из-под жидкости, скорее всего бывшие дыханием Афанасия.       Ни единого слова Достоевский не понял. Проснувшись наконец, юноша понял, что Коля говорил словно на другом языке, и словно даже на выдуманном.