Вынужденное сотрудничество...Или что-то большее?

Холодный свет туалетного потолка гудел у него за спиной, когда дверь медленно закрылась, отрезая Сун Хи от остальных. Он обернулся к зеркалу. Его лицо было бледным, на виске выступил пот, глаза полны тревоги. Сун Хи услышал, как снаружи затихли шаги Юджина — тот, видимо, снова вернулся к своим дежурным кругам. Время шло. Он поднял взгляд вверх. Вентиляционная решётка. Та самая. Она была выше его роста, почти у самого потолка. Камера в углу — под потолком напротив. Сун Хи знал, что её объектив повёрнут к двери и раковинам. Но если он зайдёт в одну из кабинок, камеру будет перекрывать перегородка. У него есть окно. Узкое, опасное — но окно. Он зашёл в крайнюю кабинку, прикрыл за собой дверь и сел, но не на унитаз — на корточки, прижавшись к стене. Его сердце колотилось в горле. Всё тело било лёгкой дрожью. Это не просто страх. Это паника — чистая, выжигающая. "Сейчас или никогда", — прошептал он себе. Сун Хи встал, снял куртку, аккуратно обернул ею ладони и встал на крышку унитаза. Потолок был всё ещё слишком высоко. Он подтянулся, поставил одну ногу на металлический бачок, оттолкнулся и зацепился пальцами за край решётки. Оттуда пахло пылью и железом. Он почувствовал, как из пальцев уходит сила, но сжал зубы и подтянулся. Решётка подалась. Болты, к счастью, были ржавыми. Он приложил усилие, и один угол с лёгким щелчком отломился. Затем другой. Решётка чуть не вывалилась ему на голову, но он поймал её в последний момент и медленно, с хрипом, отложил вниз, стараясь не задеть стены. Вентиляция была узкой. Очень узкой. Он с трудом втиснулся внутрь. Пыль немедленно заполнила нос, рот, глаза. Он закашлялся — тихо, в себя, глотая этот металлический вкус. Тело жалось к металлическим стенкам. Ребра упирались в жёсткие швы листов. Он начал ползти, почти не дыша. С каждой секундой становилось всё темнее. Свет туалета ушёл позади, затух как звезда на чёрном небе. Впереди — абсолютная, кромешная, давящая тьма. Такой тьмы Сун Хи никогда не видел. В ней не было ни отблесков, ни форм. Только пустота, как будто он заползал в чёрную пасть зверя, глухую и бездонную. Он почувствовал, как его кожа покрылась липким потом, несмотря на холод. Металл под телом был ледяным. Пространства едва хватало, чтобы продвигаться. Локти стучали о стенки. Колени скользили по ржавчине, больно сдирая кожу. "Если я застряну — я умру здесь. Если они увидят — я умру позже. Если вернусь без лекарств — мы оба умрём. Если не вернусь — все равно конец." Он полз, как будто спускался в океан. С каждым метром темнота становилась плотнее, как вода. Давление усиливалось. Пространство сжималось вокруг. Его дыхание становилось всё громче — казалось, что он дышит, как чудовище. Внезапно он услышал щелчок. Он замер. Может, показалось? Нет. Ещё один. Что-то… включилось? Камера? Механизм? Он остался неподвижным, как мёртвый. Минуту. Две. Пять. Только собственное сердце билось гулко в ушах. Он пополз дальше. Очень медленно. И тут он почувствовал перемену — воздух стал прохладнее. Поток воздуха. Значит, где-то вентиляция соединяется с более широкой шахтой. Может быть — с техническим коридором. Он свернул налево — почти на ощупь, пальцами нащупав изгиб трубы. Ползем. Один метр. Второй. Пространство стало шире — немного, но ощутимо. Он мог повернуть голову, вдохнуть чуть глубже. Света всё ещё не было. Но он ощутил вибрацию. Лёгкую, дрожащую — как будто под ним проходят кабели. Он был близко. И тут — звук. Шаги. Внизу. Тихие, гулкие. Короткие переговоры охраны. Кто-то смеётся. Кто-то ругается. Он замер. Не дышал. "Если сейчас кто-то услышит… всё. Если кто-то заглянет вверх — конец. Если в вентиляции есть скрытая камера — конец." Но ничего не происходило. Он пополз дальше. И вдруг — новая решётка. Она чуть светилась: где-то внизу был слабый свет — лампа, возможно, от охраны или комнаты хранения. Где-то рядом должна быть вентиляция, ведущая в саму комнату, а не в её потолок. Или — рискнуть, открыть решётку, спрыгнуть, схватить что успеет. Но тогда начнётся тревога. В темноте, сжав губы, Сун Хи закрыл глаза и почувствовал, как всё внутри сжимается. Сердце