Вынужденное сотрудничество...Или что-то большее?

Свет в коридоре был ярким. Слишком ярким. После холодного, мёртвого зала — этот свет обжигал глаза, как будто пытался стереть увиденное. Но ничего стереть уже было нельзя. Сун Хи шёл медленно, рядом с Хён Джи. Он чувствовал, как всё тело гудит, будто его сжимали в тиски и резко отпустили. Ноги подкашивались. Спина ломила. Он даже не был уверен, то ли это от стресса, то ли от усталости, то ли от того, что он всё ещё жив. Хён Джи почти не говорила. Лицо её стало бледным, почти прозрачным, губы обветренные, с тонкой трещинкой крови. Ресницы слиплись от слёз, но взгляд был твёрдым — как у человека, который видел смерть и всё ещё нашёл в себе силу идти дальше. Они шли, молча. Только их шаги. Только пульс в ушах. Только пустота. Когда перед ними открылась дверь в общежитие, Сун Хи не смог сразу войти. Он остановился на пороге, будто чувствовал, что за этой дверью уже ничего не будет прежним. Внутри царила тишина. Она не была спокойной. Она была тяжёлой. Мертвенной. Пронзительной. Их было всего четырнадцать. Пятьдесят четыре человека ушли. Пятьдесят четыре судьбы. Пятьдесят четыре голоса, крика, воспоминаний — больше не звучали. Они вошли. Некоторые сидели на своих матрасах — молча, с затуманенными взглядами. Кто-то держал голову в руках. Кто-то раскачивался взад-вперёд, шепча что-то под нос. Кто-то уже даже не замечал, что вошли новые. Они просто были. Как предметы. Как останки. Сун Хи опустил взгляд. Нога зацепилась за валяющийся комбинезон — чей-то. Пустой. Он даже не знал, чьим он был. Просто один из тех, кто не вернулся. Вон там, в углу, лежал один парень, обнявший женский ботинок. Он что-то бормотал: — Она победит. Победит… — Мы обещали… — Она умела в бумагу… она… она всегда выигрывала… Сун Хи чувствовал, что сходит с ума. Он подошёл к своему месту — если это вообще можно было так назвать — и сел медленно, осторожно, как будто боялся, что пол под ним рухнет. Хён Джи опустилась рядом. Они не прикасались друг к другу, но было ощущение, будто держатся за одну и ту же ниточку реальности. Одну — на двоих. Хрупкую. Почти порванную. — Я обещал ему… — шепнул Сун Хи. Голос тихий, почти как дыхание. — Юджину. Я сказал, что… — Я знаю, — Хен Джи прикрыла лицо руками. — Я… Он не договорил. Он не мог. Слёзы снова пошли сами собой. Не от слабости. От боли. От чувства долга. — Я найду Кейт. — Я найду Глорию. — Я найду мать Со Ён. — Я не знаю, как… но я должен. — Иначе всё… всё это… Он не закончил фразу. Просто замолчал. Прошло несколько минут. А может, час. Может, больше. Там, где не существует времени, всё сливается в вечность. Из соседнего угла комнаты послышался кашель. Кто-то из игроков резко встал — и тут же рухнул на колени. Его вырвало. Остальные не среагировали. Они уже не реагировали ни на что. Девушка с растрёпанными волосами — кажется, ей было не больше девятнадцати — вырезала что-то ногтем на стене. Слово. “Прости.” И под ним — “№430”. Сун Хи перевёл взгляд на верхнюю полку. Там сидел парень в очках, смотрел в одну точку. Он выглядел разумным. Умным. Целым. Но руки его были в крови. На них что-то было написано чернилами. “Если я умру — пусть будет смысл.” Только Хён Джи держалась рядом. Она сидела, вытянув ноги вперёд, облокотившись спиной о стену. На коленях — следы от крови и пыли. Губы посинели. Глаза — смотрели в потолок. — Я не знаю, сколько я ещё выдержу, — прошептала она. — Пусть этот ад не был напрасным. Сун Хи повернулся к ней. Он взял её руку — не крепко, не насильно. Просто вложил свою ладонь в её, как будто бы говорил: "Я тут. Я здесь. И пока я дышу — ты не одна." Но Сун Хи смотрел на Хён Джи. И вдруг понял: если она умрёт — он не сможет быть тем самым победителем. Если он победит один — он проиграет всё.

