Мальчик в белом

      — Таким образом, — произнесла профессор Макгонагалл, выпрямившись у кафедры и сложив руки перед собой, — мы подходим к сути древней магии, известной как Золотая нить.       Она сделала паузу, обводя взглядом аудиторию, где даже самые невнимательные студенты теперь замерли в напряжённом внимании.       — Это не романтическая выдумка и не просто символ супружеского союза. Золотая нить — одно из древнейших связующих заклятий, уходящее корнями в эпоху первых магических династий. Его суть — в создании устойчивой энергетической связи между двумя людьми.       Профессор достала из кармана мантии тонкий золотой шнур и подняла его на уровень глаз.       — Нить не выбирает. Она не различает любви или её отсутствия. Её цель — обеспечить взаимопомощь, защиту, возможность ощутить состояние другого человека на любом расстоянии. Муж и жена, союзники, даже непримиримые противники — все они могут быть связаны этим заклинанием.       Она медленно сжала шнур в ладони, и он исчез без следа.       — Когда ритуал завершён, нить проявляется не только внешне — она вплетается в саму суть человека. Вы начинаете: ощущать эмоции друг друга; улавливать физическое состояние — боль, усталость, страх; в критический момент — делиться силой, словно открывая невидимый канал.       Макгонагалл опустилась в кресло, её голос стал тише, но от этого ещё весомее:       — Важно понимать: Золотая нить не создаёт чувств. Она не превратит ненависть в любовь и не заставит сердце биться чаще. Но она делает одно неоспоримым — вы больше не одиноки. Даже на краю мира ваш союзник будет с вами. В этом — и великая сила, и великая ответственность.       Она подняла глаза, встретившись взглядом с каждым из студентов:       — И потому, прежде чем связать себя этим заклятием, спросите себя: готовы ли вы нести бремя чужой боли так же, как и чужой радости? Потому что Золотая нить не рвётся. Никогда.       Звук золотого колокольчика отвлёк Гермиону. Она обернулась к выходу из класса и увидела маленькую ручку эльфа, которая помахала ей изза двери — и тут же скрылась.       Профессор Макгонагалл невозмутимо продолжала лекцию, плавно переходя к примерам из средневековых гримуаров. В аудитории царила привычная полутьма, лишь солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, выхватывали из сумрака облака пыли и дрожащие строчки на страницах раскрытых учебников.       Гермиона тихонько поднялась со своего места. Стул едва слышно скрипнул, но профессор, казалось, не заметила.       — Куда ты? — шёпотом спросил Рон, наклонившись к ней через парту.       Гермиона лишь отмахнулась, уже шагая к двери — на звук колокольчика, который звенел теперь настойчиво, будто торопил.       Выйдя в коридор, она огляделась. Никого. Только эхо колокольчика ещё дрожало в воздухе, постепенно затихая.       — Эй, кто здесь? — тихо позвала Гермиона, приглядываясь к тенистым углам.       В ответ — тишина. Но едва она сделала шаг назад к двери класса, колокольчик прозвенел снова — уже дальше по коридору, за поворотом.        Гермиона глубоко вздохнула. Она знала, что вся эта затея ничем хорошим не закончится, но ей просто необходимо было узнать, что скрывается за поворотом.       Завернув за угол, она увидела Малфоя. Он сидел на скамейке, опустив голову. Было видно, что он чемто глубоко опечален. Большое окно позади него мягко освещало силуэт, придавая сцене нереальную, почти живописную отрешённость. Драко то надевал на палец фамильное кольцо, то снимал — монотонный, почти нервный жест.       Грейнджер вдруг поразилась тому, как он сейчас выглядит. Не надменный наследник, не задира, не тот высокомерный Малфой, к которому она привыкла. Он ещё не успел убить. Сейчас он казался… юным. Без привычной ледяной маски, без надменной осанки.       Она подошла ближе и осторожно присела на корточки рядом с ним. Драко медленно поднял голову. Их взгляды встретились.       — Девочка, полюбившая тьму? — прошептал он с кривой усмешкой, когда она взяла его за руку.       Гермиона не ответила. Вместо этого она сжала его пальцы такие холодные, напряжённые. В этом прикосновении было чтото непривычное: не вражда, не презрение, а… понимание?       — Ты знаешь, что это значит? — наконец тихо спросила она, глядя на кольцо, которое он всё ещё машинально перебирал.       Драко усмехнулся, но в этой усмешке не было ни язвительности, ни привычной бравады.       — Знаю. Но не уверен, что хочу это признавать.       