стучит, как барабан. Тело истощено, руки болят, пальцы в крови. "Или я умру сейчас, или умру утром. Сдохну в темноте — или на арене. Так какая, чёрт возьми, разница?" Он замер, как замер бы загнанный зверь, оказавшийся у пропасти. Охрана продолжала охранять периметр. Блестящие, тяжёлые ботинки, маски с треугольниками. Широкие, угрюмые силуэты, отливающие металлическим блеском. У одного из них на плече болтался автомат — ствол чуть покачивался, отражая свет от редкой лампы в углу. Второй стоял спиной к вентиляции, руки за поясом. Они говорили о чём-то между собой — слова не различались, только низкий, глухой гул голосов, как бормотание пришельцев в кошмаре. Сун Хи закрыл рот рукой, чтобы не дышать слишком громко. Грудь всё равно ходила ходуном. Воздуха не хватало. Он чувствовал, как начинает подниматься паника — липкая, вязкая, как грязь, что застряла между пальцами в детстве у реки. "Спокойно. Ты не ребёнок. Ты уже прошёл через смерть. Ты видел, как люди умирали. Ты убивал. Не сейчас. Не задыхайся." Но всё внутри орало. Он знал, что весь комплекс кишит камерами. Их может быть полно и здесь. Невидимые глазу чёрные глазки, встроенные в стены, в щели, даже в вентиляции. Всё это пространство — как огромная, всевидящая тюрьма. Словно сам ад, смотрящий на тебя и записывающий твою дрожь. Он осторожно отодвинул голову от решётки, отодвинулся назад в темноту. Воздух снова стал пыльным и тяжёлым. Он чувствовал вкус ржавчины во рту. Колени дрожали. Он почти не чувствовал пальцев. "Ты должен понять, где ты. Не соваться туда, куда не сможешь вернуться." Он полз дальше, отползая от смотровой решётки. Там, где были охранники, ничего не было для него сейчас. Он даже не знал, где именно он находится. Только чёрная пустота и металлический гроб, в котором он ползёт как труп, еще не похороненный, но уже без надежды. Он не мог вернуться. Слишком рано. Он знал: если сейчас просто вернётся в туалет и сделает вид, что «ничего не вышло» — это значит подписать смертный приговор Хён Джи. И себе. Значит, утро придёт — и она умрёт от инфекции. А его пристрелят тут же, на глазах у всех. Или сделают хуже — пустят в игру умирающим, где он будет терзаться и сдохнет в позоре, а их смерть покажут в прямом эфире, чтобы публика веселилась. Он пополз дальше. Полз в неизвестность. Вентиляционные трубы скрипели под его телом. Порой — невыносимо громко. Сун Хи замирал каждый раз, словно его сердце останавливали. Его руки горели от ссадин, грудь была сплющена и болела. И в этой темноте — в этом чистилище — вдруг начало казаться, что он не один. Что кто-то дышит рядом. Что в дальнем изгибе шахты кто-то ждёт. Это был не звук, не свет — просто ощущение. Как когда смотришь в зеркало ночью и видишь нечто, чего не должно быть. Он остановился. Посмотрел вглубь тоннеля. Темнота смотрела в ответ. Ползти дальше? "Назад нельзя. Вперёд — страх. Как будто… ты ползёшь не по шахте, а внутри собственной вины. По кишке жизни, набитой телами." Он закрыл глаза, чтобы не видеть ничего — и пополз вперёд, вслепую. Прошло, наверное, десять минут. А может, час. В этом мире времени не существовало. Он начал слышать новые звуки. Не шаги. Не охрану. А… механические щелчки, и что-то, похожее на — лифт? Или пневмодверь? Что-то открывалось и закрывалось. И тут… Его пальцы нащупали ещё одну решётку. Она была другая. Прямоугольная. Не такой старой, не такой ржавой. От неё веяло прохладой, будто за ней был кондиционируемый зал. И в отличие от предыдущей, из-за этой тянуло запахами. Металл. Хлор. Сун Хи замер. Он лежал в узкой, темной, пыльной вентиляционной шахте, прижавшись всем телом к металлической решетке, и не дышал. Внизу, под ним, за стеклянной перегородкой, охранники — в розовых костюмах с геометрическими масками — внимательно следили за конвейером. Он вел к огромной печи, в которую одна за другой вгрызались тяжелые клешни, поднимая тела погибших игроков и сбрасывая их в пасть пламени. Воздух дрожал от жара, и даже сквозь металл шахты Сун Хи чувствовал это предсмертное тепло. Запах горелой плоти ударил в ноздри, и его чуть не стошнило. Он закрыл глаза на долю секунды, чтобы не сойти с ума от