Запечатанный

      Свою новую должность — адъютанта при Киаране аэп Эасниллене, Вергенском советнике, Мика получил, что и говорить, благодаря знакомствам жены.       Ну и потому, что был человеком.       Аэдирнская дева, Саския, была на идее расового равноправия просто-таки помешана и политику вела соответствующую. Поэтому на эту должность либо человек, либо краснолюд, либо гном подошёл бы. Хотя, какой, прости меня Метителе, из гнома адъютант?       Мика, полное имя которого было Микаэль Хиндельбрант, родом с востока Темерии, формально рыцарем не был, но к околоблагородному обществу всегда принадлежал.       Долго думать ему не пришлось — жалование там предлагалось более чем, а Марта носила уже второго ребенка.       Мика часто думал про свое собственное полуголодное, зато аристократическое детство в развалившемся старом замке.       Отец Микаэля не оставил ему ровным счётом ничего, а после скоропостижной кончины матери от неизвестной заразы так горько запил, что на Микино десятилетие стал уже стариком с трясущимися руками, а пятнадцатилетие молодой недорыцарь встречал уже сиротой.       Своим детям Мика такой судьбы точно не желал.       Киарана аэп Эасниллена Мика знал и раньше — с того дня, как привез жену в Верген. Каким-то образом его милая Марта водила с этим бывшим разбойником знакомство, и знакомство тесное. Мика, как и все, сначала относился к скоя’таэлям, душегубцам этим бывшим, с конкретным подозрением.       Но прошли годы, и он привык.       Все привыкли.       В Вергене он оказался много лет назад, будучи ободранным, но гордым наймитом, с трудом сводящим концы с концами, и еле-еле дал уговорить себя тогда переться в качестве сопровождения Саскии в горы Амелл, переманивать каких-то там лучников и оседлых остроухих на сторону Вергена.       Мике эльфы не сдались и задаром, но он терпел. Деньги были нужны, а Саския всегда платила прилично. В отряде, кроме него, были почти одни полукровки, неплохие, кстати, ребята, если присмотреться. Саския свои идеи двигала с завидным упорством уже тогда.       И в горах Амелл Мика нашёл то, на что совершенно не рассчитывал.       Он как раз с товарищами залез в это их странное эльфийское озеро мыться — вода была холодная, просто жуть. Эльфы и полуэльфы холода, казалось, не чувствовали, но вот у Мики зуб на зуб не попадал. Замёрзший, но чистый Мика выбрался наконец на берег и столкнулся нос к носу с пригожей темноволосой девицей, полоскавшей в этом же озере бельё. Девица была явно не эльфийкой, даже без примеси эльфийской крови — крутые бедра и круглые уши.       — Ух ты! — сказала девушка, заворожённо глядя на редкие белёсые волосы на его груди. — Да ты человек! Самый настоящий! Неужели прямо отсюда?       Ни до, ни после этот факт интереса ни у кого не вызывал.       Мика поправил коварно сползающие вниз кальсоны, заглянул в синие смеющиеся глаза и пропал.       Влюбился раз и на всю жизнь.       Так что в Верген он вернулся уж не один и свободный от расовых предрассудков. Марта выросла среди эльфов и не смотрела на них свысока. Скорее наоборот.       Так в Вергене они и остались.       Киарана аэп Эасниллена он видел мельком и иногда, совершенно не придавая этим встречам значения.       Марта, которая до рождения детей работала на кухне Замка Трёх Отцов (а на кухне, как известно, концентрируются все сплетни), много раз упоминала, что, дескать, Киаран такой-сякой, весь из себя молодец, и что бы Саския без него делала! Иорвет, легендарный Гроза Севера, одно присутствие которого в Вергене заставляло разбойничий люд обходить город стороной, в переговорах был не то, чтобы силён. У оппонента пропадало всякое желание спорить, глядя на шрамированное лицо, скрытое платком и хищный, плотоядный оскал.       А вот Киаран — самое то.       Сдержанный, почти никогда не улыбающийся, застёгнутый на все пуговицы, эльф стоял за спиной Саскии и, не упуская ни одной детали, ловко торговался с Махакамом, рассыпался в любезностях перед Ковиром и вежливо выслушивал бряцающую оружием Реданию.       