Он опустил взгляд на их соединённые руки, будто только сейчас осознав, что она держит его ладонь. На мгновение воцарилась тишина. Это была та самая тишина, в которой слышны не слова, а мысли.       — Это не тьма, Драко, — прошептала Гермиона. — Это просто… свет, который мы ещё не научились видеть.       — Очищение. Ты стала моим очищением. Очищением моей души. В тот день, который ты считаешь проклятым, когда твой мир перевернулся и ты стала рядом со мной, а не с ними.       Гермиона прикрыла глаза, проваливаясь кудато очень глубоко.       За окном шёл снег — такой же белоснежный, как волосы юноши, который скучающе наблюдал за медленным падением хрустальных снежинок. Рядом с ним было много людей, но он всё равно ощущал себя бесконечно одиноким.       «Я не живу, а просто наблюдаю за чьейто жизнью со стороны, — звучало в его мыслях. — Смотрю на их весёлые улыбки и слёзы, понимая, что мне не испытать того же. Я вижу, как они движутся навстречу своему концу, разрывая тела в кровь, лишь чтобы чувствовать себя живыми. Их движения… такие красивые и искренние. Такие болезненные, упрямые, наглые, лживые… и ненавистные мне.       Ненавижу и завидую каждому, кто живёт понастоящему. Ненавижу себя за то, что не смогу прожить отведённое мне время так, как это делают все эти люди вокруг.       — Какой же он красивый, — донёсся до него восхищённый девичий шёпот.       — Ты чего? Это же Белый генерал. Никогда не смотри в его сторону, Элли, — тут же прошипела подруга, отводя девушку в сторону.       Он слышал даже самый тихий шёпот. Этим людям невдомёк, что ему приходится терпеть изо дня в день. Сколько физической и моральной боли нужно вынести, чтобы просто дышать…       «Я же не монстр, которому плевать на то, как на меня смотрят. А смотрят с опаской, хотя я не хочу причинять им вред. Не хочу…»       Гермиона медленно открыла глаза. В груди чтото сжалось. Ей казалось, будто она сама только что пережила эту горькую исповедь. Она смотрела на Драко, сидящего перед ней, и вдруг увидела то, чего не замечала раньше: не надменность, не высокомерие, а глубокую, почти безнадёжную усталость.       Гермиона вновь закрыла глаза, погружаясь в видение.       Драко грустно улыбнулся, в последний раз глядя на блестящий снег за окном. Вокруг ничего не может быть красивей снега, — подумал он. Эти крохотные льдинки, сотканные из кристаллов и чистоты, словно олицетворяли ту невинность, которую он так отчаянно желал обрести. Малфой был благодарен снегу за то, что он укрывал унылую, грязную землю своей мягкой белоснежной шубой. Если умирать, то только зимой. Это так красиво.       Ему необходимо было побыть одному — понастоящему одному. Драко покинул шумный бальный зал и бесцельно зашагал по коридорам замка Лестрейндж. Он хотел лишь бродить, не встречая на пути лживых, счастливых, таких живых лиц.       — Генерал, — к нему почтительно склонился юноша в чёрном мундире, — в замок проникли двое. Возможно, диверсия.       Малфой равнодушно скользнул взглядом по картине с мрачным изображением тётушки Беллы и ровно ответил:       — Отправь Нотта. Прикажи уничтожить нарушителей.       — Да, конечно… Но генерал, я бы не побеспокоил вас, если бы это были обычные нарушители, — торопливо добавил слуга. — Там девушка, которую вы ищете.       Брови Драко сошлись на переносице, дыхание сбилось. Уголки губ дрогнули, будто он пытался улыбнуться. Грейнджер.       — Салазар, теперь можно проверить теорию на практике, — прошептал он почти беззвучно.       — Кто второй? — резко спросил он.       — Симус Финниган, сэр.       — Поймайте Финнигана. Отправьте его в подземелья МалфойМэнора. А с девушкой я разберусь сам.       Слуга кивнул, но Малфой ещё не закончил:       — Сделайте всё тихо. И пусть все думают, что Финниган мёртв.       — Конечно, сэр.       Слуга исчез за поворотом, а Драко дойдя до окна замер, наблюдая, как снежинки медленно кружатся в воздухе. В голове билась одна мысль: Она здесь. Наконецто.       

