Рапсодия в стиле блюз

📀📀📀

      … Им не было скучно разговаривать или неудобно молчать друг с другом. Но иногда между ними повисали очень сложные вопросы, на которые не находилось ответов.       Например, вопросы о маме.       В ту осень, когда она уехала к подруге в Японию и не вернулась, было очень тяжело. Он был ещё маленький — всего-то семь лет, три из которых он прожил в квартире бабушки. Втроём им было спокойно, очень часто весело и интересно.       Гораздо позже он узнал, чего маме стоило жить отдельно от своего мужа, который отказывался дать ей развод.       Но в те редкие вечера, когда сюда приходил, вернее, вваливался его отец, мир становился грязным, гнусным, жутким. Несколько раз в год… Через месяц уже казалось, что ему всё приснилось. Но он боялся этих визитов. Как отец отыскивал именно то время, когда бабушка была на концерте или уходила в гости к своим очень интересным друзьям? Но когда это совпало во второй раз и бабушка, прийдя домой, застала дочь в слезах, она категорически заявила:       — Всё! Больше я вечером никуда не уйду! Он не посмеет прийти!       Но неделю за неделей ничего не происходило, никто не портил им уют и покой. Бабушка пробовала аккуратно ненадолго выходить погулять с подругой — и всё было спокойно. Потом ещё раз — опять порядок. Но через полгода слёзы дочери и её разбитая губа опять заставили бабушку тихо плакать и снова отказываться надолго от уходов по вечерам.       Бывший муж дочери, наверное, следил за старшей женщиной? Или как зверь чувствовал опасность и не нарывался на неё? Как бы то ни было, отец всегда появлялся тогда, когда в квартире были только мама с сыном.       Странное дело, но отец никогда не трогал мальчика. Всю свою злость он срывал на маме. Но если вначале малыш набычивался и терпел, исподлобья ужасно злым взглядом старался прожечь отца, то по ходу нарастания гнева и криков, он с трудом сдерживался, чтобы не разреветься, и бросался на этого высокого мужчину с кулаками. С кулачками. А очень сильный отец сгребал его в брыкающийся свёрток, забрасывал в ванную, туда же закидывал пару мягких игрушек и закрывал дверь с внешней стороны. И никак не получалось вырваться оттуда: приходилось орать, стучать, ругаться, но всё без толку. И тогда он слышал из-за двери приглушённые звуки мужского голоса, мамин плач, перемежавшийся с руганью отца. Эти вечера были странными и страшными…       Обычно он не помнил, как это заканчивалось и как наступала тишина, прерываемая лишь мамиными всхлипами. Каждый раз он пропускал этот момент в разгар своего бесплодного стремления вырваться из ванной. Детский мозг вытеснял травмирующее переживание из памяти, задвигая в тёмную глубину.       На самом деле отец быстро остывал, когда видел кровь. Он словно бы наслаждался долгой гневной прелюдией к этому главному блюду вечера: плачу своей жены, крикам сына из ванной и наконец — виду крови на красивом женском лице. В этот момент у него была совершенно жуткая маска из смеси удовольствия, удовлетворения и затухающего бешенства. Словно получая кровавую разрядку, он очень быстро терял свой запал и не видел смысла в дальнейших действиях. Перед уходом он неизменно хватал бывшую жену за волосы, заставляя её запрокинуть голову, и злобным шёпотом выдыхал ей в лицо: «С-сука». После чего со всей силы хлопал дверью бабушкиной квартиры.       Мама, дождавшись, когда это чудовище выпустит свой пар и уйдёт из их дома, как можно скорее добиралась до раковины на кухне и смывала кровь ледяной водой, чтобы сын не видел её овеществлённых страданий. Наспех поправляла волосы в хвосте, если одежда была порвана, то мигом меняла её и летела к сыну в ванную. Каждый раз она находила его в полусознательном состоянии, словно он спал и не спал. Она ласково приподнимала его с пола, целовала и шептала нежные слова, гладила его по голове и переносила в кровать. Сын вообще всегда очень быстро засыпал после волнений, так было и после приходов отца…       …Страдания матери! Их не передать никакими словами. Когда бабушка становилась прежде всего мамой, обнимала свою дочку и укачивала её в объятьях. Дочь тихо плакала и шептала: «Я убью его, я не смогу так больше, убью и освобожусь…». А бабушка целовала дочку в лоб, чтобы не сделать больно своей девочке. Не было в её жизни таких историй, чтобы помочь сейчас страдающей молодой и красивой женщине, которой не повезло влюбиться и родить ребёнка от жестокого тирана. Но у неё были многочисленные истории о терпении, о роли женщины, о традиции, о «милые бранятся — только тешатся»…       И при всех кристально-прекрасных качествах обеих женщин, они не были сильными. Правая ли, левая ли щека - какая разница? Её нужно подставить под удар судьбы, улыбнуться кротко и продолжить идти.       Когда дочка успокаивалась и лишь изредка тяжело вздыхала, бабушка переводила её в гостиную и включала музыку — в таком состоянии нужен был мягкий, деликатный Равель или бесконечно мелодичный Барбер… Дочь всегда была очень тонкой, нежной, чувствительной. До неприличия искренней и, наверное, наивной, оттого и с обострённым чувством справедливости. И то, что она сейчас выносила, было слишком несправедливо, неправильно и бессмысленно. А музыка — она ж вечная: она смоет страх перед будущим, она залечит рану, нанесённую сегодня, успокоит и даст силы верить в лучшее.       Сама бабушка смогла заниматься любимым делом лишь после смерти мужа. Нехорошо так говорить, но она испытала облегчение, когда это случилось. И тогда уже взрослая женщина смогла уговорить своих престарелых родителей помочь с обучением. Её успехи стали гордостью стариков, а маленькая милая внучка не приносила почти никаких хлопот — тихая, послушная, почтительная… Такой она и выросла.       Осенью, через месяц после семилетия своего сына, мама отпросилась на выходные к своей подруге в Японию. Молодые женщины несколько лет назад учились вместе в школе икэбаны, обеим тогда было по девятнадцать лет и они быстро сдружились. Как это часто бывает у артистичных и художественных натур — они почувствовали тягу друг к другу, а когда им выпало быть в паре и составить общую композицию, оказалось, что они на одной волне. «Чрезвычайно сложное задание», — так объяснил сенсэй, но девушки были настолько сонастроены друг с другом, что очень быстро и почти без слов поняли суть. И нежными, аккуратными, как бы порхающими движениями в четыре руки составили изящную композицию. Мастер очень похвалил обеих учениц, что склонились в почтительном поклоне. И после этого общего урока девушки стали очень близки.       Именно к этой подруге мама и засобиралась. Вместе с отгулами у неё накопилось аж пять дней. Это была возможность погулять по прекрасным осенним паркам Токио, наговориться вдоволь с подружкой, которая вышла замуж за японца и год назад родила хорошенькую девчушку.       — Поеду к твоей будущей невесте, буду её выгуливать в коляске, — мама весело чмокала сына в нос, целовала тёмные большие глазки, — а вы с бабушкой как раз отдохнёте от меня и соскучитесь.       — Не соскучимся, у нас не будет времени скучать. Мы ж пустимся во все тяжкие: будем каждый день утаптывать по ведру мороженного, заедать это картошкой-фри, — угрожала бабушка, — а потом на всю катушку будем врубать рапсодию Гершвина! Или Богемскую рапсодию — главное, чтоб громко. А когда на нас приедет посмотреть полиция, мы будем делать невинные лица и говорить, что скучаем по тебе, ха!       Он заливался смехом от таких перспектив и почти не волновался о мамином отъезде.       Кто ж мог знать, что так будет? Что утыкаясь в мамин живот, жмурясь от её поцелуев и махая рукой ей, уходящей к терминалу, он навсегда прощается с ней?       