Ненавистные рыцари ордена

      Пахло усталостью. Тяжёлым амбре от запряженных повозок, долго идущих людей и лошадей, горячей землёй под ногами и разогретой кожей лёгких доспех на сопровождающих. Было жарковато и сухо. Теплый воздух проникал в кровь словно сразу с песком, прокалывая вены изнутри. Вечернее солнце Ли Юэ медленно клонилось к горизонту, предвещая необходимую ночную прохладу. Ночи ждали все.       Дилюк шел легко. Под ногами мягко хрустели мелкие камни протоптанной торговой дороги, на фоне тихо переговаривались о чем-то своем такие же уставшие рыцари ордена, а ветер терялся в распущенных волосах Эмбер, бодро шагающей за две повозки впереди.       Дилюк видел, как она смеялась. Почти слышал ее звонкий смех. Почти. Немного завидовал. Ведь Эмбер так беззаботно общалась с извозчиком на телеге, как с ним примерно никогда.       Он чуть сжал ладонь в перчатке, на мгновение осознав, как в ней влажно от духоты дневной дороги, но задуматься о том, стоит ли её снять, не успел.       Фляга с криоинфузией с дальних кустов спереди полетела в первую лошадь в веренице, сковав ту. На секунду стало тихо, высоко заржало лишь испуганное животное. А потом воздух взорвался криками.       Испуганно-взволнованные люди, удерживающие поводья впряженных лошадей, и собранные бойцы защиты, максимально сосредоточенные и за мгновение выхватившие свое оружие.       Рыцари с людьми Дилюка вставали в защитное и обговоренное построение вокруг спешно скатываемых в центр телег. Почти молча, только громкий голос Дилюка контролировал всю ситуацию.       Разбойников было много. Пусть плохо вооруженных, грязных и необученных бою юнцов, но много. И каждый случайным взмахом своего ножа нес такую же случайную, но смертельную опасность.       Они громко кричали, бросались бездумно вперёд, закидывали издалека флягами с инфузиями, целясь в беззащитных кучеров, и все время словно чего-то ждали.       И Дилюк знал чего. Те ждали более опытных и сильных. Ждали когда защита из рыцарей и наемников у каравана устанет, чтобы атаковать с большей силой и подошедшими опытными бойцами. Это знал каждый, а потому первостепенной задачей было методичное выведение противника из строя с учётом нарастающих потерь.       Мир сузился. Не было ни деревьев, ни сухого солнца, ни затихших птиц на ветках. Был только изнуряющий бой с теми, кто хотел простой наживы любыми путями.       Дилюк отдавал короткие указы, отбиваясь сразу от двоих неумелых бойцов с кинжалами. Он старался минимально использовать свой Глаз Бога. Любое случайное пламя могло вызвать пожар и большие потери.       У ребра звякнул металл, встречаясь с блоком от его двуручника, а секундой позже прямо в плечо нападающему прилетела горящая стрела. Запахло паленой одеждой и горящей кожей. На одного нападающего точно стало меньше. Не умрет, но драться не сможет.       Повсюду был громкий хаос. Крики, приказы, лязг метала, взрывы стеклянных бутылей и ржание лошадей. Было громко. Но сердце билось так ровно, словно заведённый часы.       Отсчитывало уверенные удары в ладони, отражая вражеские кривые выпады оружием, отбивало ритм в плечи, выводящие очередную серию ударов тупой стороной меча. Считало мгновения в размеренном дыхании.       Это не первая стычка за эту поездку, но крупнее в несколько раз, чем все предыдущие вместе взятые.       Сбоку кто-то вскрикнул с досадой, и Дилюк краем глаза заметил характерное движение рыцаря, чтобы сжать ладонью рассеченное плечо.       Пропустил удар, порез неглубокий, ничего страшного.       Мимо пролетела очередная стрела, вонзилась нападавшему в бедро. Тот закричал от боли, рухнул на бок, прижимая к себе поврежденную конечность. Дилюк перехватил свою Погибель, чувствуя, как та рвется до настоящей бойни. До крови. До мяса с хрустом костей.       