Ненавистные рыцари ордена

      — Прекрасный день для того, чтобы зачистить пару лагерей хиличурлов, да? — Эмбер неспешно прогуливалась по тропинкам, ведущим через леса Монштадта, сжимая в руках своего неизменного сокомандника Барона Зайчика. На сегодняшнем обыденном патрулировании все было тихо и спокойно, почти как всегда. Но Эмбер глубоко в душе хотела, чтобы прямо сейчас эту кружевную идиллию разорвал чей-нибудь крик о помощи, и она бы помчалась всех спасать, выкинув из головы лишние мысли о завтрашнем задании от Ордена.       Но тишина была пронизана чем угодно, кроме мольб о помощи. Трескатней птиц на ветках, песнями ветров в высоте и что-то неуловимо звонкое иногда возносились сквозь кроны деревьев к небесам, откуда, частично скрытое за облаками, яркое солнце прогревало макушку Эмбер. Пахло влагой от вчерашнего дождя, яркими пихтовыми нотками и свободой. Свежесть звенела где-то за ушами, проникая теплым зноем в грудь.       Эмбер всегда шла бесшумно, не хотя ненароком спугнуть лесных животных или злодеев, кои зачастую норовились скрыться, услышав любые шаги. Скаут знала свою работу. Умела ее выполнять. И делала это безупречно.       Но сегодня мысли были заняты далеко не работой.       Остановившись на мгновение, чтобы поднять голову прямо к слепящему солнцу, Эмбер инстинктивно зажмурилась, глубоко вздохнула и сжала пальцы на Глазе Бога, ища там поддержки. Тот чуть нагрелся, внемля безмолвному обращению своего хозяина. Его тепло было ее маяком спокойствия в бушующем океане своих эмоций.       Сжечь проблему зачастую проще, чем утихомирить бурю, особенно если ты гордый носитель знака Пиро. Но Эмбер нельзя было выжечь свои мысли и эмоции своей же силой. И это очень больно давило тем уровнем осознания проблемы, когда ты уже давно попытался безрезультатно наотрицать все и теперь тебе только и остаётся, что принимать себя таким, какой ты есть.       Но эти мысли, о, Архонт, помилуй, были обжигающим клеймом для одинокой души Эмбер. И, несмотря на все внутренние препитии, скаут мастерски тушила пожары внутри себя, настолько, что была на все сто процентов уверена, что у Дилюка не может быть и мысли о том, что какая-то орденовская пигалица слишком долго иногда всматривается в его лицо, чтобы найти там для себя что-то. Или просто чтобы полюбоваться.       .его глаза были ее личным пожаром.       Трава слабо шелестела под ногами, воздух тянул откуда-то с востока слабый запах гари, который ни один обладатель Глаза Пиро не спутает ни с чем, а душа рвалась в полутемную таверну. Эмбер присела, поудобнее перехватила лук и сошла с тропы, чтобы разведать, откуда тянет костром.       И, если это — лагерь хиличурлов, она была бы очень рада. А лучше два и три.       Очень-очень рада.       — Мне не нужны сопровождающие от Ордена, — Дилюк злился и не скрывал раздражения. Ещё с утра к нему в кабинет зашли двое рыцарей Фавониус с подписанным Джинн документом о том, что ему выделили троих рыцарей в сопровождение до Ли Юэ. И вот уже минут сорок как он стоит перед временноисполняющей обязанности магистра и доказывает, что непрошенная помощь ему не нужна.       — Я выделю тебе троих из Ордена и это не обсуждается, — Джинн была непреклонна и старательно делала вид, что не видит искреннего возмущения представителя гордой фамилии. Она пыталась что-то писать в похрустывающий бумаге указа, но довольно безрезультатно.       — Я и мои люди в состоянии доставить эту партию без происшествий в Ли Юэ. Мне не нужны няньки. — Дилюк отвлекал ее намернно-ненамеренно. Вызывая у нее скорее улыбку, чем злость. Он с детства не любил, когда кто-то указывал ему, что делать. Но сейчас не та ситуация, чтобы отменить изданный указ.       — Нет никакого смысла опять спорить со мной, это указ Магистра, подписанный задолго до его ухода, — Джинн пожала плечами и отложила перо в чернильницу, поднимая глаза на Дилюка. — В любом случае, ты сейчас злишься вовсе не на рыцарей, а просто на ощущение «нянек». Не надо, смирись. Рыцарям опыт, тебе — мнимая защита.       Джинн отодвинула стул с лёгким скрипом, от которого Дилюк чуть сморщился, подошла к окну и, приоткрыв занавеску, внимательно всмотрелась в яркое небо.       — Погода прекрасна, правда? — как многое она отдала бы, что оказаться сейчас среди полей Монштадта. Но ещё большее Джинн отдала, чтобы сейчас быть в этом кабинете.       — Не отходи от темы, пожалуйста. Мне не нравятся такие самоволки, и, ты знаешь, я не доверяю рыцарям и их решениям, — Дилюк прислонился спиной к книжному шкафу, сложив руки на груди.       — Моим придется поверить.       В кабинете сильно пахло нагретой солнцем древесиной, воском, горьковатыми чернилами и чьим-то упрямством. В образовавшейся паузе в разговоре слышны были лишь часы на столе. Они не первый раз беседовали на эту тему, и каждый раз лишь для проформы, чем для настоящего спора.       Джинн отошла от окна и повернулась к мужчине:       — Не упрямся, старший. Ты их даже не заметишь, а я не буду краснеть, если с тобой что-то случится.       Сквозь кружевные занавески солнце рисовало светом кружева по темно-дубовому полу.       Красиво и тепло.       — Со мной ничего не случится, — Дилюк дёрнул недовольно головой, сжав ладони крепче.       — С тобой-то да, а твои люди? Представь, как ты будешь себя ненавидеть, не успей спасти во время налета разбойников хотя бы одного? — Джинн давно знает сводного брата Кэйи и своего старого друга. Достаточно давно, чтобы понимать, что она сможет опять его убедить.       На ее вопрос Дилюк смолчал.       — Я поставлю тех, кого ты не заметишь. Обещаю.       — Я соглашусь лишь из уважения к тебе и твоему упрямству, — Дилюк усмехнулся тихо, после чего оттолкнулся спиной от шкафа и сделал шаг в сторону двери в коридор: — Поставишь Кэйю — я забуду, что мы знакомы.       Джинн рассмеялась, садясь обратно за стол.       — Обещаю, никого из кавалерии не будет.       — Верю на слово. Береги себя.       — Ты тоже.              Всего три рыцаря. Это немного. Поставить их в конце вереницы обозов и забыть на две недели пути, что там есть кто-то из официальных защитников Монштадта.       План был прост, как желание Дионы создать самый отвратительный напиток. Надёжный, в своей идее. В исполнении же, как и у милой девочки с ушками, что-то явно пошло очень не так.       И в тот момент, когда после одного из налетов разбойников в ночной и звенящей тишине холодного и недружелюбного леса Ли Юэ Дилюк вероломно поцеловал опешевшую Эмбер, сгорая от внутреннего пожара, он даже представить не мог, что делать дальше.       Как потянулся к ней, где-то в глубине души мечтая, чтобы оттолкнула с силой сразу или наоборот — потянулась навстречу. Как мягко коснулся ее губ, прижимаясь ближе и чувствуя ее дыхание. Как позволил себе углубить поцелуй, прикрывая глаза и падая куда-то в страшную тьму сердца.       Потому что от того, как неспешно, но искренне она ему на тот поцелуй ответила, в душе его поселились только миллион чертят, раздирающих сердце на глубокомысленные думы о его взаимном безумии. Или не взаимном? Или она просто испугалась его напора. Или ей просто было интересно. Или кто вообще целовал Дилюка, будет что подругам рассказать. Или? Или. Или…              Но это все будет лишь через полторы недели самого сложного маршрута в его жизни. Потому что кто бы мог подумать, что скаут, в понимании Джинн, это тоже рыцарь. И его тоже можно поставить в отряд сопровождения.       И никакие доводы души, что Эмбер бесшумная охотница и разведчик, что она может идти сзади и не попадаться на глаза, что он может не смотреть на нее — не помогали, ведь Дилюк честнее всех знал, что не может.       Что он не смотреть не может. Не теряться в мыслях, разговаривая с проводником, когда она идёт впереди, чертовски бессознательно сексуально покачивая бедрами. Не спотыкаться на ровном месте, если Эмбер впереди наклонилась рассмотреть что-то снизу.       И эти мысли. Все полторы недели. Эти мысли тяжелее и липче самого сладкого меда. Они проникали в голову и склеивали все адекватные желания во что-то сладкое и неловкое.       Желание идти рядом. Спросить, что привлекло ее внимание, раз она сложила пальцы козырьком у лба, всматриваясь куда-то в красоты Ли Юэ. Узнать, впервые ли она за пределами Монштадта. Подхватить на ладони, когда она на мгновение остановилась, растереть усталые икры.       Дилюк ловил в себе все эти мысли влюбленного мальчишки и прятал глубже, чтобы ни в коем случае не показаться назойливым извращенцем. Выполнял свою работу. Раздавал указания, координировал путь и время привалов, выводил и искал точки остановки, распределял запасы и занимался всеми теми задачами, за которые был обязан отвечать.       