Запечатанный

      Девушка стояла перед Аниахом на коленях и в глазах у неё не отражалось ничего стоящего. Так, полная покорность судьбе вперемешку с лёгкой похотью. Это был не экзотический цветок, а типичный зерриканский — чёрные, как вороново крыло волосы, смуглая кожа. Сердцевидное лицо с по-детски припухлыми губами и чуть вздёрнутым носом пробуждало обманчивое впечатление невинности.       Лаурин цену этой невинности пару недель назад случайно узнал.       Аниах протянул ей пузырек. В пузырьке жила своей, особенной танцующей жизнью, тягучая изумрудно-зелёная жидкость. Не колеблясь, одним движением, девушка вылила содержимое в рот, и, зашатавшись, упала на мягкий, пушистый ковер.       Стоящий сзади Лаурин даже не двинулся — знал, что ничем плохим это не закончится.       Не прошло и минуты, как девушка неуверенно приподнялась на локтях, привстала с ковра и подняла голову. Взгляд тёмных глаз изменился: от расслабленности теперь не было и следа — она смотрела пристально, с прищуром.       — Добро пожаловать в зерриканскую Гвардию, — произнес Аниах. — приступай к обучению, боец.       Бывший Цветок коротко кивнула.       В дверях показался Геральт, и, махнув рукой, сделал девушке знак следовать за ним.       Лаурин прекрасно знал, как оно будет дальше.       Что вместо мягких округлостей через пару-тройку недель там появятся стальные мышцы, а ещё через пару недель вчерашняя цаца сможет уложить, например — его, на лопатки, сколько ни тренируйся. А если попадётся особо одарённая, то и Геральта.       Цветы не люди, люди не Цветы.       Лаурин вздохнул и отвернулся.       Бывший Повелитель Джиннов пригласил бывшего джинна к столу.       Обедать вместе в следующий раз им придётся не скоро.       — Волнуешься перед путешествием? Вижу, что волнуешься.— Сказал Повелитель Эблы и тонко улыбнулся в усы. — Всё-таки ты очень человечен, Лаурин. У меня давно была такая теория — о том, что абсолютно любое разумное существо быстро очеловечивается, если соприкасается с людьми.       Лаурин успел пропустить момент, когда у него с бывшем пленителем и ненавидимым врагом установились такие отношения — Правитель Эблы стал для него практически ментором.       Если Геральт учил его драться, то Аниах учил его жить.       «Если ты не занимаешься политикой, то политика занимается тобой», — говорил пустынный монарх. И приводил в пример угасающую Эблу.       Лаурин дал себя уговорить (Н’ьянгу очень поспособствовала) и носил теперь сомнительный, по его мнению, титул тридцать девятого принца.       Ирония, особая и горькая, заключалась в том, что именно смерть прежнего тридцать девятого принца и послужила причиной наказания Ирис.       Тридцать девятый принц умер. Да здравствует тридцать девятый принц!       История, впрочем, для Зеррикании более чем типичная.       Знать здесь, кроме сравнительной многочисленности, ничем похвастаться не могла.       Отгороженные от всего мира песками, разнеженные и свято верившие, что, если что, кувшин с джинном победит всех и вся, зерриканцы и, прежде всего, зерриканская элита (советники Аниаха, братья и сыновья) выродились почти в ничто.       Не только дворец, но и раскинувшийся под ним город опутали непробиваемые сети кумовства и родственных сговоров.       Монополия отдельно взятых и отсутствие здоровой конкуренции, говорила Н’ьянгу. Когда ковёр можно было купить только здесь, в одном месте, а башмаки чинили только там, в определенном другом месте.       Смерть для любой системы, и это просто вопрос времени, говорила Н’ьянгу.       Кровь, текущая в жилах Эблы, становилась все жиже — город-государство вырождался и хирел.       