***

Вечер. День 5.

Вечер медленно опускался на общежитие, как мягкое покрывало — не уютное, а тоскливое, выцветшее, с чужими следами и чужим запахом боли. В зале оставалось всего 14 человек. Из сотен. Из толпы, кричащей, борющейся, плачущей, шепчущей имена близких — остались четырнадцать лиц. И почти у всех в глазах — ни ярости, ни надежды. Только усталость. Та усталость, что прожигает кости. Свет приглушили, и зал тонул в полумраке. Кто-то перебирал пальцами ткань своей одежды, кто-то тихо сидел на краю койки, кто-то просто смотрел в пустоту, будто в последний раз. Гул сирены и мелодчная музыка больше не были нужны — все уже давно просыпались сами на ужин, о котором только что предупредили по динамикам. Здесь, в этом сером бетонном аду, даже сны были рваными, наполненными воплями, горячими слезами и запахом смерти. Но сегодня вечером было как-то по-другому. Не то чтобы легче — просто… тише. Давяще тише. Сун Хи сидел на своей койке, вытянув ноги и привалившись. Он был выжат, как лимон, и всё тело гудело от боли. Он смотрел в никуда. Он просто существовал — между ударами сердца, обнимая одеяло, сжав его как последнюю опору. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя просто живым. После четвертой игры, после "камень-ножницы-бумага", после той драки с Юджином и гибели Со Ён — он перестал концентрироваться на чем-то вовсе. Только клевал носом на секунды. Тихо, почти не издавая ни звука, рядом присела Хен Джи. Исхудавшая. С кругами под глазами и царапинами на щеках. Они молчали. Несколько секунд. Потом ещё. Но молчание было не неловким. Оно было... знакомым. Таким, как бывает только у тех, кто знал друг друга когда-то давно — по-настоящему. Она медленно откинулась спиной, их плечи встретились. Он чуть вздрогнул, но не отодвинулся. А потом облокотился тоже, осторожно, будто разрешая ей быть рядом. Их спины теперь касались. Их дыхания были рядом. Сердца тоже. — Никогда бы не подумала, — прошептала она вдруг, — что мы опять вот так… Просто вместе. Не вместе-вместе… — она запуталась в словах и выдохнула, — а рядом. Сун Хи усмехнулся устало, склонив голову назад, и затылком лёг к её затылку. — Я тоже не думал, — его голос был чуть хриплым. — После… всего. Она медленно провела пальцем по своей ладони, будто вспоминая прикосновение к чему-то потерянному. — Помнишь, когда ты… — он запнулся, воспоминания отдавались болью в его голове, он не хотел говорить это, но сказал. — Когда ты… ушла? Она сразу замерла. Не от страха — от вины. От горечи. — Да… — почти выдох. — Помню. И каждый день с тех пор. Она отвернулась чуть в сторону, но их плечи остались рядом. — Я не горжусь этим. Ни капли. Я не знаю, простишь ли ты когда-нибудь меня за это. Но я очень жалею об этом и буду жалеть до конца жизни. Просто... я тогда была напугана. У меня не было выбора. Я хотела жить. — Я знаю. — неожиданно мягко ответил он. — Знаю теперь. Знаю каково это. Я бы, наверное, тоже так поступил. Тогда. Она покачала головой, с горечью усмехнувшись. — Нет, ты бы не поступил. Никогда. Ты не такой. Ты хороший человек. Даже сейчас... ты не бросаешь. Никого. Не оставляешь в пропасти близкого тебе человека. Она замолчала, потом тихо добавила: — Я часто мечтала вернуться назад. Но боялась, что ты меня возненавидишь. Он чуть наклонился к ней, их головы соприкоснулись. — Я и правда злился. Очень. Но, наверное, больше всего — просто скучал, усмехнулся он. Они сидели так, как два потерянных котёнка, прижавшись друг к другу, в этом адском месте, где даже слова могут быть роскошью. Она чуть сжала его локоть, он не отстранился. — Мне страшно, — признался он, едва слышно. — Но страшнее всего не то, что нас могут убить. Страшно, что я снова начинаю… тебе верить. Что ты рядом, и я… боюсь снова это потерять. Он закрыл глаза и выдохнул. — Если мы выберемся… если всё это закончится, я не прошу тебя начать всё сначала. Просто… Он чуть повернул голову, его щека коснулась её. — Просто не исчезай. Не снова. Прошу тебя. Я боюсь этого больше всего. Не бросай меня, снова заставив доверять тебе. Его глаза стали влажными. Она замерла, потом… аккуратно, будто боясь спугнуть момент, вложила свою ладонь в его. — Я не исчезну. Обещаю. Никогда. Мягко, тихо. — Если ты всё ещё хочешь держать мою руку… держи. Он