происходящего. Тела, которых сбрасывали — он узнал их. Черт побери, он узнал их. Те самые. Команда с противоположной платформы. Те, что проиграли в игре в канат. Мужчина с выбитыми зубами. Парень с завязанной рукой. Один еще дергался, когда канат разрезала гильотина. Они кричали… А теперь они не кричат. Теперь они горят. Они становятся пеплом. Сун Хи вытер слезу, которая вдруг предательски стекла по щеке. Это было не горе — это был ужас, настолько глубокий и всепоглощающий, что от него дрожали кости. Он чувствовал себя, как будто заглянул в глаза аду. В этот момент один из "квадратов" — судя по символу на маске, командир охраны — вдруг напрягся и повернул голову. Он услышал что-то. Услышал звук, очень тонкий, почти неразличимый… и посмотрел прямо в вентиляционную решетку, за которой лежал Сун Хи. Мир Сун Хи сузился до одного единственного момента. Его сердце билось так громко, что он был уверен — его можно услышать. Он не двигался. Даже воздух не смел больше входить в его легкие. Он стал частью вентиляции. Он был пылью. Он был металлом. Командир охраны подошёл ближе. Шаг. Ещё шаг. Молча. Рука легла на кобуру. Пальцы на оружии. Он всматривался в решётку, словно точно знал, что там кто-то есть. Сун Хи хотел закричать, сбежать, отступить назад — но понимал, что любое движение, любой шорох выдаст его. Он закрыл глаза. Мысленно молился. Богам, которых давно разучился звать. Молился просто за секунду тишины. За жизнь. За шанс… ещё один шанс. Но в этот момент раздался треск — резкий и четкий. Один из охранников, стоявших у печи, уронил металлический ящик с жетонами погибших. Он разлетелся на пол, и шум отвлек внимание. Командир резко повернулся. Крик. Указания. Один из охранников начал собирать жетоны в спешке. Остальные вернулись к наблюдению за печью. Командир что-то сказал — Сун Хи не расслышал, но слова были резкими. И главное — он ушел. Он не увидел. Не узнал. Сун Хи лежал всё так же. Только когда шаги окончательно стихли, и только когда тела сгорели до золы, а крышка печи медленно опустилась, он позволил себе вдох. Его трясло. Он знал, что был в одном миллиметре от смерти. Один лишний звук. Один блеск глаз. Один вздох. Он лежал, охваченный страхом, еще минуту. Две. Может быть, десять. А может, вечность. Потом медленно, очень медленно пополз дальше. Металл под ним был горячим и пыльным. Каждый вдох отдавался в пересохшем горле. Пространство сжималось вокруг, словно вентиляция хотела сжать его, проглотить, растворить в тишине. «Это ад», — подумал он. И всё же он полз. Ради Хён Джи. Ради себя. Ради малейшего шанса выжить. Где-то впереди тускло мигал свет — возможно, ответвление, возможно, другой технический отсек. Внизу были слышны шаги, переговоры охраны по рации. Он чувствовал, как его мозг работает на пределе. В голове выстраивались маршруты. Он должен дойти. Он должен найти что-то, хоть что-то… лекарство, шприц, бинты, чертову бутылку воды. Что угодно. Он не видел лица Хён Джи перед глазами, а слышал — её стон, глухой и жалобный, как в ту самую ночь, когда они потеряли всё. Он не думал о себе. Только о том, что если не успеет — она умрёт. А вместе с ней — и он. Сун Хи полз сквозь мрак. И каждый метр, каждый новый поворот — казался шагом в бездну. Сун Хи находился в вентиляции, казалось, целую вечность. Металл под телом становился всё холоднее и жестче, а колени и локти горели от боли — не физической, а той, что пробирается вглубь, впитывается в кости. Пространство вокруг становилось всё более клаустрофобным. Узкие стены вентиляции давили, как если бы сама сталь дышала. Иногда ему казалось, что он вот-вот застрянет — и если заклинит плечо или ногу, он так и останется здесь, один, в этом мрачном тоннеле между смертью и… надеждой? Он почти не видел, куда ползёт. Только редкие вентиляционные решетки давали шанс заглянуть вниз. И каждый раз сердце замирало. Под ним — мир, которого не должны были видеть игроки. В одном отсеке он увидел склад черных мешков. Они лежали ровными рядами, как будто кто-то с особым уважением упаковал смерть. Охранники — молчаливые, механические, словно машины — перетаскивали мешки по одному, как мешки с песком. Некоторые мешки были