Ряды разбойников рядели, но с каждым разом среди нападавших становилось все больше опытных и уверенных бойцов.       Кто-то попытался силой прорваться к одной из телег. Нападающий повалил на землю одного из рыцарей Фавония, и Дилюк услышал ничего хорошего не предвещающий чавкающий звук вынимаемого из плоти оружия.       Ниже ребер, крови будет много, если сразу помочь — оклеймается.       Но надо было что-то с этой непрекращающейся осадой делать. Применить в полную силу Глаз было опасно для всех сопровождающих, последнее, чего хотел Дилюк, это стать причиной десятка обожженых тел. Надо было отойти дальше. Заманить глубже нападающих.       Короткий приказ ближайшим бойцам. Быстро сомкнувшийся за ним ряд, а Дилюк уже рванулся в сторону ближайшего врага, понимая, что сейчас нужна провокация. Отвлечь от ослабевшего стороя защиты врага любым маневром. А лучше грязью, которую нужно сотворить своими руками.       Разбойник так кричал, скорее всего, впервые в жизни. И в последний. Дилюк сломал ему руку одним сильным ударом Погибели в корпус, от которого тот пытался защититься. На этот раз удар был не тупой стороной меча. Как того давно ждало лезвие. И этот хруст кости было слышно. Громче, чем сердце в собственном горле.       Погибель восторженно вздрогнула, почувствов кровь и слабость врага.       С силой пнув кричащего в корпус, Дилюк, не пытаясь думать, повалил его следующим ударом на землю и вонзил оружие тому в живот. Жадно чавкнула плоть. Мягкая и очень беззащитная.       Разбойник кричал так, что все ближайшие враги вздрогнули, оборачиваясь. Дилюк ухмыльнулся, с силой вытаскивая оружие из поверженного врага.       Теперь нужно отвести всех, кто пойдет с ним расправляться, и вывести из строя одним ударом.       Погибель в руках пульсировала в такт биению крови в ладонях.       Пахло кровью. Пахло криками и болью. Воняло.       Их было много. Тех, кто решил расправиться с Дилюком за один раз всем скопом. На оружии закипала лава. Он ждал, когда можно одним ударом решить эту битву. Глаз Бога пульсировал от силы того желания, с которым его носитель взывал к нему. Выдавал огонь в вены, поджигал дыхание и сжимал виски в пламенную корону желания битвы.       Дилюк не видел лица того, кто первым достал его в этой бойне. Не запомнил того, кто воткнул ему куда-то в бедро кинжал. Неглубоко, просто сил не хватило.       Обработать, перевязать, заживёт.       Но видел, как взорвался глаз у этого человека прямо перед его лицом, от вылетевшей в него стрелы из-за спины. Та пылала цветом его битвы.       Эмбер оказалась прямо позади, в паре шагов. Собранная, твердо стоящая, крепко держащая свою натянутую тетеву со следующей стрелой.       И, Дилюк был готов поклясться, злая до ужаса.       Он отвлекся лишь на мгновение, чтобы увидеть ее позади, на ещё одно лишнее мгновение зацепиться взглядом за кровь на ее щеке и вернуться обратно в стойку.       Надеясь, что она не Эмбер.       Руки уже ныли, как и вспоротое бедро, но Дилюк это понимал лишь головой, пока тело же пребывало в адреналинной эйфории. Вокруг все горело и мерзко пахло паленым. Были слышны лишь крики, рваные стоны боли и треск огня, расходящийся по листьям ближайших кустов.       Дилюк слышал и знал, что позади, у остальных, все в порядке. Там звуков металла почти не было, как и животные подуспокоились.       Лишь тут надо было ещё закончить. Осталось немного.       Чуть-чуть.       