сжал её пальцы. Не крепко. Не чтобы удержать. А чтобы показать: «я здесь». — Знаешь… — прошептал он, утихомирив вспыхнувший накал эмоций. — Я впервые… чувствую, что мы сможем. Сможем пройти всё это. Вместе. До этого я стремился лишь бы прожить очередной день. Но сейчас я впервые верю, что мы способны победить все игры. И выбраться из этого ада. Она чуть повернулась и прижалась к его плечу щекой. Он чувствовал её дыхание. Её сердцебиение. Она всё ещё дрожала. Но это была дрожь живого человека, который снова нашёл кого-то, кто его слышит. — Спасибо, что тогда вернулся за мной, — сказала она почти не слышно. — Спасибо, что теперь рядом, — ответил он, и между ними было… что-то древнее, что-то давно забытое, раненое, но тёплое. Как два сердца, которые долго мерзли порознь, но всё ещё могли согреться рядом. В зале гас свет. Кто-то шептал в углу. Кто-то рыдал. Кто-то уже не надеялся. А они — просто остались сидеть спина к спине. Тихо. Рядом. Словно двое котят, которых жизнь избивала, но они всё ещё были живы. Всё ещё могли быть вместе. Хоть немного. — Мы… не будем дежурить?, — тихо спросила она. Голос едва выше шепота. — Скорее всего нет, — ответил он, моргнув тяжело. — Я больше не могу. Прости. — Не надо. Ты заслужил. — Она слабо улыбнулась. Я тоже не смогу сегодня. Будь что будет. Если нас убьют ночью, значит так тому и быть — Ты и так спас мне жизнь. Не в первый раз. Сун Хи глубоко вздохнул. Потолок надоел. Он смотрел на него каждый день. Сегодня он смотрел на неё. — Я… думал о Юджине, — наконец сказал он. — Когда он перепрыгнул через пустоту. Когда я думал, что погибну. Хен Джи прижалась лбом к его плечу. — Он умер… как герой. — Не совсем, — прошептал Сун Хи. — Он долго был частью всего этого. Предал нас. Но… он сделал выбор в конце. Он спас меня. Он спас нас. Он… не стал играть по их правилам. — Со Ён… — прошептала Хен Джи, и голос её дрогнул. — Она тоже… выбрала нас. А я… — Что? — Я оставила тебя. С долгами. С болью. Я просто исчезла, Сун Хи. Потому что боялась. Он молчал. Только смотрел на неё. — Прости. — Её голос сорвался. — Если мы выберемся… если мы останемся в живых, я… — Не надо, — перебил он. — Мы уже здесь. И ты… ты не убежала. — Но я же не могла. — Значит, это и есть ответ, — выдохнул он. В зале кто-то кашлянул. Кто-то говорил об ужине — не громко, по привычке, зная, что еда всё равно будет такой же: серой, вязкой, безвкусной. Пара игроков сидела вдали, молча, не поднимая глаз. Возле кровати под номером 397 стояла миска — в ней плавал окровавленный кусок рубашки. Кто-то закашлялся кровью, но никто не подошёл. Страх больше не кричал. Он просто сидел в углу и наблюдал. Слёзы медленно потекли по щеке Хен Джи. Она не сдерживалась. — А если это ловушка? — прошептала она. — Если они дают нам надежду только для того, чтобы разбить её? — Тогда… я всё равно не пожалею, — выдохнул Сун Хи. — Потому что сейчас, лежа рядом с тобой, зная, что мы живы — это стоит того. Даже если это ненадолго. Хен Джи протянула руку и положила на его грудь. Его сердце стучало. Он был живым. Настоящим. — Я не хочу терять тебя, — прошептала она. — И ты не потеряешь. Секунда. Другая. Молчание. Вдруг из громкоговорителя пробежала короткая, щелкающая тишина. Потом — металлический женский голос: — Внимание, игроки. Через 5 минут состоится ужин, а затем отбой через 30 минут. Повторяю: ужин через 5 минут. Голос, который бил по голове, как плеть. Игроки не среагировали. Уже — привычно. Сун Хи зевнул. Он чувствовал, как веки тяжелеют. — Я не буду есть. Я спать. Хочу выспаться. Просто выспаться, понимаешь? Как в старые времена. Где-то под утро, в старой квартире, под шум дождя… — Высыпайся, Сун Хи, — прошептала Хен Джи. — Я здесь. Я всё-таки поем и тоже на боковую потом. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — произнес в ответ Сун Хи и отвернулся на другой бок. Несмотря на свет, шум и то, что отбой еще не начался. Он закрыл глаза, не думая о камерах, о голосах, об играх. Впервые за пять дней он просто уснул. Где-то вдали два игрока спорили — о смысле следующей игры, о шансах. Кто-то дергал молнию на комбезе. Кто-то чесал рану под повязкой. Кто-то готовился к ужину. Но Сун Хи больше не слышал. Как и не слышал как круги завезли тележки с едой. Он просто спал.