Благодаря доступным, физически крепким и готовым рожать хоть каждый год Цветам многие из знати обзаводились бесчисленным потомством. Вот только искусственно созданные прекрасные женщины, как пыталась объяснить Лаурину Н’ьянгу, обладали только рецессивными генами. Проще говоря, мало что могли передать по наследству — ребёнок практически всегда получался копией отца. И многие детки, как ни прискорбно, не доживали и до пятой луны — слишком слабы они были.       Вот почему женщины Сада так любили чужестранцев — ребёнок, зачатый с ним, будет скорее всего здоровым. Вот почему при виде располневшего стареющего Лютика, Цветы замирали и прикладывали руку к сердцу.       Когда же по-здешнему смуглый и черноглазый Лаурин проходил мимо, они даже головы не поворачивали.       Хорошо, что бывшего джинна это особо не расстраивало.       Об том и вещал сейчас Аниах:       — Привлеките сюда кого-нибудь, Лаурин. От башмачников до ларёчников. От оружейников до шутов. Да пусть даже бродяг и искателей приключений, которые так плодотворно погуляют в нашем саду, как это сделал виконт Юлиан. Оставят нам свое семя. Загустят нашу кровь.       Лаурин, прищурившись, слушал.       — Уважаемый Аниах, — ответил он почти ласково. — да с какого хрена мне напрягаться ради эфемерного блага города, который подобных мне веками пытался извести? За вонючий титул принца, что ли? Я сам себе удивляться не перестаю, что я тут с вами спокойно чаи гоняю. Н’ьянгу спасибо скажите. Отправлять вас к праотцам совершенно бессмысленно, но я бы это просто ради удовольствия сделал. Я закончу цикл и всё. На угасание вашей Эблы, мне, деликатно выражаясь, насрать!       Анинах погладил напомаженную бороду и усмехнулся. Грубость Лаурина он проигнорировал полностью — хотя скажи такое любой советник — и сто плетей были бы обеспечены.       — Нравитесь Вы мне, Лаурин! Не юлите, не подлизываетесь! Как вам такая сделка: как только тридцать девятый принц соглашается работать на благо Эблы, он будет достойно вознаграждён. Один поход на север — один кувшин с вашим собратом. Я верю, что вы уж найдёте способ, как отправить джинна в страну джиннов без апокалипсиса. Всё-таки Вы сами джинн. Хоть и притворяетесь человеком изо всех сил. ***       Сон долго не шёл к Киарану.       — Но ведь так же всё и получается, — сказал ему сегодня Микаэль. — мирная Темерия на мирном севере! Я хоть и куда меньше вашего живу, но по крайней мере на моем веку такого спокойствия, как сейчас, не припомню. А если мы все мировое соглашение в Вызиме подпишем, то тогда ещё лет десять точно не грохнет, это как пить дать. А там может в Нильфгаарде и Эмгыр к праотцам отправиться…все ж не эльф…сколько уж лет правит!       Киаран, хоть и был пьян в дым, эти слова запомнил точно. Наивный, не имеющий второго дна Мика был обескураживающе прав.       И вот сейчас, будучи уже дома в Затопленной Деревне, он думал об этом, вместо того, чтобы спать.       На подоконнике, свернувшись совершенно по-кошачьи, дрых, подёргивая во сне копытцем, Козлярус Арикантус — серебряный свет луны запутался в золотой шерсти.       Из конюшни доносилось сопение — Пятнышко стучал копытом. Он был недоволен тем, что денник ему не отбили. Мика сегодня вечером был по вине начальства не в состоянии, а самого Киарана хватило лишь на то, чтобы заложить коню свежее сено.       Киаран чувствовал себя усталым, донельзя отравленным тяжёлым винным дурманом, хотя вино они с Микаэлем глушили преотменное, лучшее, что можно было найти на замковой кухне — а Саския толк в этом знала. Хотелось лечь и замереть без движения.       Усталость была дикая, но сон не шёл.       Привычная грусть опять накатила, опять подмяла под себя. Сколько раз он пытался с этим призраком сражаться — всё бесполезно. Он отчаянно и горько тосковал, и годы эту тоску не потушили. Человек бы за десять лет успел погоревать, утешиться, жениться, настрогать детей, вполне возможно, снова разойтись. Жаль, что он человеком не был.       