кровавыми. Очень кровавыми. Сун Хи отшатнулся вглубь шахты, почти подавившись собственным дыханием. Дальше — офис. Там, среди тусклого жёлтого света, за стеклом он увидел как один из "випов" — мужчина в чёрных костюмах с золотыми масками — смотрел в огромную стену экранов. Камеры. Повсюду камеры. Он следил за играми, за участниками, за душами, проданными за шанс. На его лице была жуткая, почти театральная ухмылка. Рядом — кофе, сигара, бокал с дорогим виски. Мир на поверхности этого ада. Сун Хи затрепетал. Он понимал: одно неверное движение — и его заметят. И тогда не просто убьют. Нет. Его сделают "примером". Он полз дальше. Сквозь эту паутину камер, людей и не-людей. Каждый метр напоминал кошмар, в котором ты бежишь, а ноги вязнут, воздух не хватает, и что-то позади вот-вот схватит за горло. И вот, в одном из очередных поворотов, он увидел её. Комната. Совершенно иная, чем всё, что он видел до этого. Она была освещена мягким, тёплым светом. В ней играла лёгкая джазовая музыка — «Autumn Leaves», насколько мог узнать Сун Хи. Кожаные кресла, деревянная мебель, ковер с восточным орнаментом. Комната была словно вырезана из другого мира. Из жизни, которая больше не принадлежала им. Он замер. Глаза медленно скользили по предметам внутри. Камера — да, конечно, камера, углом у потолка. Мигает, дышит, живёт. Он не может туда — не сейчас. Но там, в углу комнаты, аптечка. Он увидел её сразу, как будто это была звезда в темном небе. Красный крест на белом фоне. Как крик надежды. Он почти не верил глазам. Слишком просто? Нет. Никак не просто. Эта комната — наживка. Это не может быть иначе. Почему здесь музыка? Почему уют? Почему открытая аптечка? Это ловушка. Но это его единственный шанс. Он прильнул к решетке вентиляции, ощущая, как бешено колотится сердце. Казалось, что пульс слышен даже в трубах. Голова гудела. Он знал — он не может прямо сейчас туда. Надо ждать. Смотреть. Высчитать ритм камер. Понять, не войдет ли кто. Сун Хи замер, почти слился с тенью. Он наблюдал. Внутри была ещё дверь. Она вела дальше. Из неё иногда доносились звуки шагов, чьи-то голоса, глухие, как будто с другого этажа. Но никто не входил. Никто не брал аптечку. И всё же… Он чувствовал себя под микроскопом. Как насекомое в банке. Он не мог знать, сколько у него времени. Он не знал, вдруг камера уже подает сигнал. Вдруг кто-то уже идёт за ним. Мозг работал на пределе. Он вспоминал, как однажды, ещё в детстве, прятался от полицейских в заброшенном доме — тогда отец задолжал ростовщикам, и дом обыскивали. Он тогда спрятался под половицей и не дышал. Как сейчас. Он вспомнил, как однажды он воровал у фармацевта, когда был подростком и мать умирала от боли. Тогда он тоже проник в аптеку через заднюю дверь. И тогда тоже трясся от страха — но выжил. И спас мать. На неделю. И сейчас — снова аптечка. Снова спасение. Только если он ошибётся — умрет не только он. Он прижался лбом к решётке. «Чёрт… пожалуйста…» Слёзы снова подступили к глазам. Не от слабости. А от ярости и отчаяния. Он знал, что выбора нет. Он пойдет туда. Но не сейчас. Надо ждать. Выждать момент. Проклятый момент. И он ждал. И тьма шахты снова поглотила его. Сун Хи сейчас в узкой, ледяной кишке вентиляции, наблюдая за роскошной комнатой, где играл джаз. Музыка звучала так, как будто она надсмехалась над ним — как будто сам ад дразнил его кусочком рая, который можно потрогать, но нельзя забрать. Он снова уставился на аптечку. Её белая коробка с красным крестом сияла, как святыня. Она могла спасти Хён Джи. Значит, могла спасти и его. Но чтобы добраться до неё, ему придётся совершить невозможное. Почти самоубийство. Он снова глянул на камеру в углу. Она медленно, бесстрастно двигалась — зрачок бездушной машины. Она сканировала всё помещение. Раз в 12 секунд она проходила по всей комнате, а затем задерживалась на входной двери — видимо, основной точке доступа. Ещё раз. Раз, два, три… Он считал в уме. Двенадцать. Десять. Девять… Глаза выжигало от напряжения. Он знал — малейшее промедление, задержка, даже тень не в том углу — и его заметят. Тогда всё. Пуля в голову, прямо в вентиляции. Или хуже — поймают, вытащат, покажут