***

Утро не наступило. В этом проклятом месте никогда не было настоящего утра. Не было лучей солнца, щебета птиц, запаха горячего кофе или тряски города за окном. Вместо этого в их жизни вторгалась одна и та же искусственная мелодия — мягкая, как музыка игрушечной шкатулки, но на деле эта музыка уже ассоциировалась только с одним: смертью. Она означала: “Подъём, подонок. Сегодня ты можешь умереть.” Утро встретило их ярким светом и той самой мелодией, жесткой и давно подбитой, предвещающее начало каждого дня в этом аду, созвучной со скрипом старого линолеума под ногами вставших игроков и редкими дыханиями всё ещё не проснувшихся. Сун Хи медленно открыл глаза. Он почувствовал тяжесть в висках, как будто кто-то вбил туда гвозди. В гортани — пересохшее поле, в груди — раздробленная усталость, в теле — тысячи мелких микротравм, от которых он даже не знал, что дрожал. Его мокрые от пота волосы были прилипшими, мешали видеть. Он резко откашлялся и оглянулся. Он жив. Большинство игроков сейчас были в таком же состоянии как и он. После пережитого они были слишком измучены и ослаблены, чтоб устраивать ночную потасовку. Сун Хи это понимал. Вдруг из громкоговорителя пробежала короткая, щелкающая тишина. Потом — привычный металлический женский голос: — Доброе утро, игроки. Скоро состоится завтрак, а затем Пятая игра. Все игроки должны быть готовы. Сон не растаял. Как сон, оставшийся после кошмара. Сун Хи с трудом повернулся к Хён Джи. — Доброе утречко. Ты хочешь есть? — едва спросил он. — Гммм. Доброе. Немного хочу, — она ответила спокойно, слегка улыбнувшись, глаза её всё еще не могли привыкнуть к внезапно включившемуся яркому свету. Она лежала рядом, ещё не встала. Потянулась, как бы пробуждаясь от сна, не от ужаса, как обычно. Но сон её был лишь поверхностным. Отражение ночной борьбы ещё не стерлось с лица: веко слиплось, одна рука всё ещё слегка сжимала одеяло. Тот же бинт, всё ещё обвивавший её живот. Она вздохнула, и день начался. Сун Хи потянулся сам. Кость за костью — встать стало подвигом. Он ходил, как скелет, с повреждёнными связками. Каждый шаг — как крик. Но он медленно подошёл к крошечной столовой зоне, где на цементных плитах стояло по три миски и чашки. Завтрак был сухим. Два куска хлеба, напоминающего бетон, вода, наконец, растворная каша, концентрированная и горькая. Сун Хи взял миску. Его руки буквально тряслись. Но он жевал, глотал, как будто это могло успокоить панику в животе. Он смотрел на завезенные столы — там выстраивалась очередь других игроков. Хен Джи подошла и встала позади него. Она держала руку возле блюда, но не брала. Он кивнул, сделал глоток. В горле заплясала горечь. — Мы… не дежурили, — сказала она внезапно. — Я… впервые нормально спала. Она посмотрела на него и улыбнулась, даже если улыбка не доходила до глаз: — Это… хорошо. — Он медленно кивнул. Вернул взгляд на стол. Потом — на неё: — Ты… ты тоже сразу легла? — Да, — её голос дрожал. — Это, наверное, впервые за всё время… Я не видела в снах огня. Его ладонь сжалась на столе. — Я тоже… Вдруг кто-то встучал на стол обедом. Гул из соседнего коридора — уже шли первые игроки. Секция. Очередь. Шаг за шагом. Сун Хи взглянул в окно — свет ещё не доливал, только полутень. Зал был наполовину в каменной мгле. — Осталось… — прошептал он. — Осталось 14 человек. Хен Джи кивнула, почти невнятно. Она оплатила взглядом мельчайшие детали: бинт на плече игрока, шрам от драки на руке другого, чужой страх и чужое отчаяние. Он знал: они