***

      — Умоляй меня прекратить, шлюха Поттера, — Нотт прижал к своей маске бледное лицо Гермионы, пачкая начищенное серебро её кровью. — Только попроси: пожалуйста. Я отступлю в ту же секунду. Обещаю, принцесса грязи.       — Нотт, — голос Малфоя прозвучал холодно и ровно. Он шагнул ближе, внимательно разглядывая искалеченное, измученное тело девушки, которую, когдато знал. — Что ты делаешь?       Теодор разомкнул хватку и быстро поднялся.       — Мною была обнаружена Грейнджер. Тёмный Лорд, будь он человеком, был бы счастлив получить такой трофей. Эта хитрая девчонка хотела себя прикончить раньше, чем мы до неё доберёмся. Хотела умереть чистой.       Гермиона лежала у ног Нотта. Её стеклянные глаза безжизненно смотрели на Драко. Когдато красивое лицо было изуродовано — Теодор успел сломать ей нос.       В груди Малфоя вспыхнул неприятный огонёк. Это был мгновенный укол боли, который он тут же подавил силой окклюменции.       — Это… ты сломал ей нос? — спросил Драко, хотя и так знал ответ. Ему нужно было услышать подтверждение — чтобы потом, когда он будет ломать нос Нотту, вспомнить его слова.       — Да, приложил к полу разок. Это же разрешено? — равнодушно ответил Теодор.       Взгляд Драко скользнул ниже к опухшей кисти волшебницы.       — И кисть тоже ты сломал?       Нотт снял маску, уставившись на друга с недоумением.       — Да, а что? Были предписания не трогать?       — Представь себе, — голос Малфоя остался ровным, но в глазах мелькнул ледяной блеск. — Тёмный Лорд хочет, чтобы она стала символом нашей предстоящей победы. Он хочет, чтобы она превратилась в предмет вожделения чистокровных волшебников. Она не должна быть противна. Её нос должен быть цел, а руки… они должны приносить удовольствие.       Ложь. Сплошная ложь.       Но Драко сделает всё, что сказал, правдой. Если Грейнджер сможет стать его спасением — он даст ей шанс. Если нет… он убьёт её быстро. Она не будет страдать.       Нотт зло пнул девушку в живот, затем бросил взгляд на Малфоя.       — Я не умею чинить поломанное, оставляю её тебе, — с усмешкой произнёс он, поклонился и вышел из ванной комнаты, оставляя Малфоя и Грейнджер наедине.       Гермиона тяжело выдохнула, растянувшись на ледяном полу. Какая же она жалкая… Дурацкая джинсовая курточка и магловские джинсы, грязные ботинки, Салазар, это же настоящее ничтожество!       Но почему тогда Малфой с каждым шагом в её сторону чувствует, как по венам разливается тягучая сладость, а вся его тьма прячется, словно испугалась маленькой несчастной девочки? Драко хочет её силу, жаждет забрать душу Гермионы. Однако все эмоции плотно запечатаны под титановой крышкой окклюменции.       — Вставай, — голос властный, не терпящий возражений.       Грейнджер, стиснув зубы, поднимается на ноги и встречается с холодным взглядом лорда Малфоя. ТЫ необходима… Гермиона, где же ты была, когда я задыхался от черноты?       — Сегодня молчишь? Раньше тебя невозможно было заставить умолкнуть, — Малфой невесомо, словно крылья бабочки, касается щеки девушки кончиками пальцев. Это прикосновение отдаёт невозможным притяжением — ему явно мало. — Нуну, не хмурься ты так, Грейнджер.       Она не умрёт. Драко никогда не даст угаснуть этим ощущениям, что она дарует одним лишь своим присутствием.       Малфой достаёт палочку. Девушка, завидев древко, вздрагивает от ужаса. «Не бойся меня», — мысленно умоляет Драко.       — Будет больно, но ты же выдержишь, верно?       Пусть это станет последней болью, которую почувствует её тело. Отныне он будет заботиться о ней — если она продолжит дарить ему свой свет.       Хруст.       Гермиона даже не шелохнулась. Лишь глаза предательски заблестели, но взгляд оставался гордым, устремлённым на генералаубийцу.       — Красивый нос. Теперь он выглядит даже лучше, чем был до этого, — тихо произнёс Драко, отстраняясь.       — Конечно, Малфой! Это же ты его вправил! А всё, чего коснётся твоя рука…       — Паркинсон.       Только её сейчас не хватало.       — Все ищут тебя. Теодор сказал, что ты в ванной с… грязнокровкой.       Малфой сдержал порыв закатить глаза — он попрежнему держал эмоции под замком. Паркинсон мешала ему насладиться этим странным, почти священным мгновением.       Панси скользнула взглядом по Гермионе — так, словно та была мелкой, грязной мышью. Ирония в том, что Грейнджер в тысячу раз превосходила Паркинсон — и умом, и силой духа, и даже чистотой намерений.       — Она твоя одноклассница, — холодно заметил Драко.       — Она просто никто. Что ты намерен с ней делать? Её друг уже мёртв, обычно ты не играешь с грязью.       Драко сжал палочку чуть крепче, но голос сохранил ровный, почти дружелюбный тон:       — Не твоё дело. Пожалуйста, выйди и закрой за собой дверь, хорошо?       Он старался говорить мягко — не из симпатии к Панси, а потому, что хотел произвести на Гермиону впечатление человека, способного на сдержанность и контроль.       — Как скажешь, развлекайся, — фыркнула Паркинсон, нервно поправив идеальную прядь волос и заправив её за ухо. С деланным поклоном она развернулась и вышла, с лёгким щелчком закрыв за собой дверь.       «Спасибо. Наконецто ты ушла», — мысленно выдохнул Драко.       Малфой вновь сосредоточил внимание на Гермионе. Его взгляд скользил по её телу, отмечая каждую деталь, даже самую незначительную. Она была такой худой, такой грязной… Почти невозможно разобрать, где именно находятся раны. Чтобы исцелить, нужно их видеть.       «Лучше, чтобы никто не помешал мне ухаживать за ней. Закрытый замок, думается, сможет остановить непрошеных гостей», — пронеслось в его мыслях.       — Теперь нам никто не помешает, да? — произнёс он тихо.       Медленно расстёгивая пуговицы на пиджаке, он заметил, как Гермиона сглотнула от ужаса. Её глаза расширились, когда он закатал рукава рубашки, обнажив чёрную метку на предплечье.       — Знаешь, Грейнджер, когда-то я мечтал стать целителем, — его голос звучал почти мечтательно. — Мне бы понравилось чувствовать себя богом в глазах других людей. Видеть, как сияют их глаза, когда я спасаю жизни.       Он аккуратно снял с неё джинсовую куртку, затем бережно прикоснулся к сломанной кисти.       — Но мне суждено быть палачом, — продолжил он, почти не меняя тона.       Взмах палочки — и вода в ванной потекла из крана. Резкий звук заставил Гермиону вздрогнуть; её кисть в его руке дернулась, причиняя ей боль.       — Аккуратней, — бросил он, хмуря брови, и осторожно отпустил покалеченную руку.       — Люди перед смертью считают меня богом. А глаза… глаза совершенно точно сияют, поскольку я позволяю им умереть быстро.       Он сделал паузу, глядя на её бледное лицо. В его взгляде мелькнуло чтото неуловимое, не то сожаление, не то странное восхищение.       Футболка на теле Гермионы разрывается, обнажая упругую грудь. Девушка машинально хочет прикрыться, но генерал останавливает её движением руки.       «Какая же ты красивая…» — мысль вспыхивает в сознании Малфоя, обжигая изнутри.       Он с усилием сдерживает руки — прикосновение сейчас будет ошибкой. Титановая крышка окклюменции трещит под напором чувств, но Драко держит себя в узде. Он хочет, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Хотя это почти невозможно, когда внутри него бурлит чёрная скверна, а эмоции заперты за семью замками.       — Стой ровно, — его голос звучит ровно, почти бесстрастно.       Он подходит вплотную, смотрит в глаза, расстёгивая ремень на её джинсах. Всё её тонкое тело дрожит, то ли от холода, то ли от страха.       — Полезай в ванну. Хочу отмыть всю эту грязь с тебя.       Гермиона, тяжело дыша, хромает к ванне. Малфой следит за каждым её движением, разглядывая обнажённое тело. Вид слишком болезненный. Все эти синяки, ссадины, следы побоев. Он сжимает пальцы в кулак, борясь с подступившим гневом.       Грейнджер жалобно шипит, опускаясь в горячую воду.       — Столько страданий… Ты просто купаешься. Улыбнись, Грейнджер, — он садится на бортик ванны, проверяет пальцами температуру воды.       Может, она действительно слишком горячая?       — Вода чудесна. Правда, теперь она окрашена в красный, — криво улыбается он, отряхивая руку. — Ненавижу красный.       Драко приблизился к лицу девушки, изо всех сил сдерживая чувства, что рвались наружу при одном взгляде в её глаза. Гермиона слегка приоткрыла рот, и на миг Малфою отчаянно захотелось коснуться его своими губами. Но он сдержался — лишь взял мочалку, лежавшую на бортике ванной за её спиной.       — Сейчас промою твои раны, а потом решу, что буду делать дальше, — тихо произнёс он, выдавливая на мочалку гель с цветочным ароматом.       Он действовал медленно, скрупулёзно, не пропуская ни единого участка кожи. Старался не причинить боли, но видел, как она сжимается при каждом прикосновении. Её кости болезненно выпирали, кожа была испещрена мелкими ранами. Как же она жила всё это время?       Если бы он знал, какая она — нежная, хрупкая, но несгибаемая, — он бы давно перевернул мир, лишь бы найти её. Но она сама его нашла…       — Наверное, это судьба, — прошептал он, не отрывая взгляда от её лица.       Гермиона расширила глаза — в них читался ужас. Драко понимал: с ней будет нелегко. Но он будет стараться. А она в ответ отдаст ему свою светлую душу, своё любящее сердце…       Она смотрела ему прямо в глаза, словно бросала вызов. И вдруг его пронзила ледяная мысль: А что, если у неё есть любимый? Что, если она уже дарит комуто своё тепло, свет, сердце? Он не хотел делить её ни с кем. Не мог.       — Тебя касались другие мужчины? — голос Драко звучал жёстко, без намёка на снисхождение.       