Всему вопреки: пройти сквозь мрак.

«Великое рождается через жертвы, а жертвы — всегда выбор…»

Амстердам, Голландия, больница «Ronald MC’donald Huis Emma», 2 дня спустя.

Солнце поднялось совсем недавно, но его тепло и свет были где-то там, за плотностью облаков, за молочной завесой тумана. Новый день ворвался в жизнь обитателей Амстердама серебристым дождём. Миллиарды прозрачных капель, сливаясь в единое полотно, лишали улицы города чётких линий, привычной конкретики. Вода смывала пыль с деревьев и тротуаров, уставших от удушливой жары последних дней. Долгожданный дождь не принёс желаемого облегчения. Из-за повышенной влажности и духоты стало лишь труднее дышать. Летний ветерок, ненадолго запутавшись в распущенных прядях волос, нежно прошёлся по коже щёк и оголённых плеч, словно чьи-то тонкие пальцы выводили тёплые волны на их поверхности. Мия стояла у распахнутого окна и, конвульсивно сцепив руки за спиной, куталась в сырое дыхание непогоды. Жалюзи шатенка сдвинула, чтобы белые рейки не мешали полноценному обзору. Серый свет утра мягко ложился на девушку, едва выделяя контуры её силуэта на фоне тёмной впадины окна. Обычно ей нравилась дождливая дымность, но сегодня она почему-то особенно сильно вызывала тревогу. Чтобы немного успокоиться, девушка прикрыла глаза, вслушиваясь в звуки шелестящей воды и проснувшихся с ночи улиц. Шершавое сплетение разнообразных шумов наслаивалось друг на друга. Вопреки ожиданиям чувство беспокойства усилилось, а в тени опущенных ресниц метнулся страх перед грядущим будущим. «Чем же закончится для меня вся эта история?» Мысль колким холодком пробежала по нервным окончаниям всего тела, будто проверяла их на живость и способность откликаться, реагировать на страх. Разомкнув веки, Бэггинс уставилась куда-то в пустоту, сквозь город и стену острых капель. «Откуда вдруг взялся этот страх? Неизвестность… Она заставляет все внутренности съёживаться и скукоживаться…» Она сделала глубокий вдох. Стерильный запах палаты выкачивал последние силы. «Силы мне ещё нужны… Для противостояния…» В палате Мии до сих пор царил сумрак. Тени ещё вечером вышли из углов и поглотили небольшое пространство помещения, пропахшего медикаментами. Она намеренно не включала освещение, словно хотела раствориться в тенях, стать их неотъемлемой частью. «В них нет чётких очертаний, границ. Всё размыто, мягко и понятно. В них можно скрыться от света…» Сейчас ей было не страшно прятаться во мраке. В душе горело желание сбежать ото всех и даже от самой себя. «На солнце слишком больно находиться. Теперь оно встаёт не для меня…» За плотно закрытой дверью палаты ярко горел свет, он окрашивал жёлтым её прямоугольный контур. Отчётливо слышались шаги множества ног, спешащих мимо неё. Медсёстры суетились вокруг пациенток и новорождённых, выполняя необходимые назначения. «Здесь любой звук слышится чётче и, будто бы, ощущается кожей…» Весь персонал больницы уже знал о желании девушки оставить ребёнка. Такие случаи в этих стенах были большой редкостью. Слух об отказе не держался в тайне, поэтому стремительно распространился по этажам роддома. Отношение к ней сменилось с участливого на резко негативное. При вынужденном общении с