ещё живы. Но жив ли он сам? Жив ли смысл? Вдруг глубокий гул, и ведущий голос призвал: — Игроки, — собираемся в очередь. Начинаем выход в зал. Ползти вперёд. Тяжело. Как рваться животом через бетон. Сун Хи встал, поставил миску на поднос. Его поза — выгоревшая свеча. Но он сделал этот шаг. Хен Джи встала рядом. Они шли вместе, меж игроков. Никто не разговаривал. Профиль каждого — пустая страница суровой войны. Шрамы, глаза, щёки, горло — дрожат, как ветер над старой могилой. — Ты… готов? — тихо спросила Хен Джи, когда они шли плечо к плечу. — Я… не знаю, — выдохнул он. — Никогда не был так уставшим. Никогда не думал… что выживу до этого утра. Но внутренне уже был другая правда: “Я — готов.” Легкий ветерок пробежал через окно у стен коридора — и слова его были такими, будто он говорил себе: — Мы… можем. Вдруг он ощущал не страх, не ужас, а…чашу, до краёв наполнившуюся обещаниями. Обещаниями борьбы, не смерти. Он повернулся к ней. Глаза её — единственное место, где он мог дышать. Он улыбнулся ей — первый раз с той давней ночи. — Пойдём, — выдохнул он, уже не спрашивая. — Вместе. Она слегка улыбнулась в ответ и взяла голову к потолку. — Вместе. Очередь шагнула вперед, и они — с тяжестью в костях, но с искрой в глазах — пересекли порог зала. Они стояли в коридоре. Тусклый свет ламп мигал, бросая нервные тени на вымытые стены. Было тихо — почти гробовая тишина. Все четырнадцать игроков — каждый с другим лицом, другой болью, другими потерями. Каждый из них кого-то уже похоронил. Иногда — внутри себя. Иногда — прямо на этих глазах. Сун Хи стоял, сцепив руки в замок. Ладони были мокрыми. Спина покрылась испариной, хотя в коридоре было холодно. Он чувствовал, как сердце пытается пробить грудную клетку изнутри. Как будто знало, что за дверью начнётся нечто ужасное. Рядом стояла Хён Джи. Тихая. Потрясённая. Она держалась из последних сил. Плечи поникли. Но в глазах всё ещё теплела жизнь. В зале стояла тишина, натянутая как струна, которую достаточно лишь чуть задеть — и она взорвётся тревожным звоном. 14 человек. Столько осталось. В каждом взгляде, в каждом вдохе чувствовалась усталость, испуг и то неизбежное осознание: впереди — ещё одна смерть. Возможно, своя. Возможно, друга. Сун Хи стоял у стены. Он чувствовал, как тяжело и прерывисто дышит, хотя сам этого не замечал. Пот стекал с его лба даже несмотря на прохладу в зале. Сердце колотилось в груди, будто пытаясь выбраться наружу, с каждым ударом спрашивая его: «Ты готов?» — но он не знал ответа. Он провёл ладонью по лицу. Руки дрожали. Пальцы были холодными, почти бескровными, но потели одновременно. Он прижал их к груди, пытаясь хоть как-то укротить дрожь внутри. Не получалось. Перед дверью собрались остальные игроки — уставшие, молчаливые, с лицами, на которых отразилось всё: бессонные ночи, ужас, потери, усталость и тень приближающейся погибели. Некоторые переглядывались, будто прощались глазами. Другие смотрели в пол, не желая ни говорить, ни вспоминать тех, кого уже нет. Третий день подряд они просыпаются без нескольких знакомых лиц. Тишина мёртвых становилась привычной. Сун Хи скользнул взглядом по лицам. Он не считал — просто чувствовал: кто-то опять не дожил. Кто-то умер, быть может, даже во сне. Но он был жив. Пока. Он снова был на ногах. И снова стоял перед дверью, за которой его ждёт неизвестность. И снова эта дверь. Он не мог на неё смотреть. Каждый взгляд вызывал тошноту, он будто слышал, как она дышит. Эта чёртова дверь стала символом