всему залу, как с ним расправятся. Покажут ей. Хён Джи. Перед тем как убьют. Он почти не дышал. В голову лезла дрожащая мысль: «Ты с ума сошёл. Это невозможно. Это глупо. Это самоубийство.» Но взгляд падал на аптечку. И мысль другая: «Если ты не попытаешься — она умрёт. А вместе с ней ты.» Сун Хи закрыл глаза. Разум бурлил, как в кипятке. Как? Как спуститься и не попасться? И тогда… он вспомнил. Когда они только прибыли сюда, на инструктаже, один из охранников, сопровождая игроков в залы, говорил кому-то по рации о «мертвой зоне в юго-западном углу». Тогда он не придал этому значения. Но эта комната… она была примерно в том же секторе. И камера… двигалась только по дуге. Плавно. Без остановок. Значит, возможно, в одном месте у стены есть "слепое пятно". Крошечный осколок невидимости. Если он рассчитал всё правильно. А если ошибся — он умрёт. Он не знал, верить ли этой надежде. Но выбора не было. Он положил руку на решетку, разделявшую его от комнаты. Сердце грохотало так, что он боялся: камера услышит. Он закрыл глаза. Сделал три медленных вдоха. Потом два быстрых. Глубоких. Как перед прыжком в ледяную воду. Главное не запаниковать. Главное не свихнуться. Он выкрутил болты решетки, стараясь делать это максимально медленно. Каждый щелчок металла звучал как удар молота. Ему казалось, что весь мир сейчас услышит это. Но камера продолжала своё движение. Один. Два. Три болта. Решетка дрогнула. Четвёртый — самый уязвимый. Он почти сорвался. Но Сун Хи подхватил его в ладонь. Без звука. Решетка легла внутрь шахты. Он задержал дыхание. Девять секунд. Он выскользнул наружу, как змея. Тело, дрожащее от ужаса, казалось, вот-вот предаст его — предаст прямо сейчас, когда на кону всё. Он знал: если он оступится — камера поймает движение. Семь. Он прильнул к стене, двигаясь в "мертвой зоне", насколько мог судить по наблюдениям. Веки дёргались от напряжения. Колени предательски тряслись. Пять. Он чувствовал, как пот стекает по спине, оставляя ледяные дорожки. Это был не просто страх — это было чистое, дистиллированное безумие. Три. Он оказался у аптечки. Лежала на полке, аккуратно. Красивой. Без замка. Как будто ждущая. Он схватил её и сразу прижался к полу. Один. Камера повернулась. Она скользнула взглядом по комнате, прямо мимо его укрытия. И не заметила. Не заметила. Сун Хи не дышал, не моргал. Он был мертвым. Прошло ещё три цикла. Только потом он позволил себе выдохнуть. Он оглянулся. Вновь посмотрел на аптечку в руках. У него в пальцах дрожала жизнь. Его и Хён Джи. Руки еле держали. Но он не мог ни плакать, ни кричать — страх стоял в горле комом. Теперь — назад. С тем же адским ритмом, в том же тени. Он начал медленно ползти к вентиляции, обратно, в шахту, из которой вылез. Его глаза снова выискивали тот же ритм камеры. И каждый сантиметр пути обратно был будто лезвие. Он знал: он едва избежал смерти. А теперь всё снова зависит от одного шага. Одного дыхания. Одной ошибки. Потому что за его спиной — жизнь. А впереди — Хён Джи. Сун Хи сидел за диваном, пригнувшись, будто пытаясь слиться с его тенью. Сердце билось так громко, что, казалось, его стук отдаётся эхом в стенах комнаты. Аптечка дрожала в его руках, как живое существо. Пот струился по вискам, стекал за ворот рубашки, пропитывая ткань. Он зажмурился на мгновение, чтобы хоть немного прийти в себя, и открыл глаза снова, уставившись в пустоту — туда, где на полу отражался мягкий свет лампы из угла. Всё его тело болело от напряжения — мышцы свело, спина пульсировала, ноги отказывались слушаться. Он не мог даже сделать глубокий вдох — только короткие, рваные, будто украденные у самой смерти вдохи. Сун Хи осторожно выглянул из-за дивана, ровно настолько, чтобы не пересечь ни одну возможную траекторию взгляда камеры. Он снова начал отсчитывать. Один… два… три… поворот. Девять… десять… назад. Он прокручивал этот ритм в голове, как мантру. Он вёл глазами линии — будто чертил их прямо в воздухе. От одной точки камеры до другой. Он мысленно рисовал на полу карту, в которой каждое пятно света означало смерть, а каждое пятно тени — мимолётную, зыбкую надежду. И тогда взгляд его натолкнулся на монитор. Он