девушкой ей не смотрели в глаза, избегали прямого взгляда. Собеседники больше рассматривали пейзаж за окном, стены или их мелкие неровности и шероховатости. Только пожилая санитарка, каждый раз заходя к ней в палату протереть пыль и вымыть пол, не удерживалась от комментария. Как все, не поднимая глаз и качая головой, выдыхала не меняющуюся день ото дня фразу: — Эх, ты… В восемь часов начался утренний обход. Врачи посещали рожениц. Мия с нетерпением ждала Холли Андерсон, которая должна была подготовить все бумаги необходимые для отказа от родительских прав и её выписки из больницы. С момента родов прошло уже два дня. Болевой дискомфорт постепенно притуплялся. Такое состояние напоминало девушке отслаивающуюся шелуху. Она часто передёргивала плечами, пытаясь быстрее стряхнуть с себя его неприятные остатки. Мия надеялась на регенерацию, но она по-прежнему не восстанавливалась. «Может, прошло мало времени?» — недоумевала девушка. Она устала от всё новых ощущений в теле и удержания себя в равновесии. Новых сложностей добавило появившееся этой ночью молоко. Грудь налилась настолько сильно, что стала напоминать камень. Состояние усугубляла крупная дрожь и начавшийся озноб. «Кажется, поднялась температура…» Чтобы остановить лактацию, Андерсон назначила ей специальный препарат. Либо выписанное лекарство не действовало на неё, либо Холли давала ей бесполезный мел, лелея в собственной душе призрачные надежды. Мия всё это время настырно отказывалась не то, что приложить к груди новорождённого, а просто взглянуть на него. За слоями стен среди звука шагов и гула невнятных голосов вдруг послышался отчаянный детский плач. Сильный, требующий, настаивающий на своём. «Может, это он? Ребёнок?» Назвать младенца своим сыном у неё не получалось ни в слух, ни про себя. Морально она отреклась от него уже давно… Когда с ужасом поняла, что беременна и падение с лестницы не помогло избавиться от «проблемы». Поэтому решила называть мальчика просто — ребёнок. Думая о нём, девушка кусала губу, которая потрескалась и сильно саднила от мелких ранок, оставленных зубами. По лицу скользила тень и глаза предательски краснели. «Я всё делаю правильно…» — мысленно твердила Мия. «В ту ночь меня изнасиловали минимум двое… Я почти уверена в этом. Вампир, наложивший гипноз на мою память, не может быть отцом… Значит, у него был сообщник. Человек…» Шатенка подошла к раковине умыться и холодной водой стереть с лица отпечаток внутреннего беспорядка. В дверь палаты легонько постучали и, не дожидаясь ответа, сразу вошли. В открытый проём тут же влился яркий свет гудящих в коридоре ламп. Он отбросил в глубь палаты её темноту. Мия через плечо оглянулась на вошедшую. Знакомый запах духов залёг в пространстве внезапным порывом. Он словно прилип к своей обладательнице. Теперь сладость ванили, украшенная аккордами пачули, ассоциировалась у Бэггинс с конкретной женщиной, лицо которой сейчас было непроницаемо. Больше Холли не смотрела на Мию доброжелательно. В изгибе её губ залегло чудовищное осуждение. Невысказанность читалась во взгляде и перекликалась с непониманием, которое липким налётом оседало на истерзанную душу. «Сын Бэггинс первый отказник в моей карьере…» — эта