Марта говорила — была у этого эльфа любовная трагедия, и его возлюбленная то ли погибла, то ли исчезла в неизвестном направлении. И все это было в горах, где они с Микой и познакомились.       «Ага, конечно», — думал про себя Мика, — «Вон карась лощёный какой. Шпагоглотатель, небось, ещё тот».       В горах Амелл в то время его интересовала только смена караулов и ни в политических дрязги, ни в эльфские заморочки он не вникал.       Но с женой предпочитал не спорить. Себе дороже.       Киаран аэп Эасниллен оказался, вопреки опасениям, совершенно не спесивым. Отстраненным, себе на уме, прохладно-вежливым — это да. Но не заносчивым, не злым ни в коем разе.       Волосы у нового патрона были, в отличии от его же собратьев, коротко острижены, а одевался он в тёмные, неброские тона. Больше походил на городского эльфа, но по развороту плеч и рукам Мика сразу же определил бывалого лучника. В прошлом Киаран, знал Мика из кухонных сплетен, был скоя’таэлем. Да ещё одной из главных Белок.       Под воротником у эльфа блестела фиолетовая брошь — тонкий изящный ирис распускал лепестки.       «Точно шпагоглотатель», — утвердился в своих подозрениях Мика, косясь на безделушку. — «Но мне то что».       — Микаэль, — повторил эльф мелодичным напевным голосом. — Рад буду работать с Вами, Микаэль. Я слышал, у вас такой красивый почерк, что все учётные книги вы вместо своего ротмистра заполняли?       Мика кивнул.       Они прекрасно сработались и по истечении полугода, когда Марта родила второго сына, было уже ясно, что никого другого Киаран аэп Эасниллен в должности своего адъютанта не видит и видеть не хочет.       Как Мика понял, постоянство было главной чертой характера Киарана аэп Эасниллена. Он был не из тех, кто вечно недоволен тем, что есть, и ищет другие варианты.       С этой точки зрения история про несчастную любовь, рассказанная Мартой, обретала смысл куда больший, чем предположение, что его патрон любил-таки мальчиков.       В любом случае, жил Киаран аэп Эасниллен один, и если у него и были какие похождение на стороне, то Мику это совершенно не касалось.       За годы, проведённые в Вергене, да ещё с Мартой с ее рассказами, Микаэль попросту отвык удивляться.       Даже домашнее животное его патрона — золоторунный козлик с повадками кота, по объяснению Киарана — полуразумный дух из другого мира, и тот больше не удивлял.       Начиная день, Мика проверял лошадей на конюшне, забирал от вергенского старосты письма и с козликом на полном серьёзе здоровался, а потом мог вслух начать жаловаться на нерадивых поставщиков. Козлик наклонял рога, забавно шевеля носом, и, по мнению Мики, в глазах у него было больше понимания, чем у пары его товарищей после трёх порций пива.       Если раньше служба означала для Мики постоянные военные упражнения, начищенные до блеска рыцарские доспехи, часы в конюшне и утомительные походы, то теперь всё поменялось. Пришлось вспоминать свое околоблагородное образование, выскребать из памяти формулировки писем, да ненавистную геральдику.       Мика разбирал корреспонденцию, присутствовал на всех совещаниях в Замке Трёх Отцов и постепенно начинал понимать, что за грязное, и в тоже время тонкое дело — эта самая политика, от который все так нос воротят. Правда, нос воротить было от чего.       Нильфгаард, страшный чёрный Нильфгаард, уже потрясший север двумя войнами, собирался, по всему, силами в третий раз.       Люди, эльфы, краснолюды и гномы в Вергене влюблялись и напивались, рожали детей или давали обет безбрачия, не обращая внимания на чёрную страшную тень. Если бы Мика мог, он бы тоже предпочёл об этом не думать.       Но теперь ему приходилось по роду службы.       За те годы, что прошли со дня его основания, непризнанное государство долины Понтар превратилось в признанное всеми, разве что не Нильфгаардом.       Поэтому надо теперь обхаживать Реданию, срочно принимать решение из-за гражданских смут, а потом и смены власти в Темерии, гладить по шёрстке Махакам, Содден и Ривию. И не дай бог забыть Лирию — королева Мэва такого не прощала.       