вздрогнул, словно кто-то коснулся его плеча в темноте. На мониторе было множество окон — камеры. Камеры со всего комплекса. Он увидел казармы, коридоры, столовые, тренировочные залы. И даже… даже их общежитие. Он замер. В одном из окон он узнал их комнату. Там всё ещё дежурил Юджин, сидя на полу, облокотившись о стену. Он выглядел уставшим, потерянным, но бодрствовал. Рядом на своих койках спали остальные. Он увидел, как Хён Джи в полусне дёрнулась, согнулась — она снова почувствовала боль. Он сжал аптечку сильнее. Сердце заныло. Было невыносимо странно — нет, ужасающе — видеть всех своих друзей отсюда, из этого логова. Из-за этого монитора, как один из "них". Он чувствовал, как будто предал их. Как будто попал в шкуру зверя, которого они ненавидели. Он видел Юджина — и казалось, что Юджин сейчас повернёт голову и увидит его через экран, уличит, раскроет. Но это была лишь паранойя. Порождение страха. И вдруг… дверь открылась. Сун Хи застыл. Вены будто замёрзли. Воздух перестал быть воздухом — он стал ядом. Тихий шелест двери, щелчок ручки — и шаги. Сухие, размеренные. Очень чёткие. Сун Хи перестал дышать. Просто перестал. Его тело отключило все функции, кроме одной: выживание. И тогда он увидел его. Того самого человека. Мужчина в идеально сидящем сером костюме, с черной ужасающей маской, и походкой, выученной до автоматизма. Он вошёл в комнату, словно это сцена, а он — актёр главной роли. Спокойный, статный. Это был он — ведущий. Сам главный. Мужчина, что появился во время голосования. Человек, чей голос звучал так, что мог оставить горящий кратер в душе. Холодный, уверенный, как сама смерть. Он прошёл мимо, не зная, что в шаге от него, за диваном, затаился дрожащий игрок с украденной аптечкой в руках. Сун Хи стиснул зубы. Руки вспотели настолько, что аптечка скользила в ладонях. Ведущий сел на тот самый диван. Прямо перед ним. Прямо перед ним. Сун Хи замер. Он был в ловушке. Если тот обернётся, если услышит даже дыхание — он обречён. Сун Хи сжался до предела, вжал голову между коленями, стиснул губы. Он хотел исчезнуть. Стать ничем. Не быть. Его сердце билось как безумное, будто выламываясь из груди. Рот пересох. В ушах стоял гул. Каждая клетка тела кричала от страха. — Хм… — спокойно произнёс ведущий. Слышался звон стекла. Виски. Лёд в бокале. Плеск. Глоток. Сун Хи закрыл глаза. "Всё. Конец. Я не выберусь отсюда. Я труп. Я даже не смогу бороться. Меня просто вытащат, как крысёнка." Он начал прощаться с жизнью. На секунду всё внутри него стало абсолютно тихо. Как будто он уже умер. И тут — телефонный звонок. Резкий. Громкий. Неожиданный. Ведущий вздохнул, раздражённо встал. Его голос стал холодным, как лёд. — Да. Что? Прямо сейчас? — короткая пауза. — Я иду. Шаги. Дверь. Хлопок. Тишина. Сун Хи не сразу поверил. Он открыл глаза. Пот струился по лбу. Руки дрожали, будто в лихорадке. Он прижал аптечку к груди. Его сердце всё ещё колотилось, как отбойный молоток. Но он был жив. Жив. Он снова бросил взгляд на камеру. Считать. Считать. Считать. Раз, два, три… Одиннадцать, двенадцать… Дуга. Мёртвая зона. Тень. Сун Хи поднялся. Ноги были ватными. Он чувствовал, как электричество, словно искры, пробегают по телу. Он снова двигался вдоль стены, вжимаясь в неё, как в материнскую утробу. Медленно. Миллиметр за миллиметром. Он прошёл зону дивана. Затем — сделал рывок. Решётка вентиляции была рядом. Он вцепился в край. Залез, втянул аптечку следом. Сун Хи скользнул внутрь как змей, как тень. Снова — тишина. Полумрак. Бездна. Он был внутри. И только тогда, когда добрался до безопасного отрезка вентиляции, он всхлипнул. Не от боли. Не от отчаяния. От жизни. От того, что выжил. Он закрыл глаза и прижал аптечку к себе. Никогда в жизни он не ощущал такой благодарности к собственному телу, к сердцу, что не остановилось. К судьбе, которая дала ещё один шанс. Теперь — обратно. Через кишки комплекса. Через страх. Через тьму. Он шёл, дрожа, но внутри уже пылал огонь. Он нес спасение.