мысль мучила Холли, застряла в голове противной занозой, причиняя ей дискомфорт. Она всякий раз вставала на дыбы, едва вспоминала о ней. «Думать мало, кто хочет, большинство предпочитает осудить! Она ничем не отличается от массы…» — с грустью подумала Мия. Шатенка нервно пошевелилась. На каменном лице проступила эмоция, улыбка напоминала злую насмешку. Девушка быстро скрыла её, надев маску холодной отстранённости, которая за последние дни практически приросла к лицу. Врач включила свет, прошла к креслу для посетителей. Удобно устроившись в нём, поздоровалась и спросила: — Доброе утро. Как вы себя чувствуете? — голос Андерсон был тихим, безэмоциональным, но твёрдым и спокойным, таким, на который при случае можно было бы положиться. Только тон голоса и вопрос врача не были попыткой морально поддержать. Холли, всего навсего, придерживалась рамок врачебной этики и лишних слов вокруг себя не разбрасывала. В ответ девушка мотнула головой, словно отмахивалась хоть от короткого, но непрошеного разговора. Она прикрыла веки, пряча глаза от сверлящей желтизны потолочных светильников. — Доброе утро… Нормально… Холли сделала небольшую запись в своём дневнике, скорее отмечая общее состояние своей пациентки. Кое-как проморгавшись, Мия сосредоточилась на часах. Их секундная стрелка беззвучно скользила по крупному циферблату. Послышался скрип кресла. Закончив писать, Андерсон слегка изменила положение тела. Бэггинс решила дополнить: — Нормально, только грудь… — шатенка положила на неё руку, но тут же поморщилась от нестерпимого жжения, вызванного незначительным прикосновением. Бэггинс изучающе пристально посмотрела на Холли. Дискомфорт и взгляд пациентки, казалось, немного смутили врача. «Она точно давала мне обманки, вместо необходимых таблеток…» — Кхм… — Андерсон прочистила горло. — Есть прекрасный способ облегчить ваши страдания… Покормите сына, — она улыбнулась то ли виновато, то ли обречённо. Как врач она поступила необдуманно и даже жестоко, целенаправленно подвергая Мию мучениям, но с человеческой точки зрения Холли пыталась дать шанс крохе, надеясь, что непутёвая мать передумает. — Вы пытаетесь воззвать к совести и инстинктам, которые не проснулись на протяжении девяти месяцев, — щёки шатенки начали гореть злым румянцем. Она не понимала этих попыток ненужных уговоров. Девушка бессильно закрыла глаза и опустила голову, пряча лицо за прядями отсыревших волос. — Я могу спросить почему? Глаза Бэггинс начали затравленно блуждать. Они бегали от угла к углу и, похоже, уже не могли сфокусироваться. Новый вопрос врача сломал атмосферу создавшегося замешательства: — Что вас так тревожит? Короткой заминки хватило. «Даже не надейся, что я тебе расскажу!» Мия вмиг проглотила всё чувства, вернув на лицо отстранённость, чтобы не давать собеседнице хоть малейший намёк на надежду. Мия демонстративно отвернулась, показывая всем видом, что не намерена больше говорить. — Жаль, что мы не смогли с вами договориться. Документы будут готовы через час, — Холли вскочила с места, словно ужаленная, но у двери обернулась. Её глаза покраснели, отчего их синева стала насыщеннее. — Вы чудовище… — прошептала она и немедленно покинула палату.