Каким он был идиотом, что не выпил предложенный Лиэнн «бархат» — жил бы сейчас и горя не знал.       Будь она проклята, если только продлевает мучения, эта грёбанная надежда.       Нежные руки обняли его сзади за шею. Тонкий с ноткой барбариса аромат ударил в ноздри и знакомый шепот коснулся уха.       — Киаран…       Он откинулся назад, позволяя увлечь на подушки, прикрыв глаза и наслаждаясь лаской. Ирис взъерошила ему волосы, прижалась сзади щекой к щеке, и если бы Киаран за десять долгих лет не научился отличать сон от яви, он был бы сейчас бесконечно счастлив.       Ловкие пальцы расстегнули ему рубашку, погладили живот, беззастенчиво подобрались к тесёмкам штанов. Тело эльфа реагировало против воли — Киарану очень хотелось, чтобы пальцы не останавливались.       — Я так скучала. Киаран резко выдохнул и поймал её запястье.       — Подожди…       В чёрных глазах не отражалось гнева, лишь недоумение, смешанное с беспокойством.       — Что такое?       Киаран развернулся и перетащил её к себе на колени. На Ирис не было и клочка ткани — смуглая ухоженная кожа так и притягивала взгляд — в меру полные груди с темными напряженными сосками, изящный изгиб шеи, трогательные ключицы и непослушные пряди смоляных волос. Щёки раскраснелись, губа закушена.       За десять лет, что прошли с момента их последней встречи, она не изменилась ни на йоту.       Киарану стало вдруг невыносимо больно, то ли от вина, то ли от надежды, которая лишь царапала сердце острыми углами, а сбываться даже и не думала. Так больно, что слова сами слетели с языка:       — Потому что это сон. И я проснусь. Как уже десять лет просыпаюсь. И ничего не будет, абсолютно ничего.       Он говорил ей это не первый раз и всё повторялось снова. Ирис в его видении плакала, отказывалась верить. Она твердила что это не сон, что они виделись вчера, что снаружи, за пологом их шатра, лагерь Aen Elle, и целовала Киарану лоб и щеки, да так отчаянно, так нежно, что тот сдавался.       Сдавался каждый раз.       Они исступленно занимались любовью и вот это уже как сон не ощущалось. Хотя бы на короткий миг морок становился ярче, чем явь. По утрам тело Киарана хорошо помнило, что этой ночью он был не один — и пару раз он даже видел на предплечьях неглубокие, оставленные ногтями царапины.       От такого совершенно не хотелось просыпаться, но он просыпался каждый раз.       Как и сейчас.       Киаран резко очнулся, задыхающийся, с лихорадочно бьющимся сердцем и раскалывающейся головой. С трудом поднялся, налил себе воды в стакан, залпом выпил. Рогатая и жёлтая до тошноты луна безразлично смотрела на него в окно, Арикантус продолжал мирно посапывать на подоконнике, а снаружи доносилось мирное стрекотание сверчка.       Скоро будет пора начинать новый день. Стиснуть зубы, пойти привести в чувство похмельного Мику и начинать сборы в Вызиму. Киаран тяжело поднялся и вышел на порог своего дома, присел, облокотился на стену и стал обречённо ждать рассвета. Заснуть — ему уже вряд ли удастся. ***       Стояла яркая, блёстская, великолепная осень. Солнце припекало ещё по-летнему, но жёлтый, а иногда и красный, прямо в бордо, цвет листвы давал понять, что скоро, совсем скоро наступят холода.       Киарану эта осень живо напомнила другую, десять лет назад, когда он тоже ехал верхом на том же коне по тем же содденским лесам, но только не один.       Как же ему надоел этот вечный горько-сладкий коктейль из воспоминаний. Хотелось просто наслаждаться солнцем, а не думать о том, что десять лет назад это солнце играло на черноволосой макушке, склонённой к его плечу.       