смерти — металлический прямоугольник, за которым всегда кто-то умирал. Сун Хи стиснул зубы. Он не хотел снова туда идти. Он не хотел смотреть, как погибают другие. Не хотел терять Хён Джи. Он бросил на неё взгляд. Она стояла немного сбоку, рядом, как всегда. Молчалива. Красивая. Уставшая. Живая. Он чувствовал её тепло даже в нескольких шагах. Он не знал, как объяснить — она просто была рядом. И это хоть как-то удерживало его от того, чтобы провалиться в бездну отчаяния. Сун Хи закрыл глаза. Он чувствовал, как начинает трястись. По-настоящему. По-настоящему. Дрожь поднималась от живота к груди, от груди к плечам, будто холод заползал внутрь и начинал застывать. Внутри что-то кричало. Не просто страх — ужас. Паника. Он понимал, что вот-вот сорвётся. Мозг рисовал картины падающих замертво тел, издающих нечеловеческие крики. Он слышал их ночью, и теперь — снова. Они не уходят. "Я не хочу туда… Не хочу умирать…" — мелькнуло в голове. Он не знал, будет ли сейчас кричать или просто замрёт от страха. Он пытался дышать ровно, но не получалось. Воздух будто стал густым, вязким, как кисель. Каждый вдох вызывал боль — физическую, настоящую. Он вцепился пальцами в ткань штанов, почти до побеления костяшек. Хён Джи шагнула ближе. Не говоря ни слова, просто коснулась его плеча. Её рука была тёплой. Мягкой. Он вздрогнул, будто этот простой жест вывел его из глубинных вод паники. Он посмотрел на неё. Она не говорила — просто смотрела. В её взгляде не было силы, не было бодрости. Но была присутствие. Была верность. Она тоже боялась, он это видел. Но она держалась. Она снова была с ним. Он тихо выдохнул: — Я не знаю… — прошептал он. — Я не знаю, смогу ли ещё раз… Хён Джи положила вторую руку на его предплечье. Сун Хи чувствовал её дыхание, её тепло. Он не мог на неё смотреть — боялся, что сломается. Как человек, который вот-вот упадёт, но успел ухватиться за опору. — Я так устал… — выдохнул он. — Просто… устал бояться. Устал жить в этом аду. Устал… быть живым, зная, что через минуту могу умереть… Хён Джи не ответила. Она просто держала его. И этого было достаточно. В зале кто-то закашлялся. Кто-то сглотнул. Где-то зазвенел металл — кто-то уронил ложку. Все ждали. Все были на грани. Сун Хи поднял голову. Его глаза были красными. Он не плакал — уже не мог. Слёз не осталось. Только тяжесть в груди. Как будто камень придавил сердце. Но он стоял. Он всё ещё стоял. Вдруг… Вспыхнул красный свет. Прозвучал сигнал. И — голос: — Пятая игра начнётся через три минуты. Игроки, приготовьтесь к переходу. Сун Хи вздрогнул всем телом. Он не заметил, как его рука сжала ладонь Хён Джи. Он даже не помнил, как это произошло. Просто… она была рядом. — Если что… — начал он, но осёкся. Слова застряли в горле. Но не договорил. Не хотел об этом думать. Хён Джи лишь кивнула. Тихо. Почти незаметно. Они снова были на пороге ада. Но были рядом. И этого — было достаточно, чтобы сделать шаг вперёд. Массивные двери начали открываться. Со скрежетом. С таким, будто открывали не просто ворота — а дверь в ад. Они вошли. И Сун Хи забыл, как дышать. Огромный зал. Стены высотой в пять этажей. Потолок терялся в темноте. Из-за жары — жаркого, удушающего зноя — воздух будто дрожал, как над раскалённым асфальтом. Пахло жжёным металлом, резиной и… смертью. Пол зала был полностью покрыт густой, кипящей, бурлящей жидкостью — тёмно-оранжевой, с пузырями, с едким паром, поднимающимся клубами. Это не была просто вода с красителем — что-то химическое, зловещее, способное