POV Артур.

«Сегодня Мию выписывают…» Утро было дождливым и пасмурным, каким-то тёмным, что определённо сыграло мне на руку. «Не очень люблю бывать на солнце, но способен терпеть его свет и жар, если необходимо…» София и Ксандр уехали в Бельгию. «В отличие от меня, Виктор пригласил их на свадьбу, которая должна была состояться сегодня ночью…» Я не мог позволить, чтобы едва оправившаяся от родов девушка возвращалась в «Бран» на такси. Вход в родильное отделение оказался заперт. Я нажал кнопку домофона и стал терпеливо ждать. Какое-то время ничего не происходило, и уже собирался позвонить ещё раз, но стоило занести палец над кнопкой, как послышались помехи и вежливый женский голос ответил: — Да? Я сообщил свое имя, имя пациентки и цель визита. В динамике зазвучали новые помехи. Вероятно, шелестела бумага. Заминку спустя мне молча открыли. Длинный, залитый резким светом коридор вел к полукруглой стойке регистрации, позади которой виднелись ответвления в другие коридоры. «Не больница, а лабиринт…» — подумал я. За стойкой, отгороженная от приходивших посетителей толстым стеклом сидела средних лет женщина с мутным от недосыпа взглядом и осуждающим выражением лица. «Люди… Разве можно встречать с таким отталкивающим видом?» — Здравствуйте… — только и успел сказать я, как меня грубо перебили. — Совесть потом не замучает? И муж-то у неё имеется… Бедный малыш… Как так? Кровинку… Не понимаю… — она заикалась словами, комкая свою мысль. Я нахмурился, слушая её хромой монолог. Не смотря на сумбур, понял о чём, вернее о ком, говорила незнакомка. Я не стал ничего отвечать. Не должен был. «Если Мия не готова воспитывать ребёнка, рождённого при странных обстоятельствах, я, как друг, обязан поддержать её выбор…» — Мисс Мия Бэггинс? Женщина тяжело вздохнула. — Бог вам судья… — полушёпотом произнесла собеседница и, подумав, холодно добавила: — Подпишет бумаги и спуститься, ожидайте, — она увела взгляд к бумагам, беспорядочным ворохом лежащих перед ней. Значит, у меня было немного времени. Прежде чем уйти отсюда навсегда, мне хотелось увидеть мальчика… «Возможно, его черты, унаследованные от отца, дадут мне подсказку, ведь за долгую жизнь я узнал и знаю многих…» — Позвольте взглянуть на ребёнка! — уверенность моего голоса заставила женщину замереть. На её груди под светом ламп блеснул бейджик. «Аннетт Диккенсон…» — Это больница, а не проходной двор! И вообще, не положено! — Диккенсон вскинула голову и посмотрела мне в глаза. — Прошу, Аннетт… — я поймал её взор и вкрадчиво повторил: — Прошу… Зрачки её затянуло стекло. Женщина повернула ко мне подбородок, но не разжала губ, не ответила. Она встала, выдала белый халат и повела хитросплетениям лестниц и коридоров, пока в конце концов, мы не упёрлись в большое окно палаты для новорожденных. В ней находились несколько младенцев, лежащих в прозрачных пластиковых люльках. В изножии каждой из них крепилась табличка с именем и фамилией матери. — Вон ваш… — приложив палец к стеклу, Аннетт указала на конкретного младенца. А затем, не стесняясь, начала сравнивать нас, выискивая сходство, которого и быть не могло… — Мальчик-то брюнет, а вас словно солнце поцеловало… Совсем рыжий… Так это… Нагуляла, вот почему… — Диккенсон нервно хохотнула, но тут же прикрыла рот рукой, словно испугавшись неуместности смешка. — Замолчите немедленно! — я смерил её гневным взглядом и вернул глаза на младенца, который мирно спал, посасывая крохотный кулачок. По мере того, как я смотрел и смотрел на новорожденного, мне всё больше становилось не по себе. Чувствовал как моё лицо вытягивается от удивления. Я нервно сглотнул и растерянно начал моргать, словно что-то попало в глаз. «Как такое возможно?» Дрожа всем телом, в холодном поту я достал телефон. Трясущимися руками, наведя на люльку с ребёнком камеру, я сделал несколько фотографий и отвернулся от окна. Откуда-то со стороны подала голос Аннетт: — Узнал в нём любовника? Нужны доказательства? Правильно! Засуди её за измену! Я пропустил яд базарной бабы мимо ушей и снова взглянул ей в глаза. — Проводите к его матери… Удаляясь от палаты с новорожденными, ожидал, что оцепенение уйдет, но оно придавило ещё сильнее. По пути в палату Мии я оглядывался не раз и не два. Девушка стояла ко мне спиной. Сквозь открытое окно была видна часть Питерсберг, на которой располагалось здание больницы. В этот час улица была совершенно пустынной и спокойной. Слышно было, как трепетали листья и слегка раскачивались ветви деревьев под легкими дуновениями ветра. Мои слова ударили её по затылку: — Мия, это сын Виктора…

Бельгия, между Отстенде и Брюгге, особняк семьи Ван Арт.

В гостиной царила вязкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров и огня в пасти огромного старинного камина. Язычки пламени весело извивались и закручивались. Отражались яркими рыжими бликами от стен, разгоняя спустившийся с ночью сумрак. Высокие длинные шкафы под самые своды потолка, набитые книгами, старинными рукописями и фолиантами, и добротная мебель из красного дерева вносили в обстановку печать основательности и благородства. Однако сейчас устоявшаяся здесь годами гармония спокойствия и невозмутимости рушилась, не имея возможности противостоять сильнейшему напряжению, почти ощутимо звенящему в густом, словно пустынный зной, воздухе. Замерев посреди гостиной, Виктор смотрел перед собой, нервно сжимая в руках мобильный телефон. Его тревога и нерешительность были почти осязаемы. И даже давно знакомая с обстановка этого особняка не могла остудить раскалённые до предела нервы. Ван Арт снова пристально вгляделся в экран, рассматривая фотографии младенца, присланные Артуром. «Так странно на меня похожего…»