***

Со Ён дежурила в ту ночь, сидя у стены в полутемной комнате, где раздавались лишь чьё-то сонное посапывание и редкие скрипы металлических коек. Свет из коридора падал блеклым клином на пол. Веки девушки начали тяжело опускаться — усталость брала своё. Казалось, глаза вот-вот сомкнутся окончательно, когда вдруг чья-то рука резко обхватила её сзади и закрыла рот. Она вздрогнула, сердце сорвалось вниз, и прежде чем она закричала, взгляд выхватил в полумраке лицо Сун Хи. Он был весь мокрый, испуганный, словно только что вылез из чёрного ада. Его глаза были полны паники, дыхание сбивчивое и рваное. Волосы прилипли ко лбу, футболка липла к телу. По его коже будто бежали невидимые молнии, каждая мышца дрожала, как натянутая струна. Он выглядел так, будто прошёл через мясорубку, но выжил. Он дрожал всем телом, но держал её крепко, умоляюще. Сун Хи молча приложил палец к губам и покачал головой. Ни слова. Он умолял взглядом. "Прошу. Молчи. Ради всех нас." Со Ён замерла, поняв, что происходит что-то невообразимо важное — и опасное. Она кивнула, чуть дрожа, и Сун Хи отпустил её, потянул к себе. Ни звука. Ни вдоха лишнего. Он повёл её к койке, где спал Юджин. Сун Хи слегка тронул его за плечо. Тот зашевелился, приоткрыл глаза, но не понял, что происходит. Тогда Со Ён наклонилась и очень медленно, почти неслышно, шепнула ему на ухо: — Не говори. Ни слова. Просто вставай. Юджин моргнул, ошеломлённый, но послушался. Он всё ещё был между сном и явью, но увидев выражение лиц друзей, будто бы протрезвел мгновенно. Сун Хи повёл их обоих к своей койке, оглядываясь, будто камеры могли вспыхнуть прямо над его головой. Он осторожно стянул простыню и укрыл всех троих, словно строя шатёр из тишины. Под одеялом царила кромешная темнота. Воздух был горячим, электрическим от напряжения. Сун Хи задрал футболку. Аптечка. Настоящая. Из секретного сектора. Запретная. Жизнь. Со Ён прижала руки к губам, чтобы не вскрикнуть. Глаза её расширились до безумия. Юджин онемел. Лишь тишина под простынёй и их сбивчивое дыхание. — Ты что наделал?! — прошептала Со Ён с таким шёпотом, что он был скорее вибрацией воздуха, чем словом. — Я... Я был там… у них. — Сун Хи говорил так тихо, что губы едва двигались. — Внутри. Нашёл… аптечку… Там камеры, охранники. Я чуть не умер. — Ты что, один пошёл?! — прошептал Юджин, глаза метались в темноте. — Ты совсем с ума сошёл? — Она… Хён Джи… она бы не дожила. Утром четвёртая игра. Она не сможет… А они заставят. Или просто добьют. — Сун Хи замер. Глаза его были широко раскрыты. — Я не мог просто сидеть. Я полез. Через вентиляцию. Я видел… тела. Они… они сжигают их. Я видел тех, кого мы… столкнули… в третьей игре. Они там. Круги. Смотрят. И камеры везде. Камеры даже у нас в комнате… — Что?.. — Юджин сжал кулаки. — Ты уверен?.. Сун Хи кивнул, резко, сдерживая дрожь. — На мониторе. Я видел. Я видел тебя. Как ты сидишь. Я видел, как она… — он кивнул на спящую Хён Джи, — как она дёрнулась во сне. Сюда видно всё. Каждое наше движение. Со Ён прикрыла рот рукой, почти плача от шока. — А если они уже знают?.. — прошептала она. — Если видели тебя?.. — Не видели. Я… Я был в мёртвой зоне. Прятался за диваном. И он… Он пришёл. Ведущий. Тот, что объявляет правила. Он сел на диван. Прямо… передо мной. Он был в шаге от меня… Я думал — всё. Это конец. Он судорожно выдохнул. Простыня трепетала от их дыхания. — А потом… телефон. Он ушёл. — голос Сун Хи стал чуть громче, но всё ещё хрипел от страха. — Это было самое страшное… страшнее, чем первая игра. Страшнее всех. Даже страшнее, чем когда я убивал… Юджин и Со Ён молчали. В подпростынной тишине они вдруг почувствовали, насколько рядом со смертью прошёл Сун Хи. Настолько рядом, что его кожа ещё помнила её прикосновение. Весь он дрожал, всё ещё пропитан страхом. — Что теперь? — наконец прошептала Со Ён, её голос был срывающимся шёпотом. — Что мы с этим сделаем?.. — Надо спасать её. Сегодня. Пока все спят. Но только мы трое. Никто не должен знать. Даже она… пока… не очнётся. Тишина. В этот момент между ними родилась новая клятва — молчаливая, хрупкая, смертельно опасная. Под этой простой, серой простынёй трое смертельно уставших, загнанных в угол друзей прижимались друг к другу и шептали, как заговорщики в сердце врага. А за стенами — камеры. Круги. Палачи. И смерть. Всегда рядом. Всё происходило