Гермиона вжалась в стенки ванны, словно пытаясь раствориться в воде. Молчание повисло между ними. Тяжёлое, колючее. Грубо, но мне тоже страшно, — пронеслось у неё в голове.       — Отвечай.       — Нет.       Драко замер. Что, если бы она ответила «да»? Это лишь усложнило бы всё — но разве это остановило бы его? Малфой был уверен: каким бы ни оказался её ухажёр, он в тысячу раз превзойдёт его.       — Тогда ты настоящее сокровище для твоего господина, — произнёс он, и в его тоне проскользнула странная смесь восхищения и собственничества.       Гермиона поджала губы, впервые за всё это время отведя взгляд. Одинокая слезинка прокатилась по её бледной щеке.       Нет! Почему она плачет?       — Прошу, просто убей меня, — тихо, но твёрдо сказала она, вновь глядя ему прямо в глаза.       — Нет, — выдохнул Драко. Ты же… единственная, кто мне нужен, — подумал он, но вслух не произнёс.       …       ..       .              Гермиона открыла глаза, слишком плавно, словно не крепко спала, а лишь ненадолго прилегла подремать. Медленно повернула голову в сторону Драко. Прядь светлых волос упала на лоб, придавая ему почти мальчишеский, беззащитный вид. Она беззвучно выдохнула от бессилия, чувствуя, как внутри смешиваются противоречивые эмоции: усталость, растерянность, едва уловимая нежность.       Последнее чувство ей не принадлежало. Она твёрдо знала это. Грейнджер ненавидела его — за всё, что он олицетворял, за боль, которую причинил, за мир, который разрушил. Но гдето на периферии сознания шевельнулась чужая мысль: «Какая же она красивая, когда спит…»       Гермиона вздрогнула. Это не её мысль. Это — его чувства, просочившиеся сквозь трещины. Драко неосознанно транслировал своё восхищение, свою тягу, своё… обожание?       Она сжала кулаки, пытаясь отгородиться от чужого тепла, от чужого взгляда, которым он любовался ею даже во сне. «Это не моё. Я не должна это чувствовать».       Но тело предательски помнило его прикосновения — осторожные, почти благоговейные, когда он лечил её раны. Память всплывала против воли: как его пальцы дрожали, смывая кровь с её кожи.       «Он монстр. Он убийца. Он…»       …а она только что поймала себя на том, что разглядывает линии его скул, изгиб губ, тонкие вены на запястье, покоящемся поверх одеяла.       Гермиона резко отвернулась, пытаясь унять бешеный стук сердца. В голове метались мысли:       Как долго он будет держать меня здесь? Что задумала его мать? И самое страшное — почему я начинаю сомневаться? КАК ЖЕ Я ЕГО НЕНАВИЖУ!       В этот момент в комнате бесшумно появился эльф Лола. Её большие глаза смотрели с почтительной тревогой.       — Гермиона, вас ожидает леди Малфой на поздний завтрак, — прошептала она, стараясь не разбудить Драко.       Гермиона едва заметно кивнула, осторожно откинув одеяло. Каждое движение отдавалось лёгкой болью в ещё не до конца заживших мышцах. Она огляделась: одежда, аккуратно сложенная на кресле, едва заметный след от вчерашних ран на груди, тусклый отблеск утреннего света на мраморном полу.       — Я… я сейчас соберусь, — тихо ответила она, бросив последний взгляд на спящего Малфоя.       Лола молча склонила голову, исчезая. Гермиона встала, стараясь не шуметь. Подойдя к зеркалу, она на мгновение замерла: отражение выдавало всё — следы усталости, тени под глазами, но вместе с тем — странное, почти неуловимое спокойствие, которого не было раньше. Она теперь знает всё.       Гермиона медленно надела платье, пальцы слегка дрожали, когда застёгивала мелкие пуговицы.        Выйдя из комнаты, Гермиона остановилась на пороге. Драко пошевелился, но не проснулся. Она задержала дыхание, будто боясь нарушить хрупкую тишину, и тихо закрыла за собой дверь.       Коридоры Малфоймэнора казались бесконечными. Каждый шаг отдавался глухим эхом, а тени от старинных гобеленов словно следили за ней. Наконец она достигла малой столовой, где за изящным столом уже сидела Нарцисса Малфой.       Леди Малфой подняла глаза, её лицо оставалось бесстрастным.       — Рада, что вы смогли присоединиться, мисс Грейнджер, — её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась сталь. — Присаживайтесь. У нас много тем для обсуждения.       Гермиона хмыкнула, присаживаясь на стул. Ей искренне было интересно, чем закончится эта беседа за жареным беконом и яичницей.       — Как вы себя чувствуете, Гермиона? — голос Нарциссы звучал ровно, почти безразлично, но в глазах читалось пристальное внимание.       