Отвлекался на что угодно, лишь бы не падать в окисляющие сердце мысли о том, как до одури приятно было бы прямо сейчас, у этого костра, прижать Эмбер к своей груди. В его коротких видениях она откидывалась спиной на него, прикрывала глаза и медленно поглаживала пальцами бедро, на котором держала ладонь.       Мысли о том, что можно делать дальше горячего костра, ближе к палаткам, темноте и одиночестве, были во сто крат обжигающе пламени. Поэтому Дилюк отходил вдаль от лагеря, по много минут стоя у лошадей или вливаясь в разговор сопутчиков, так же отошедших, чтобы не мешать тем, кто уже ушел спать. Отвлекался, пытаясь выгнать образ Эмбер, освящённый ярким и горячим светом костра. Чтобы не думать, как до спазмов в животе бы завораживающе выглядели эти пламенные блики на ее оголённых плечах. Как отражались бы озорные искры в ее глазах, смотрящих на него.       Об этом всем думать было нельзя. Неправильно.       Сладко возбуждающе.       Жарко сжигающе.       Дорога до Ли Юэ занимала около шести дней плюс два дня на решение вопросов бумаг и договоров. Со страной контрактов вести дела было приятно и прибыльно. Поэтому на крупные поставки Дилюк ездил лично — согласовывать с клиентами следующие даты и подписывать договора.       Контракт — это сухой язык дела. От сердца и души там нет ничего, чтобы могло всколыхнуть его спокойствие.       Поэтому, когда в последний вечер в Ли Юэ, возвращаясь в их гостиницу, Дилюк встретил Эмбер, сидящую на пристани, то не смог подойти. Она сидела прямо у края дощетчатого настила, одно колено поджав под себя и всматриваясь куда-то в далёкую морскую гладь.             Соленый ветер слабо играл с ее коротким прядями у лица. Выражения его Дилюк не видел, лишь часть щеки и ухо. Но он был уверен, что она не улыбалась. Наверно, и не грустила.       А впереди, у горизонта, солнце, по всем законам, уходило на покой, окрашивая небо в пронзительно пурпурные оттенки. Эмбер сидела в них, там, на причале, как темная фигура задумчивого одиночества. Слабо качала свободной ногой, не касаясь воды, и смотрела вперёд, не отвлекаясь ни на что.       И Дилюк ненавидел себя за то, что не может подойти и молча сесть рядом. Хотя уверен был на все сто, что будь ситуация обратной, Эмбер бы подошла, не раздумывая. Просто к доброму приятелю. Может быть даже и без слов. Чтобы посидеть молча рядом. Не видя в этом никаких намеков, как бы это можно было воспринять неправильно.       Обязательно бы спросила тихо разрешение, обязательно бы получилась согласие. И они бы сидели под этим ярким солнцем на деревянном и теплом настиле молча, каждый в мыслях о своем.       Но у Дилюка раздумий в этой ситуации было больше, чем надо. Настолько много, что все, что он мог, это отступить назад, до небольшого бортика у стен города, и сесть там. Чтобы через площадь, торговцев, спешащих людей и всю пристань, тихо наблюдать за худой фигуркой над водой.       Думать словами в тот момент было излишне. Он где-то на краю сознания слышал разговоры рядом, перекрикивания птиц и шум волос, а в его мыслях, где-то на краю совести, стояли яркие и недосягаемые картины. Как он подходит к Эмбер сзади и ловит пряди у ее лица, с которыми играется ветер, заправляет ей их за ухо, сильнее влюбляясь в те облески заката, что отражаются в ее широко распахнутых глазах. Протягивается к искренней улыбке, ощущая шелк кожи щеки, и позволяет себе на мгновение задержать там ладонь. А потом просто садится рядом, переплетая пальцы ее свободной руки со своими. И смотрит. Туда. Вперёд, где солнце целует горизонт в прощальных красках.       Но под ладонями лишь нагретый за день камень, а перед глазами одинокая фигура Эмбер. Ветер все так же слабо колышет ее волосы, вплетая в них соленый воздух, споры моряков и неуловимую историю города камня.       Дилюк сидел там ровно до того момента, когда Эмбер двинулась, разминая затёкшие руки и ноги. Не смог оторвать взгляд, когда она слабо выгнулась в спине, облокотившись двумя руками позади, но ушел, не став подсматривать более и так недозволенного.       В тот момент он жалел лишь об одном.       Что закат — это так недолговечно.       Эмбер думала так же.       Ведь его глаза были того же оттенка, что и небо с морем вокруг нее.