в тишине, наполненной страхом и лихорадочным напряжением. Юджин прикрыл дверь общежития на засов, пока Со Ён и Сун Хи осторожно поднимали измождённую Хён Джи с кровати. Она вся горела, бредила, билась в жару. Её кожа была мокрой, лоб весь в испарине, волосы слиплись. Лицо побледнело до болезненной синевы, а дыхание было прерывистым, будто каждый вдох давался ей с боем. Они уложили её за самодельной баррикадой из тумбочек и одеял, натянув сверху ещё одну простыню, чтобы скрыться от камеры на случай, если та вдруг поворачивается. Там, в этом маленьком укрытии из тьмы и отчаяния, разыгрывалась борьба за жизнь. Сун Хи держал её голову на своих коленях, гладя по влажным волосам. Он почти не моргал. Всё его тело было всё ещё напряжено после вылазки. Он не мог забыть, что всего пару минут назад он сидел в одном дыхании от ведущего игры. Но сейчас весь фокус — на ней. Хён Джи бредила. Она металась, губы её шевелились. Сначала это было бессвязное бормотание, но вдруг он услышал: — …Сун Хи… Он вздрогнул. Его имя. Из её уст. В её бреду. Сун Хи сжал губы, чтобы не разрыдаться. Где-то в этом аду, полном жестокости, предательства, смерти, её подсознание всё ещё тянулось к нему. Это имя пробилось через жар, через тьму, через всё. Это было как свет среди кошмара. — Она зовёт тебя… — прошептала Со Ён, склонившись к ним. И тут Хён Джи застонала громче, и уже почти внятно: — Пожалуйста… не убивайте… я… я всё верну… долги… мама… Эти слова были как нож по сердцу. Всё, что она таила — всё, что сломало её — вырывалось наружу в горячем, бессвязном потоке. Сун Хи крепче прижал её голову, тихо, почти беззвучно шепча: — Тсс… не бойся. Я здесь. Мы с тобой. Со Ён дрожащими руками подняла её рубашку. Под ней, в районе правого бока, было адское месиво. Кожа была разодрана, всё в крови, уже подсохшей, но местами всё ещё сочащейся. Кровоподтёки тянулись к животу и рёбрам. — Господи… — прошептала Со Ён, отворачиваясь. — Надо срочно обрабатывать. Или начнётся гниение. Мы можем потерять её… Сун Хи открыл аптечку, дрожащими руками перебирая содержимое. Там были: иголки, нитки, бинты, антисептики, антибиотики. Профессиональный набор, явно из медкабинета. — Я… я зажму ей рот. Иначе она закричит… — сказал Сун Хи. — Нам нельзя. Камеры… если кто-то услышит… нас убьют всех. Он взял тряпку, свернул её и осторожно вставил между зубами Хён Джи. Она дернулась, инстинктивно, но Сун Хи прижал её голову к себе, наклонился, почти прижавшись лбом к её виску. — Тсс… потерпи. Прошу. Только потерпи… Со Ён дезинфицировала иглу, протёрла кожу вокруг раны спиртовыми салфетками, и тут же от запаха спирта Хён Джи начала извиваться. Вздрогнула, глаза открылись на секунду, налитые мутным ужасом, она попыталась закричать, но Сун Хи крепко держал её рот. — Прости, прости… прости… — шептал он, слёзы выступили у него на глазах, когда Со Ён начала зашивать рану. Каждый прокол иглы был как крик, что не мог вырваться наружу. Хён Джи дёргалась, выгибалась, но они держали её — не силой, а отчаянием. — Почти всё… почти… держись… держись… — дрожащими руками Со Ён накладывала шов за швом. Кровь всё ещё выступала, но теперь она уже не текла. Они почти успели. Сун Хи чувствовал, как её тело вибрирует от боли прямо у него в руках, но не отпускал. Когда всё было закончено, они обработали края шва антисептиком, промокнули лоб от пота и крови, и аккуратно наложили чистую повязку. Хён Джи больше не сопротивлялась. Она была в изнеможении, бессознательна. Только брови подрагивали, и дыхание стало чуть ровнее. Юджин подал две капсулы антибиотика. Сун Хи, всё так же держа её, осторожно вложил капсулы в рот, влил немного воды из фляжки, которой втайне запасся. Она глотнула. Неосознанно. Машинально. Но глотнула. Они лежали рядом, в тишине, укрытые простыней. Все трое были на грани. Измученные. Потные. С сердцем, стучащим в горле. Сун Хи гладил её по голове. Тихо. Осторожно. — Живи… пожалуйста… просто живи… — шептал он, глядя в её лицо, обездвиженное от боли и жара. — Я не позволю им тебя забрать… Они сделали невозможное. Выкрали жизнь обратно у смерти. В мёртвой зоне, под одеялом, в сердце ада. Но всё только начиналось.