Девушка взяла полотенце, грациозно положила его на колени, затем взяла вилку и нож. Аромат бекона наполнял комнату: насыщенный, манящий. Несмотря на обстоятельства, аппетит был отменным. Слишком отменным для человека, которого против воли связали магией Золотой нити.       — Я знаю, что вы готовы пожертвовать всем ради своего ребёнка, — начала Гермиона, спокойно нарезая бекон. Движения её были точными, почти ритуальными. — Но в чём смысл, если тот, кому вы поклоняетесь, убивает его, а спасает его та, против кого вы боретесь? То есть я — грязнокровка.       Она отправила в рот сочный кусочек мяса, медленно прожевала, наслаждаясь вкусом. Затем подняла глаза на хозяйку дома и улыбнулась — холодно, расчётливо.       — Рада, что с тобой всё хорошо, — сдержанно ответила Нарцисса. Её пальцы слегка сжали чашку с чаем, но лицо оставалось бесстрастным.       Пауза повисла между ними.       — Вы ведь понимаете, что это не просто еда, — продолжила Гермиона, аккуратно подцепляя кусочек яичницы. — Это демонстрация. Вы хотите показать мне, что я здесь не пленница, а гостья. Что я в безопасности. Но мы обе знаем правду.       Нарцисса медленно поставила чашку на блюдце. Звук получился неожиданно громким в тишине.       — Ты умна, Гермиона. Это качество всегда ценилось в нашем мире. Даже если оно проявляется не у тех, у кого следовало бы.       — Не у тех? — Гермиона приподняла бровь. — Вы имеете в виду не у чистокровных?       — Я имею в виду тех, кто не боится задавать неудобные вопросы. — Нарцисса слегка наклонила голову. — Ты права — это демонстрация. Но не той лжи, о которой ты думаешь. Я показываю, что вижу в тебе человека. Не врага. Не вещь. Человека.       — Зачем? — тихо спросила она. — Зачем вам это?       — Потому что однажды ты можешь стать матерью, — ответила Нарцисса, и в её голосе прозвучала непривычная мягкость. — И тогда ты поймёшь, на что готова пойти ради ребёнка. Даже если этот ребёнок… не тот, кого ты хотела бы видеть в своей жизни.       Гермиона опустила взгляд на тарелку, словно искала в остатках еды ответы на вопросы, которые боялась задать вслух.       — Вы не проигрываете войну, но жизнь, свою жизнь вы теряете. Вы такие богатые и величественные, но в этом новом мире даже вы испытываете страдания. В чём смысл? — её голос звучал ровно, почти бесстрастно, но в глазах плескалась горечь.       Она взяла чашку с чаем и отпила два глубоких глотка, обжигая язык и горло. Боль была нужна, чтобы не раствориться в той бездне, что разрасталась внутри.       — Теперь я знаю, для чего нужна вашему сыну. Я — его баланс, его подушка безопасности. Он мне всё твердил о душе, о том, какая же она у меня светлая… А всё потому, что свою душу он уничтожит в предстоящей поездке. За мой счёт он будет жить дальше, деля одну мою на пополам. Это так эгоистично. Так в вашем стиле.       Гермиона замолчала, глядя на пустую тарелку. Нижняя губа дрожала, но она не позволила себе разрыдаться. Не здесь. Не перед ней.       После того как она произнесла это вслух, пришло леденящее осознание: даже если бы она выбралась из этого ада, она всё равно продолжала бы чувствовать его. Связь, которую они создали — не просто магия Золотой нити. Это нечто глубже, темнее, необратимее.       Он и она — навсегда связаны.       Нарцисса медленно отложила салфетку. В её взгляде мелькнуло чтото неуловимое. Она знала, что такое быть привязанной к судьбе, которую не выбирала.       — Ты думаешь, это выбор Драко? — тихо спросила она, и в её голосе прозвучала непривычная усталость. — Думаешь, он хотел этого?       Гермиона резко подняла глаза, взгляд, он острый, как осколок льда.       — Нет, — произнесла она твёрдо. — Но знаю, что сейчас он впервые может спокойно поспать, ведь благодаря мне его тьма спряталась. А после Германии так же будет? — Она замолчала на миг, словно прислушиваясь к чемуто внутри себя, а потом покачала головой. — Не знаю, что там будет. Но мы оба погибнем.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неизбежные. Нарцисса не отвела взгляда, хотя в её глазах мелькнула тень страха.       — Ты говоришь так, будто уже смирилась, — тихо заметила она.       — Я не смирилась. Я вижу. — Гермиона сжала край скатерти, пальцы побелели. — Ваша семья умеет прятать чувства за маской благородства. А Драко вот научился прятать тьму за моей светимостью. Но ни маски, ни свет не спасут нас от того, что надвигается.       Она перевела взгляд на окно, где серое небо сливалось с заснеженным парком.       — Он думает, что я — его щит. Но щит ломают первым.       Нарцисса медленно поднялась, подошла к камину и остановилась, глядя на тусклые угли.       — Ты права. В этом мире слабые гибнут. Но ты… — она обернулась, и в её голосе прозвучало нечто новое, почти трепетное, — ты не слабая. Ты — огонь, который не гаснет даже под градом камней.       Гермиона усмехнулась, но в этой усмешке не было иронии, а только усталость.       — Огонь сгорает. Всегда.       — Но прежде он освещает путь другим. — Нарцисса вернулась к столу, села напротив, глядя прямо в глаза Гермионы. — Ты думаешь, Драко выбрал тебя случайно? Нет. Он почувствовал то, чего лишён сам. Ты не просто его баланс. Ты — его вызов. Его шанс не стать тем, кем его хотят видеть.       — Даже если так, — наконец произнесла она, — это не меняет сути. Мы связаны. Навсегда. И когда его тьма вернётся — а она вернётся, — она поглотит и меня.       — Или ты поглотишь её, — возразила Нарцисса.       — Я не хочу быть его спасением, — прошептала она. — Я хочу быть… собой.       — Тогда будь, — просто ответила Нарцисса. — И пусть он научится быть рядом с тобой. Не за счёт тебя. Вместе с тобой.       …       ..       .              Полумна Лавгуд всегда казалась существом из иного мира. Её взгляд, рассеянный и блаженный, видел то, что скрыто от остальных. Те, кто знал её, говорили: это особенная волшебница, у которой могло быть самое невообразимое будущее.       Ритуал у озера отнял у неё не молодость, а грядущее. Том Реддл насытился её юностью и исчез, оставив после себя лишь эхо тёмной магии.       Теперь Полумна опиралась на резную трость. В её новом облике не было ни тени уныния. Морщины испещрили лицо, волосы утратили былую яркость, однако глаза. Глаза! Её глаза светились всё тем же безмятежным светом — словно сквозь оболочку старости проступала прежняя, неизменная суть.       — Я не знаю как, но я верну твою молодость, — твёрдо сказала Гермиона. — Это несправедливо. Ты не должна…       — Глупости, — мягко перебила Полумна, и в её голосе не было ни обиды, ни горечи. — Будто в молодости есть чтото такое, чего нет в моём нынешнем положении.       Они сидели в фамильной библиотеке Малфоев. Величественном зале с высокими потолками, где пахло старой бумагой, воском и едва уловимо — лавандой, которую Нарцисса раскладывала между томами для защиты от моли. Тяжёлые дубовые стеллажи уходили ввысь, а лестницы на колёсиках тихо скрипели, когда Гермиона добиралась до верхних полок.       В руках у неё была новая маленькая красная сумочка, зачарованная леди Малфой. Казалось бы — пустяк, но в неё без труда помещались десятки фолиантов. Гермиона осторожно укладывала туда потрёпанные гримуары и пергаменты с заклятьями, сверяя списки с набросками собственных заметок.       Полумна сидела в глубоком кресле у окна, лучи зимнего солнца пронизывали её седые волосы, превращая их в полупрозрачный ореол. Она листала древний атлас магических течений, время от времени задумчиво касаясь иллюстраций кончиком пальца.       — Я проснулась вчера утром и поняла: моё тело изменилось, но я — всё та же, — произнесла она, не отрываясь от страниц. — Мои мысли, мои мечты. Я всё так же вижу то, чего не видят другие. И всё так же верю в то, во что другие не верят. А значит, я — это я, и никто другой, пусть в отражении новая картинка.       Она перевернула страницу, на которой мерцали схемы астральных коридоров.       — Мы тратим столько времени, боясь потерять то, что считаем важным. Молодость, красоту, статус… А потом вдруг понимаешь: всё это — лишь оболочка. Главное — оставаться собой. Даже если мир вокруг изменился. Даже если ты сама изменилась.       Гермиона замерла, держа в руках тяжёлый том по защитной алхимии. Она медленно повернулась к Полумне.       — Ты говоришь так, будто это просто. Но как… как не сломаться, когда всё рушится? Когда ты больше не та, кем была?       Полумна подняла глаза, и в их серебристой глубине не было ни тени сомнения.       — Потому что «та, кем была» — это не костюм, который можно потерять. Это свет внутри. Он же не гаснет. Он лишь меняет форму. Как вода: бывает льдом, бывает паром, но остаётся водой.       Она закрыла атлас и аккуратно положила его на столик рядом с чашкой травяного чая, над которой вился тонкий пар.       — Знаешь, когда я увидела своё новое лицо в зеркале, первой мыслью было: «Где я?» А второй — «А где она вообще была — та „я“, которую я считала собой?» И тогда я поняла: она всегда была здесь. В том, как я думаю. Как чувствую. Как верю в невидимых существ, которые танцуют вокруг нас прямо сейчас.       Гермиона невольно улыбнулась.       — Ты всегда видела мир иначе.       — А ты всегда пыталась его понять, — мягко парировала Полумна. — И в этом наша сила. Ты — тем, что не боишься искать ответы. Я — тем, что вижу вопросы там, где другие их не замечают.       Она встала, опираясь на трость, и подошла к Гермионе.       — Эти книги, — она кивнула на красную сумочку, — они помогут тебе найти способы защиты. Но помни: настоящая защита — это не только заклятия. Это то, что внутри вас обоих. Ваша воля. Ваше понимание. Ваша способность оставаться собой, даже когда мир пытается вас сломать.       — Спасибо, — тихо сказала она. — Не за советы. За то, что ты просто… есть. Такая, какая есть.       Гермиона сжала край сумочки. Внутри вороха пергаментов и кожаных переплётов таились ответы — или хотя бы намёки на них. Под предлогом спасения Малфоя она должна найти способ как спасти друзей, себя и магическую Англию.       — Я попробую с помощью нужных мне книг найти способ всё исправить, — тихо проговорила она, проводя пальцем по тиснёному корешку древнего гримуара. — Эта связь между мной и Малфоем просто невыносима, но благодаря ей мне разрешено быть в этой библиотеке. Нарцисса боится за своего сына настолько, что позволяет мне помочь.       Гермиона глубоко вздохнула, ощущая, как внутри разгорается упрямое пламя. Она открыла красную сумочку, достала пергамент и перо и начала составлять список: Источники о природе Золотой нити.?? Древние ритуалы разрыва магических связей. Способы защиты от тёмных контрактов. есть Упоминания о двойственной природе души в средневековой алхимии. Камни Камни душ. Легенды о жертвенности и перераспределении жизненной энергии. (как можно отобрать молодость???)       — Если связь основана на балансе света и тьмы, — пробормотала она, — значит, должен быть способ восстановить равновесие без жертвы.       Полумна подошла ближе, заглядывая в список.       — Ты же понимаешь, что теперь ты не одна в западне? Малфой теперь полностью от тебя зависит — даже больше, чем ты от него.       Гермиона невесело усмехнулась, перелистывая страницу гримуара.       — Да, но я ещё не знаю, как мне теперь жить с этим.       Полумна прищурилась, и в её глазах заплясали озорные искорки.       — Обычно в такой момент говорят: «Сердце подскажет». — Она сделала паузу, а потом выдала с совершенно серьёзным лицом: — Хотя, если твоё сердце вдруг начнёт давать советы по тёмной магии, лучше всётаки перепроверить по справочнику. Мало ли…       Гермиона невольно рассмеялась — коротко, но искренне.       — Спасибо, что напомнила. А то я уже начала подумывать устроить сеанс спиритического общения с моим внутренним голосом.       — О, это плохая идея, — покачала головой Полумна. — Внутренние голоса иногда путают инструкции. Один мой знакомый както последовал совету своего подсознания и вместо зелья от насморка сварил взрывчатую смесь.       — Полумна, ты невозможная! Как ты можешь шутить об этом?       — А как ещё? — просто ответила та. — Если не смеяться, придётся плакать. А плакать — это так непрактично: глаза опухают, тушь течёт, а книги от слёз портятся. — Она кивнула на стопку фолиантов. — Вот смотри: если бы я рыдала над каждым абзацем, который не понимаю, у меня уже была бы личная лагуна на месте библиотеки.       Гермиона вытерла невольные слёзы смеха и потянулась за новым томом.       — Знаешь, иногда мне кажется, что ты — единственное светлое пятно во всём этом мраке. А если возвращаться к теме с подсказками от самого сердце, то думаю оно не даст мне формулу антидота, — сухо ответила Гермиона.       — Зато оно подскажет, когда ты найдёшь то, что ищешь, — мягко возразила Полумна. — Как ты поняла, что Оборотное зелье готово? По цвету? По запаху? Или потому что внутри чтото сказало: «Вот оно».       Гермиона замерла, вспоминая тот день в заброшенной ванной, когда она впервые приготовила сложное зелье. Тогда действительно был момент — мимолетный, но безошибочный, — когда она знала.       — Ты права, — признала она. — Но сначала мне нужны факты. Доказательства. А потом… потом я доверюсь интуиции.       Она снова склонилась над книгами, листая страницы, сверяя цитаты, выписывая заметки. Полумна молча наблюдала, время от времени касаясь тростью пола — тихий ритм, словно отсчитывающий мгновения их хрупкой надежды.       За окном медленно опускались сумерки, но в библиотеке горел свет — не только от ламп, но и от неугасимого огня в глазах Гермионы. Она знала: гдето среди этих строк скрыт ключ. И она найдёт его. Не ради Малфоя. Не ради Нарциссы. Ради тех, кто ждёт её возвращения. Ради мира, который ещё можно спасти.