Как и всегда за последние десять лет — стоит жизни начать налаживаться, а мыслям принять другое направление, как опять сваливается на голову магическое видение, опять он держит Ирис одну ночь в своих объятьях и неделями не может избавиться от послевкусия потом.       Киаран раздражённо дёрнул ухом.       С течением времени, он злился всё больше.       — Это всё потому, что вы эльф. — сказал ему как-то Мика. — Память у вас слишком совершенная, всё застывает, как насекомое в янтаре. Я вот недавно в замке книжку одну откопал, так там было про эльфийского короля, который ездил на лосе и три тысячи лет любил свою убитую драконом королеву. Хотя и эльфийских дам вокруг него было на любой вкус.       Киаран, поражённый тем, что его простодушный адъютант, оказывается, ходок по библиотекам, промолчал.       До этого Киаран был уверен, что свободное от служебных и семейных обязанностей время Микаэль весело проводит исключительно в таверне за картишками.       Если бы не назойливые мысли, путешествием можно было бы без преувеличения наслаждаться. Полностью организованная кавалькада ехала не торопясь — времени было много.       «Саския нарочно подгадала», — подумал Киаран. — «Нарочно. Чтобы мы пришли раньше остальных и провели там несколько недель, ну, что ж, будем политически кадрить юную королеву».       Расположение, которое Аэдирнская Дева испытывала к Анаис Темерской, секретом не было ни для кого.       Едва-едва встретившая восемнадцатую весну и взошедшая на трон благодаря интригам кровопийцы и охотника на эльфов Вернона Роше Анаис, стерев в порошок ожидания, явила, тем не менее, такую недюжинную политическую смекалку и железную, унаследованную видно от отца, волю, что Север послушно присел в реверансе.       Ну и, конечно, эта её зерриканская гвардия.       Саскии это пришлось по нраву, а вот Иорвет так и не смог до конца смириться с тем фактом, что Верген целует руку дочери того, кто в недалëком прошлом вешал скоя’таелей вдоль дорог.       — Времена меняются, брат, — говорил Киаран Иорвету.       Гроза Севера саркастически вскидывал бровь.       — Скажи это себе. Сидишь и сохнешь десять лет по женщине. Дева мне свидетель, останься, эта beanna с нами, я бы сам принял её с распростёртыми объятиями. Но её нет, Киаран, нет. А ты всё ждёшь. Поэтому даже не смей намекать мне о том, что я могу вести переговоры, да вообще сидеть за одним столом с этим ублюдком, Верноном Роше.       Поэтому Иорвет принципиально остался в Вергене, а Саскию сопровождал сейчас он.       А вполне возможно дело было не только в этом. Кухня, накрахмаленная, застёгнутая на все пуговицы перед эльфийским начальником, разражалась гоготом и сплетнями, стоило туда заглянуть Микаэлю.       Со присущем ей горячим авторитетом кухня докладывала о нежном и неожиданном, как ландыш из-под снега чувстве, расцветшем между суровым Грозой Севера и недавно прибывшей в Верген беженкой-полуэльфкой с милым именем Мирей.       Кухня сочувствовала и переживала, хотя и не без лёгкого злорадства и пожеланий Иорвету как можно лучше поладить с человеческой тёщей.       Киаран вздохнул.       Про Мирей он и без кухонных сплетен знал и за брата радовался, хотя и испытывал некую неловкость от того, что пришлось на этот раз перенять его политическую роль.       Мысль о том, что через пару дней он в составе официальной делегации въедет в те ворота, в которые его тринадцать лет назад втащили на аркане как пленного, безусловно не грела. Он бы умер тогда, если б не Ирис.       Но каким бы диким это не казалось, времена меняются, как он сам сказал Иорвету.       Хотел бы он знать, как хитро заплело Предназначение клубок судеб на этот раз. ***       Скрестив руки на объёмном животе, прикрыв сонно веки, Дийкстра, мерно покачиваясь в неторопливо катящемся кортеже, занимался делом ему совершенно не свойственным, а именно — думал о бабах.       