Основным партнёром свободного государства Понтар был и оставался Махакам: краснолюды ценили то, что Саския разницы между людьми и нелюдьми не делала. Предпочитали торговать с ней, а не с другими несговорчивым северянами, за исключением, разве что, Ковира. Но Ковир он на то и Ковир, чтобы без мыла залезть абсолютно в любую щель. Торгаши хреновы.       Вот и сегодня утром Ковирский представитель явилась ни свет, ни заря в Замок Трёх Отцов, тряхнула копной крашеных иссиня-чёрных волос, и, являя светскую ноту в голосе, стала настаивать на пересмотре восьмого пункта торгового соглашения с Вергеном. Восьмой пункт регулировал ценообразование при торговле махакамским серебром и стоял у Ковира третий год как кость в горле.       Киаран любезно раскланялся, усадил ковирчанку за стол, пообещал немедленно заняться и разобраться, и услал Мику в библиотеку за кучей ковирских договоров, заключённых и не раз перезаключённых за 7 лет сотрудничества.       Уютная библиотека с камином была самым любимым Микиным помещением в Замке — отделанная тёплым деревом зала, где не давит гномья архитектура.       И так думал не он один.       В библиотеке у камина расположилась Аэдирнская Дева, простоволосая и в почти домашнем платье. Рядом, оперев подбородок на скрещенные пальцы рук, восседал пресловутый бывший Гроза Севера, командир вергенских лучников собственной персоной. Мика Иорвета не то чтобы недолюбливал, но постоянно задавал себе вопрос — почему адъютанты у того каждые два месяца меняются?       — А! Микаэль, — сказал Иорвет, не поворачивая головы и не меняя позы, — проходи, проходи! Как жена, как дети?       Мика ответил, что нормально и, вежливо извинившись (время не ждало), зарылся носом в бумаги. Ковир, кажется, находил особое наслаждение перезаключать договора, как только ветер в другую сторону подует.       Уютное потрескивание камина не заглушало голосов.       — Этот Зерриканский, с позволения сказать принц, с Киарановской той бабой одно лицо! Одно лицо, Саския! Не отличить! Без джинна тут не обошлось!       Саския что-то негромко сказала, но Мика не расслышал.       — Я помню, — раздался снова зычный голос Иорвета. — Помню про мирную Темерию на мирном севере. То есть считаешь, имеет смысл?..       А вечером, зайдя на замковую кухню, Мика застал своего патрона совсем уж в странном виде. С бутылкой откупоренного вина и, судя по стеклянному блеску в глазах, уже не первой.       Для Киарана аэп Эасниллена более чем нетипично. Мика удивился бы меньше, зайди на кухню горный тролль.       — Ковир наконец-то успокоился?       Киаран пожал плечами…       — Нет. Завтра опять придёт. Но мне всё равно.       И расхлябанным движением подлил себе ещё.       — Ах, — сказал Мика, аккуратно присаживаясь к нему. — Я-то думал, что Ковир наконец отвязался и вы отмечаете. Почему-то в одиночестве. Последнее дело — пить в одиночку. Поверьте. По себе знаю.       Киаран взял тонкими изящными пальцами бокал и, прищурившись, всмотрелся в его содержимое. Красное вино имело аппетитный ягодный полутон.       Затем встал, открыл стоящий рядом сервант, достал ещё один бокал и протянул его Мике       — Ну так составьте мне компанию, Микаэль. Хотя бы на полчаса.       Мика вздохнул и подумал, что пить с начальством — дело опасное, но тем не менее, взял бокал и вежливо спросил:       — За что пьём?       Киаран посмотрел на Мику прозрачным взглядом, и Мика с удивлением понял, что сдержанный и застёгнутый на все пуговицы аэп Эасниллен умудрился надраться, что называется, в хлам.       — За то, — сказал Киаран, — чтобы не вдаваться в несбыточные надежды.       Мика согласно кивнул и осушил бокал.       — Я тоже считаю, что все это пустое. Север не выстоит. Княжества не объединятся. Темерское чудо не повторится — кому из нас ещё придет на помощь Зеррикания?       Киаран аэп Эасниллен покачал головой:       — Во-первых, Микаэль, Вы, с моей точки зрения, не правы в плане политическом. А во-вторых — я сейчас не эту надежду имел ввиду. А очень личную надежду, которая, сука, грызет меня уже десять лет. Вот её бы я с огромным удовольствием прекратил бы испытывать. Но, блядь, не могу.       