Когда мама не вернулась из Токио, а её телефон перестал отвечать, бабушка заволновалась. Она была очень удивлена, но у неё не оказалось телефона токийской подруги. Как так? Дочка была настолько надёжным и проверенным человеком, что матери не приходилось вылавливать её и искать, поэтому не было надобности в контактах с дочкиным окружением. Она сама звонила и предупреждала, чтоб не волновать маму, если задерживалась или планировала к кому-то пойти с ночёвкой. Девочка взрослая, умная, добрая. С ней всё будет хорошо.       А теперь молчание дочки и отсутствие каких-либо вестей от неё безумно напрягало, мать не находила себе места. Она подала заявление в полицию — безрезультатно. Объявления на ТV не дали ничего, в авиакомпании Токио был подан запрос — никаких данных об отлёте указанной особы не имелось. Только прилёт. Она в Японии? Международный поиск никто даже не собирался подключать: личность неизвестная, мало ли как она решила улизнуть от постылой жизни? Это было написано у инспектора полиции на лице, когда иссохшая от страданий женщина среднего достатка с мальчиком восьми-девяти лет истерично умоляла его отыскать её дочь.       Год, два, три… Никаких новостей. Бабушка и внук смирились с ситуацией и продолжили жить дальше. Наверное, это было невообразимо, но у бабушки появилось больше сил, чтобы поставить своего внука на ноги. Отец мальчика больше не появлялся — видимо, ему было неинтересно ходить в гости, если здесь не было объекта его ненависти.       Бабушке с внуком пришлось лишь поменять квартиру: она была чуть меньшей, но ближе к парку и к школе. И самое главное — это было новое место, в котором каждый уголок не напоминал бы матери о пропавшей дочке. Она не питала излишней сентиментальности к оставленным вещам. Наоборот, взяв себя в руки и осознав, насколько она нужна растущему мальчику в силах и в трезвом разуме, она отдала одежду дочери в благотворительную организацию, перестала бесконечно размышлять на эту тему, приняв и смирившись с тем, что принесла ей судьба. Человек, так много знающий об искусстве, понимает одно: мир даёт возможности и выбор. Она выбрала. И год за годом следовала своему выбору, поддерживая любовью и мудростью так стремительно взрослеющего внука.       ***       …Им нравилось ходить вместе за покупками. Это было так гармонично: практичная оптимистичная бабушка и он — широкоплечий, сильный, любящий её красивый парень. Её внук. Совсем не тяжело возить тележку по супермаркету и совсем чуть-чуть тяжело возвращаться с рюкзаком и пакетами, забитыми покупками, в руках. Предвкушая, как они разумно и логично по полочкам и ящикам будут раскладывать покупки в их небольшой кухне, они наслаждаются теплой осенней погодой и разговаривают, медленно идя через парк.       — Госпожа Чон! Госпожа Чон, это вы? — неожиданно пожилая женщина с очень морщинистым лицом и совершенно седыми редкими волосами заковыляла к ним навстречу с радиальной дорожки парка.        — О! Не верю своим глазам, госпожа Шин? Неужели! Как поживаете?       Дамы засыпали друг друга вежливыми вопросами — хоть они и не очень дружили, когда были соседями, но после переезда было очень приятно встретить человека из прошлой жизни.       — А ведь мы вас искали, госпожа Чон, а вы ж никому не оставили нового адреса.       — Зачем вы меня искали? — бабушка пошатнулась, и внук мгновенно подхватил её под руку, подперев грудью. — Что-то случилось?       — Ну почему же случилось? Вам пришло письмо из Японии около месяца назад, его вынули из почтового ящика новые жильцы из вашей бывшей квартиры (там уже третьи сменились), и вот когда вытащили и увидели, что оно для вас, стали искать, а вы-то…       — Где это письмо? — бабушка совершенно невежливо перебила мутный поток рассказа.       — А где ж ему быть? У консьержки оставили, чтобы когда вас нашли, сразу вам и передать, — госпожа Шин улыбнулась каждой своей морщинкой.       — Гук-и, мальчик мой, беги… — бабушка без сил опустилась на лавочку и постаралась успокоить дыхание. — Я здесь тебя подожду…       Чонгук оставил рядом с нею пакеты и помчался через парк и несколько кварталов к их бывшему дому за письмом. Он знал, от кого или о ком это письмо. Мама… Мама…

📀📀📀