Бабы у женатого Дийкстры сменялись с обнадёживающей регулярностью, но мысли его обычно не занимали. Мысли обычно были заняты налогами, королевской четой, за которыми надо было следить, как за малыми детьми или Темерией, которую он совершенно недооценил и непонятно почему.       А бабы — да, время от времени случались, но что о них думать.       Однако по взгляде на свое сопровождение — посланный королевой Анаис зерриканский эскорт, не думать о бабах было невозможно. Уж слишком совершенны они были, эти зерриканские воительницы: слишком ладно сидел на них доспех и слишком целеустремлённо блестели глаза на смуглых лицах. Дийкстра видел их в тренировочном бою — на его памяти так двигаться мог, пожалуй, лишь ведьмак. Но единственный знакомый Дийкстре Ведьмак — Геральт из Ривии исчез из поля зрения около десяти лет назад — слава Мелителе.       Но куда криволапому, с ухмылкой во всë лицо, как у утопца, Геральту до этого?       Дийкстра смотрел на зерриканок и чувствовал не обыденное шевеление в штанах, а благоговение перед природой, исхитрившейся вылепить подобное совершенство.       Чувствовать такое было настолько непривычно, что аж знобило.       Сидевший напротив него в экипаже ковирец этого чувства, похоже, совершенно не разделял — его маленькие глазки ни разу не отвлеклись на окно, а беспрестанно шерстили вдоль и поперек по самому Дийкстре.       — То есть вы уверены, что сведения верные? — переспросил ковирец в очередной раз. — Нильфгаард не сможет ничего противопоставить соглашению?       Дийкстра глубоко и шумно вздохнул.       — Десять лет агентурной работы. — повторил он. — Да, я уверен. Эмгыр в отличии от, скажем, некоторых северных монархов, отнюдь не безумен. И не хочет крови ради крови. Зато хочет денег ради денег. В последнее время север перестал грызться между собой и доходы от торговли возросли трижды. Нападать сейчас на север — это варить суп из курицы, несущей золотые яйца.       Ковирец с подозрением уставился на Дийкстру, явно желая, но боясь поверить.       — При условии, — уточнил Дийкстра, — что мы все сможем договориться. Как только одна из наших стран предъявит вооружëнные претензии другой, Нильфгаардский гуманный настрой исчезнет, как осенний туман.       Ковирец почесал подбородок и, кажется, аргументам всё-таки внял.       Снаружи засвистели и кортеж резко остановился.       Дийкстра раздражëнно щëлкнул языком. Особого беспокойства он впрочем не испытывал — они были уже настолько близки к Вызиме, что ни о каких разбойниках и речи быть не могло.       Бесцеремонно отодвинув ковирца, он высунулся из экипажа и присвистнул, увидя что зерриканки вперемежку с его гвардейцами столпились возле чего-то, чего сам Дийкстра разглядеть не мог.       Ловко спрыгнув, что для человека его комплекции выглядело крайне нетипично, он, раздвигая плечами стоящих, подошëл поближе.       Глазам его предстало совершенно ординарное нагромождение совершенно ординарных камней, возвышающихся среди букового подлеска с непонятной, но явно невозвышенной целью — то ли костер завалили, то ли корову погребли.       Слабый, но хорошо видный ручеёк, пробивал себе дорогу сквозь наваленные кое-как камни — уверенно капал вниз, журчал тонкой струйкой по мелкой каменной стружке.       Странно и необъяснимо по текущей воде пробегали золотые сполохи, неяркие но чётко различимые, как разряды молний от грозы, идущей за мили отсюда.       На лицах реданцев отражалось недоумение, на лицах зерриканских воительниц — почему-то почти религиозное благоговение.       — Великая Владычица открывает проход между мирами. — сказала одна.       Другие согласно закивали, прикладывая руки к груди.       — Скоро исполниться чье-то Предназначение!       