До Мики, наконец, дошло. Удивительно.       — Так вы из-за женщины набрались? — спросил он, наплевав на субординацию.       Киаран отрицать не стал.       — Да. — ответил он — Именно так. Более того, из-за женщины, которую я не видел десять лет и совершенно не знаю, жива ли она вообще. Ну может ли быть что-то глупее…       Мика опёрся рукой на щёку:       — Романтичным барышням такая история пришлась бы по нраву, — сказал он и закинул кусок сыра с тарелки в рот.       — Вполне возможно. — согласился Киаран, — Жаль, что ни я, ни Вы, Микаэль, романтичными барышнями не являемся. А что касается ваших аргументов в пользу преклонения колен пред Нильфгаардом, то вот они как раз только для романтичных барышень и годятся. Север выстоит. Мы, кстати, с Вами, в связи с этими событиями, в четверг выезжаем в Вызиму.       Тут Мике стало действительно более чем не по себе. Такие высказывания при другом дворе могли бы стоить ему головы.       — А что за женщина? — спросил он, пытаясь сменить тему. — Из вашего прошлого? Из отряда скоя’таэлей?       Киаран пьяно и горько усмехнулся и с тоской уставился в окно.       — А вот и нет. Она была человеком. Родом из Темерии, как она всегда говорила. Вернее как — родом она была очень издалека, но Темерию себе родиной выбрала. Как вы выбрали Верген, Микаэль, совсем как вы… ***       Выйдя из портала, Н’ьянгу с удовольствием вдохнула жаркий, но ещё по утреннему свежий воздух, наслаждаясь странным, зыбким ощущением, что она вернулась домой.       Иллюзия, но приятная.       Какое счастье, что темерская чародейка, Трисс, кажется, подсобила с порталом и не пришлось тащиться неделями через Ривию, Содден, Махакам и потом ещё через пески-пески-пески.       Чародейка навязчиво расспрашивала Н’ьянгу о Геральте, и Н’ьянгу так поняла, что у неё с Геральтом что-то в своё время было.       Учитывая геральтовскую всеядность, неудивительно.       Ясно, почему Ведьмак предпочитает оставаться в Зеррикании — создавалось впечатление, что на севере Геральт успел замутить с каждой второй.       Пройдя хорошо знакомыми витиеватыми тропами, Н’ьянгу поднялась по резной, красного дерева лестнице, прошла через террасу, ввалилась к себе в комнату и рухнула на кровать. Н’ьянгу крутила измотанность — страшная усталость, не физическая, а скорее моральная.       Её выпили до дна северяне, выпила их несговорчивость, их манера делать всё на свой, веками узаконенный лад и никак иначе. Н’ьянгу успела возненавидеть темерцев всех до единого, десять раз отчаяться и десять раз воспрять духом.       Впрочем, так протекала каждая её миссия.       Маленькая зерриканка, утверждавшая, что она темерка, умудрилась загадать такое продуманное желание, какое многим правителям, мнящим себя повелителями вселенной, и не снилось. Пожелала мирной Темерии на мирном Севере.       Это было бесконечно умно и бесконечно труднодостижимо.       Н’ьянгу вытянулась на кровати, не в силах стащить с себя плотные, рассчитанные на другой климат одежды, в которых потихоньку становилось безумно жарко.       Хотелось уснуть, умереть, забыться и исчезнуть. Но чувство долга победило — она встала и пошлёпала в крошечный бассейн во внутреннем дворике.       Вода расслабила, заставила на короткий миг забыть обо всем этом северном кошмаре.       Сзади раздался знакомый голос:       — Спинку тебе не потереть?       Нь’янгу обернулась. Она так и знала, что Лаурин не станет дожидаться её у Аниаха, а придёт к ней сам — джинн с формальностями особо не дружил.       Он вольготно расположился на другой стороне бассейна, присев на каменную кладку. Нагота Н’ьянгу не производила на него ни малейшего впечатления.       — Задрали они там тебя? — сочувственно спросил джинн. — В следующий раз с тобой отправлюсь, что бы Аниах мне там ни говорил.       Утреннее, но уже по южному настырное солнце, играло на его блестящих чёрных волосах. Он был обнажён по пояс и Н’ьянгу со смешанным чувством увидела новые синяки и шрамы, украшавшие смуглую кожу.       