разъесть кости. Женский механический голос, холодный и нечеловеческий, прозвучал с потолка: — Уважаемые игроки. Добро пожаловать на пятую игру под названием "Пол — это лава". — Ваша цель — за 20 минут добраться до противоположного конца зала. — Наступить на пол — означает выбывание. — Воспользуйтесь предметами в помещении: мебелью, конструкциями, тросами. — Игра начнётся через одну минуту. Мгновение тишины. Потом — паника. — Ч-что? ЧТО?! — закричал один из игроков, крепкий парень с глубоким шрамом на щеке. — Это невозможно! Сотня метров? По воздуху?! — Мы не выживем, — простонала молодая девушка, схватившись за волосы. — Они издеваются! Это невозможно пройти! — Нам конец. — Это прозвучало как констатация. Без истерики. Просто факт. Сун Хи огляделся. И понял, что это действительно похоже на… ловушку, без выхода. По всему залу — старые шкафы, перевёрнутые столы, балки, груды мебели, канаты, брошенные в самых странных и неподходящих местах. Некоторые болтались под потолком. Некоторые — тонули в лаве. Было ощущение, что всё расставлено специально так, чтобы СЛОМАТЬ. Никакой логики. Никакой структуры. Только хаос. Только боль. Хён Джи стояла рядом, растерянно всматриваясь в бурлящий ад под ногами. — Это… это невозможно, — прошептала она. — Мы умрём. — Нет, — выдохнул Сун Хи. — Нет. Он повернулся к ней, взял за запястья — осторожно, но твёрдо. — Слушай меня, — сказал он, смотря ей в глаза. — Это не первая ловушка. И не последняя. — Я не дам тебе умереть здесь. Хён Джи дрожала. — Ты сам сказал — сто метров. И это ад. Как?.. Сун Хи осмотрел зал, сосредоточился. Искал путь. Пусть и безумный. Но путь. — Видишь? Вон тот шкаф. Потом диван. Потом перекладина. Мы сможем. Она всхлипнула. — Ты думаешь, они специально поставили это так, чтобы кто-то смог? Он кивнул. — Нет. Я думаю, они поставили всё так, чтобы почти никто не смог. — Но я не позволю им выбрать за нас. Оставалось 10 секунд. Игроки начали расходиться в разные стороны — каждый, словно заяц в капкане, искал свой угол, свой путь. Жар усиливался. Пахло палёной кожей. Кто-то уже пытался перекинуть стул, кто-то разглядывал первый островок из мебели. Сун Хи обернулся к Хён Джи. — Ты пойдёшь за мной? Она кивнула. — Я с тобой до конца. Он взял её за руку. И в этот момент в динамиках прозвучало: — Игра начинается. Удачи, игроки. Сун Хи почувствовал, как в груди всё сжалось. Каждый вдох жёг лёгкие. Но он уже выбирал не смерть. Он выбирал дорогу. Путь. Путь через ад. Ради неё. Ради тех, кто пал. Ради обещаний. В зале повисло напряжение, которое можно было резать ножом. Оно било в уши тишиной, брызгало каплями пота по лицам, трещало в суставных стыках, когда кто-то пытался пошевелиться. Все четырнадцать игроков стояли на единственной устойчивой платформе у самого края адского зала. Позади — стальная дверь, которая захлопнулась сразу после их выхода, как рот зверя. Впереди — путь по неустойчивым, чуждым, обманчивым объектам, разбросанным по ядовито бурлящей жиже. Путь, который уже своим видом ломал волю. Никто не хотел быть первым. Никто. Каждый понимал: шагнешь первым — на тебе всё сломается. Ты не знаешь, какие объекты выдержат вес. Ты не знаешь, куда прыгать. Ты не знаешь НИ-ЧЕ-ГО. Ты идёшь в никуда. Один. И вдруг — голос. Тот самый безэмоциональный женский голос из динамиков. — Внимание, уважаемые игроки: с этого момента принцип парного выбывания отменён. — Если выбывает ваш соперник по паре — вы остаетесь в игре. Несколько секунд — гробовая тишина. Как