Дийкстру пробрала нервная дрожь — на предназначения у него была аллергия со времён острова Танедд. Только этого не хватало.       Оставалось надеяться, что речь не про него.       И не про Реданию.       И что задуманное всё-равно свершится, что бы там Предназначение ни мудрило. ***       Королева Анаис, надежда Темерии и всего Севера, незаконнорожденный ребенок так бесславно почившего короля Фольтеста, возведённая на престол в юном возрасте семнадцати лет темерским псом Верноном Роше, так кстати пережившим своего сюзерена, задумчиво смотрела через бойницу в стене своего вызимского замка. Ветка старого угловатого дерева безнадёжно и дико трепетала под порывами резкого северного ветра.       Но, что стоило внимания, не ломалась, почему-то продолжала сопротивляться. Интересно, сколько времени она здесь — это старая корявая ветка?       Юной королеве требовалось одиночество, чтобы хорошенько обдумать. Обдумать свой очередной сон.       Эти сны начались ещё в детстве, ещё тогда, когда запуганным ребёнком, на глазах которого убили брата-близнеца, у которого безжалостно отняли ту, более чем неплохую жизнь, которую она вела в замке Ла Валетт. Ту жизнь, где у неё были братья, кормилица, досточтимая матушка, иногда приезжающий барон-отец, гончие собаки и любимая лошадь.       Ни за что ни про что отняли хорошую, нормальную жизнь, а взамен она получила лишь боль, дерьмо и разочарование.       В первый раз она еле уснула, давясь собственными слезами на соломенном тюфяке (подумать только соломенном тюфяке!) в лагере Синих Полосок, куда её, совсем ещё ребенка, приволок казавшийся ей тогда ужасным Роше.       И тогда она в первый раз увидела её.       Бесконечной красоты женщина, вокруг которой струилась, осязаемо струилась любовь. Шелка танцевали вокруг этой женщины, а сиреневые птицы сидели у неё на плечах. У незнакомки было, как ни странно, три груди (это отчётливо просматривалось сквозь невесомую ткань), но это было абсолютно неважно.       Самое важное — были эти любящие, бесконечно глубокие и самые тёплые на свете глаза, смотревшие на неё с такой нежностью, с которой не смотрела и родная мать.       — Не бойся, принцесса, — говорила женщина, — ты не одна. Я не брошу тебя. Мы вместе исполним твоё Предназначение. Не бойся …       И Анаис перестала бояться.       Холод, голод и более чем жёсткие будни темерских партизан перестали иметь для неё значение. Юная принцесса знала, что придёт ночь, она закроет глаза и снова увидит эту женщину — и искупается в любви.       А ещё незнакомка открыла принцессе будущее.       Принцесса знала, что придёт с юга зерриканская гвардия и поможет Темерии.       Знала, среди зерриканок будет смуглая воительница с труднопроизносимым именем Н’ьянгу.       Знала, что Н’ьянгу можно доверять, знала, что вместе с Роше они втопчут ненавистный реданский протекторат в пыль.       Знала, что наденет корону и сядет на трон в Вызиме вместо своего настоящего отца.       Роше удивлялся её решениям и объяснял это тем, что вот, дескать, кровь — не вода, наследница Фольтеста.       Анаис почти никогда не ошибалась, лавировала между политическими тяжеловесами легко и изящно. Что действительно удивительно для нежной девушки, половину жизни проведшей в обособленном замке, а другую половину — в бегах. Она даже сумела договориться с Дийкстрой, с этим хитрющим паном, мутившим политические интриги, когда не то, что сама Анаис, а её мать ещё пешком под стол ходила.       Тем не менее, у Анаис получилось.       Потому что почти каждую ночь к ней приходила женщина с самыми любящими глазами на земле и подсказывала, что делать.       И теперь Королева Анаис смотрела в окно и улыбалась, думая о том, что она почти у цели.       О том, что скоро мирная Темерия на мирном Севере станет явью. Как и говорила её покровительница во снах.