Ни Геральт, ни зерриканские воительницы его на тренировках не щадили. Геральт не щадил вдвойне.       — Бабы — они крепкие! — приговаривал он. — С них станется. А ты — нет. Поэтому придётся тебе пыжиться как следует, человек!       У Геральта к джиннам явно были какие-то свои счёты.       Лаурин сжимал зубы и снова брал в руки меч — поражение признавать он не умел.       И так продолжалось годы — только лёжа в горячке или получив травму Лаурин позволял себе тренировку пропустить.       Всё-таки Владычица знала, что делала, засунув его в человеческое тело. За десять лет он отчаянно заматерел и, как сам же постоянно повторял, «привык быть человеком». А ещё джинн стал законченным, по мнению Н’ьянгу, циником, а может, и всегда им был.       Женщинами и пьянками с Лютиком он быстро наелся. Но женщины — ладно. Выражение его лица не поменялось даже тогда, когда правитель Аниах привёл их в комнату, доверху наполненную богато декорированными кувшинами.       И Н’ьянгу и Лаурин прекрасно знали, что в этих кувшинах такое. И если Н’ьянгу от этого было ой как не по себе, то Лаурин лишь скривил губу. Они оба понимали, что разбей кувшин и обезумевший, разбуженный джинн разнесет полпустыни.       Аниах смотрел на них молча. С тех пор, как у него появилась гвардия, кувшины перенесли в этот богатый подвал — Аниах своими секретами с Севером делиться не собирался. Снял с себя титул «Повелителя Джиннов» и даже в разговоре об этом не упоминал.       Лаурин повернулся и вышел, а Н’ьянгу поспешила следом.       — Нет смысла думать о том, что мы не можем изменить. Сосредоточимся на том, что можем, — только и бросил он отрывисто.       И сейчас, сидя перед бывшим джинном в бассейне, Н’ьянгу в которой раз подумала, какие они сейчас, в сущности, стали оба люди. Со всеми варварскими, чёрт их дери, недостатками.       — Ну, — попросил Лаурин. — не томи.       Н’ьянгу потянулась, разбрызгивая воду вокруг.       — Зла у меня на этих северян не хватает! — произнесла она. — Просто зла!       Лаурин поглядел на неё с прищуром, а потом, подпрыгнув, ловко уселся на кромку бассейна.       — Что там эта старая эльфийка? Францеска?       Ньянгу закатила глаза.       — Её даже не было. Дурища на побегушках у Нильфгаарда. Её в расчет не берём. Был Содден, Ливия, Редания (слава богу не их слабоумный королёк, а Дийкстра) и Ривия. Королева Мэва — чудо. Можно договариваться.       Лаурин слушал крайне внимательно.       — А Верген?       Н’ьянгу напряглась.       — Приезжало доверенное лицо этой Саскии. Одноглазый её генерал эльфийский. Иорвет. Этот нас с говном смешает, если посчитает нужным. Крайне опасный тип. Ещё Ковир. Тот торгуется, как и всегда.       Лаурин поднял многозначительно брови.       — Ты там синхронизируйся с ним, с Иорветом. Где-нибудь на сеновале. Авось подобреет.       Н’ьянгу закатила глаза.       — А Темерия?       Н’ьянгу легко пожала плечами.       — Что Темерия? Темерия, Лаурин, это единственное не больное место. Вернон Роше не дурак. Далеко не дурак. Понимает, благодаря кому молодая королева сидит на троне.       Н’ьянгу потянулась ещё раз.       — У него, кстати, ребенок родился. Надо официально поздравить от имени зерриканского правителя.       Лаурин необидно фыркнул.       — Будет такой же отбитый на голову вояка, как папаша.       Н’ьянгу посмотрела джинну глубоко в глаза:       — Это девочка. И назвали её Ирис.       Лицо джинна мгновенно исказилось болью и злостью. Но злость эта была направлена не на неё.       — Все эти годы, — сказал Лаурин, — я не могу перестать об этом думать. Твоя драгоценная Владычица, прикрываясь циклом и рассуждениями о великой любви, держит Ирис в заложниках. А здесь время проходит. Интересно, как сейчас поживает этот эльф. Может он и забыл обо всём уже.       Н’ьянгу потянулась в последний раз и неохотно поднялась из воды. Надо было идти на доклад — Аниах ждать не любит.       — Скоро узнаем, — сказала она Лаурину. — Узнаем, забыл он или нет. И узнаем, что у них там, в Вергене.