будто зал затаил дыхание вместе со всеми. А затем — реакция. Игроки были ошарашены. Хён Джи с Сун Хи переглянулись. Впервые с первого дня они больше не были связаны игрой, их жизни больше не зависели друг от друга. Но сейчас Сун Хи это волновало меньше всего. Игроки по-своему сжали кулаки. Внутри у каждого будто что-то оборвалось. Последняя иллюзия — исчезла. Последняя нить, которая делала их не совсем животными. Теперь — игра окончательно стала личной. Личной войной. На краю ада. Они переглянулись. Но в данный момент ни один не хотел стать первым. Молчание затягивалось. Только слышен был свист пара над бурлящей жидкостью и редкие капли пота, падающие на металл под ногами. — Кто пойдёт первым? — вдруг проговорил высокий парень с короткими белобурыми волосами. Его голос дрожал. — Мы теряем время. — Не я! — быстро отозвалась девушка с порванным рукавом. — Пусть кто-то другой. Я не мясо! — Да ты же сама на прошлой игре командовала! — огрызнулся другой игрок, с татухой на шее. — Давай, покажи пример, героиня! — Заткнись, ублюдок! — она вспыхнула. — А ну сам иди, если такой умный! Спор вспыхнул, как искра в сухом лесу. Они почти кричали. Пальцы указывали. Голоса срывались. Один из игроков — молодой парень с очками — встал на платформу, потом снова шагнул назад. — Я… я не могу… — он дрожал. Сун Хи смотрел на них — и ощущал, как внутри сжимается всё. Это были люди на грани. Не игроки. Жертвы. И они знали это. Его затылок горел. Дыхание стало тяжёлым, почти астматическим. Он не мог думать. Только смотреть. На гигантский зал. На бурлящую смерть внизу. На перемигивающиеся лампы под потолком. На разбросанные обломки, которые нужно было превратить в мост жизни. Хён Джи держала его за локоть. Он чувствовал её дрожь сквозь ткань. Она боялась — но держалась. — Мы должны идти, — прошептала она. — Кто-то должен… Но прежде чем кто-либо успел сказать или сделать что-либо — — Я пойду. Голос принадлежал парню с номером 667. Среднего роста. Мускулистый. Лоб в шраме. Он стиснул зубы и шагнул вперёд. — Я не собираюсь умирать здесь от страха, как крыса в клетке. — Я пробегу по этим чертовым штукам. — Ты с ума сошёл! — крикнул кто-то. — Это не беговая дорожка! Они рассыплются под тобой! — Либо так, либо стоять тут и вонять потом! — рявкнул он. Он плюнул на металл, разбежался — и прыгнул. Все замерли. Он успел до первого комода. Запрыгнул. Он пошатнулся — но удержался. Затем — прыжок на подвесной диван. Диван скрипнул — но не рухнул. Третий прыжок — табурет. Она начала клониться. — Не держи равновесие — прыгай! — закричал кто-то. Парень прыгнул вперёд — но промахнулся. Он зацепился ногой за край, уронил табурет, схватился руками за подвешенную верёвку. Но она не выдержала. Он с криком рухнул вниз — прямо в жидкость. И всё произошло за секунды. Как только его тело коснулось поверхности — она вспыхнула. Будто бензин. Пламя. Яркое, оранжево-белое. И рев. Невыносимый, нечеловеческий рев боли. Парень сгорал заживо. Он кричал. Кричал, пока его голос не пропал в треске пламени и хлюпающей лавы. Запах горящей плоти ударил в ноздри всем. Одного из игроков начал рвать прямо на месте. — Игрок 667 выбыл. — прозвучал голос из динамиков. Сун Хи стоял. Пустой. В ужасе. Голова звенела. Мир стал ватным. Тело не слушалось. Он повернулся к Хён Джи — и увидел, как по её щекам текут слёзы. Она смотрела туда, в центр пылающего ада. — Он… он не заслуживал… — только и прошептала она. Никто не заслуживал. И тем не менее — это только начало.