Дилюк даже не морщился. Чуть сжал губы, крепче перехватил в руках флягу с водой, стал глубже дышать, но вслух ни слова не сказал. Если он и думал когда-то о том, как тонкие пальцы Эмбер однажды будут касаться его бедер, то точно не так, как сейчас. Когда эти руки уверенно и крепко бинтовали его рваный порез после безжалостной обработки края раны алкоголем. Как они без лишней нежности четко фиксировали слои ткани.       Но даже так. Даже в этой чертовой ситуации. Видеть, как она склоняется над ним, было захватывающе настолько, что Дилюк откинулся спиной назад, запрокинув голову на темный потолок палатки.       Всех живых разбойников передали в ближайший пост миллелитов. Большая часть людей Дилюка не пострадала. Но ранений было много. И мелких, и покрупнее. Да два особо крупных: пробитый торс одного из рыцарей ордена требовал либо лекаря, либо кого-то с Глазом Бога и способностями к лечению, да тяжело сломанная в плече рука с проявившимся воспалением у одного из наемников Дилюка. Жить будут.       Лекарственных средств хватало. Пусть и тяжело, и неприятно, но каждый зализывал раны. Кто-то сам, кто-то помогал другим, но сегодня у костра почти никого не было.       В лагере была тишина, каждому было, что обдумать. Либо просто отоспаться.       Эмбер зашла в палатку Дилюка без какого либо приглашения. В одной руке у нее была бутыль с алкоголем, а в другой бинты и заживляющая мазь. Она была непреклонна. Сама заставила его стянуть штаны, сама обмыла, обработала, обмазала и забинтовала ранение.       Спросила, надо ли зашивать. Он отказался.       Дилюк не знал, что может сказать и зачем. Хотел поблагодарить за помощь; уточнить, что он все может сделать сам; спросить, как она сама и нигде ли не поранилась; ещё раз поблагодарить за помощь во время сражения.       А мог только через полуприкрытые глаза смотреть на ее уверенные движения руками, пока она рвала бинты и проверяла фиксацию повязки. Смотреть и думать, как часто она сама себя бинтует, пока никто об этом не знает.       Нога, конечно же, болела, но это была такая мелочь, по сравнению с тем, как ему хотелось убрать ее руки от своей ноги, потянуть их на себя, чтобы она подняла все это время опущенную голову, и посмотреть в глаза, пытаясь найти в них причину этой заботы. А Эмбер глаза не поднимала. Сосредоточенно бинтовала ногу, стараясь лишний раз не прикасаться к мягкой коже, чтобы не позволять себе ненужных движений.       — Это было глупо.       Дилюк молчал, ожидая продолжения ее фразы.       — Зачем Вы пошли в одиночку? Мы бы и так справились, — Эмбер затягивала последний слой. Ее руки не дрожали. Голос был ровный. Тихий очень, но слышимый, будто в безветренном поле.              — Я не буду благодарить Вас за это, — она с силой дернула часть бинта, разрывая надвое. Он характерно хрустнул, расходясь пополам под ее пальцами. В комнате сильно пахло алкоголем и лечебной мазью, а Дилюк все ещё не знал, что сказать. Но говорить, судя по всему, надо было.       — Я не хотел навредить союзникам своим взрывом стихии, — Дилюк не был уверен, зачем оправдывается. Он продолжал смотреть на руки Эмбер, неожиданно поняв, что редко когда их видит без перчаток, а у нее на самом деле такие тонкие и аккуратные пальцы.       Эмбер делала не тугой узел повязки, фиксируя потом ее края. Официально перевязка была закончена, но желания убирать руки с его бедра не было.       — Это было безответственно. А если бы с Вами что-то случилось? — а ещё было страшновато поднимать глаза. У Дилюка большая палатка, там отлично умещался походный стол, с которого освещали темноту две крупные свечи. Эмбер не хотела потеряться в чужих глазах, в которых увидит отражение теплого пламени.       Это было бы в высшей степени неловко.       — То мой заместитель бы действовал по имеющейся у него директиве. Довел бы всех до Монштадта, отчитался бы о моей гибели, передал бы винокурню по моему завещанию и ничего бы особо не поменялось.       — Поменялось! — Эмбер тряхнуло от того, как спокойно Дилюк говорил об этом. Совершенно без непринятия, словно давно и уверенно раздумывал о таком варианте. — Ещё как бы все поменялось!       — Что, например? — Дилюк подался вперёд, не обращая внимания на ноющую боль в бедре.       — Ваша таверна.       — Алкоголь наливать не сложно, управление — это просто бумажки, а вечерним барменом может быть любой, — он медленно переложил руку с подлокотника стула на свое бедро. Рядом с расслабленной рукой Эмбер.       — А как же Полночный Герой? — это вызвало у Дилюка лёгкий смешок. А Эмбер ощущала нарастающий ком в горле. С каждой секундой мысли, что бы без него поменялось, рвали голову на части от неостановимой лавины вариантов. А что если бы нож не в ногу, а в горло.       — Героев много. Монштадт справится, — Дилюк чувствовал, как воздух в комнате густеет. Как горячи ее пальцы, неосознанно сжавшиеся на его оголенном бедре. Как она стала неровно дышать. Рвано.       — А как же Кли?       — Вокруг нее много прекрасных взрослых. Я далеко не в их списке. Она ребенок, быстро перестанет грустить, — Дилюк поймал ее пальцы, накрыв их своей ладонью. Эмбер не среагировала, поглощённая в свои мысли.       Она стояла на коленях на полу, желая прижаться лицом к его теплой коже, чтобы окончательно снять с себя эти навеянные сознанием образы того, как она не успевает прийти ему на помощь. Как промахивается стрелой и та летит ему в затылок. Как он на мгновение теряет свои восхитительные навыки боя и ловит кинжал куда-то в сердце.       — А как же я? — минуту Дилюк думал, что ослышался. Но Эмбер молчала, ожидая ответа. Лишь сжала пальцы на его руке сильнее.       — А что, ты? — он попытался перевести в шутку. — Грустно терять товарища, но…       — Не товарища! — Эмбер вскинула голову, а Дилюк потерял мысль, которую хотел сказать.       Эмбер плакала. Полностью беззвучно, двумя крупными слезами по изгибу щеки. От страха плакала. Сжимала его ладонь своей и правда боялась, что будет с ней, если он умрет.       — Что же поменяется у тебя, если я умру? — а Дилюк не понимал. Он склонился ниже, протянул вторую руку, чтобы помочь ей встать и разговаривать на одном уровне глаз.       — Все. — Эмбер смотрела в его напряжённые и немного встревоженные рубиновые глаза, на дне которых ярким пламенем отражались две теплые свечи на столе. Смотрела и не могла насмотреться. Держала его обжигающую руку своей. Чуть шершавую, в мозолях от тяжёлого меча, но такую теплую, что в нее хотелось спрятаться, чтобы согреться. Смотрела прямо на него, видя в его встревоженном лице, что она бы потеряла почти всю жизнь.       Сложное и такое томное тепло в животе, когда он коротко улыбается во время их разговоров в таверне. Лёгкое и окрыляющие полностью ощущение гордости и нежности к человеку, о чьем очередном героическом поступке шепчутся горожане. Эти короткие, но волнующие моменты подсматривания за его тренировками, когда Кли сама увлечена своими бомбочками, а Дилюк коротко стирает капли пота с затылка, закатывает рукава повыше, снимает куртку и подвязывают волосы в высокий хвост. Потеряет целые ночи в мечтах и планах, в стыдливых фантазиях и коротких сладких иллюзиях, что вот завтра она вся такая крутая пройдется мимо него и он весь такой влюбится.       Она потеряет его. Его запах, который всегда проникает под кожу и въедается уверенностью в сердце. Его голос, от которого мурашки по коже, особенно когда он говорит что-то полушепотом, чтобы Кли не услышала. Его руки, иногда обжигающие в своей поддержке и тепле. Его самого, дающего ей образ человека, ради которого она готова и дальше защищать город и свое имя.       — Не знаешь, что и сказать? — Дилюк грустно улыбнулся, помогая ей встать. Ее молчание он явно понял совсем иначе.       — Не знаю, что из всего этого я могу сказать, — Эмбер не чувствовала своих слез, медленно вставая с колен, но не разрывая зрительного контакта. Она бы хотела просто вскрыть свою голову, чтобы Дилюк сам все понял и ей не надо было сейчас объяснять этот разговор, который она сама же и начала.       — Думаю, тебе просто страшно, что кто-то мог умереть. Не накручивай себя, — Дилюк видел, как она сейчас прекрасна. Плачет от одной мысли, что он может умереть. От этого сердце заходилось в вальсе. Он сам бы никогда на эту тему не плакал. Никто бы не плакал. Как он думал до этого момента.       Но она искренне боялась. Сжимала его ладонь, всматривалась в глаза, пытаясь там что-то для себя увидеть, неглубоко дышала и настолько растерялась с мыслями, что никак не могла начать что-то отвечать.       — Нет. Нет-нет-нет, — он не понимал, а Эмбер не знала, как объяснить. Хотелось досадливо топать ногами.       Она подалась вперёд, протянула руку и, ни на мгновение не дрогнув, приложила ладонь к его щеке, приподнимая его голову к себе. Склонилась ниже, чтобы он однозначно услышал и почти с мольбой продолжила.       — Никогда не говорите, что Ваша смерть ничего не поменяет. Не говорите вообще, что можете умереть.       — Почему? — Дилюк был заворожен. Следить за ее потерянностью, чувствовать быстрое сердцебиение в ее ладони и путать со своим, вдыхать тяжёлый запах алкоголя, растопленного воска свеч и такого родного слабого запаха самой Эмбер — все это будоражило. Он не хотел, но не мог остановить себя в попытках найти то, почему она так упорствует.       Ее ресницы так прекрасны.       На них замерли маленькие капли слез. Он протянул руку, стирая те влажные дорожки, что так ярко блистали от свеч.       Ее щека мягче легчайшего шелка. Нежная и такая прекрасная.       Эмбер слабо вздрогнула от прикосновения, словно от чего-то очнулась, но не отстранилась, прислушиваясь к себе. А Дилюк уже потерялся. Он нежно стирал влагу с ее скул, оглаживая большим пальцем мягкую кожу, и навсегда пытался сохранить этот момент в своей памяти.       — Потому что Вы очень важны для меня, — Эмбер прошептала это тихо-тихо. Словно не желая, чтобы это кто-то услышал. Не зная, куда себя деть от нервов. Не понимая, что сделать дальше. Отойти, и тогда он уберет руки, или подойти ближе, но тогда она уж точно нарушит все его личные границы. Хотя что есть нарушение, если не сейчас?       И Дилюк не выдержал. Правда пытался себя как-то контролировать. Думать там о чем-то другом. Но когда она это произнесла…       Как мелко задрожали ее губы к середине фразы, как она заморгала, сдерживая слезы, и мягко прильнула в ответ к его ладони лёгким наклоном головы. Это все было сильнее, чем его пресловутая выдержка.       Он второй рукой потянулся к ладони Эмбер у себя на лице, взял ее, мягко разворачивая к себе тыльной стороной, и нежно коснулся ту губами. Он неспешно целовал эти тонкие и дрожащие пальцы, слыша, как сорвалось дыхание Эмбер. Как она неровно и часто задышала. Но руку не убрала.       — Такие фразы очень опасно говорить вслух, Эмбер, — Дилюк говорил шепотом, но говорил смотря в ее широко раскрытые глаза. — Я ведь могу понимать их так, как мне угодно.       Он потянул ее ладонь на себя, вынуждая ту податься вперед. И Эмбер послушалась. Оперлась коленом рядом с его бедром и наклонилась ниже, чувствуя, как ладонь с ее щеки скользит ей на затылок, наклоняя ещё ниже.       Дилюк целовал ее.       Нежно. Едва касаясь. Горячими и чуть суховатыми губами. Прямо в её, неверяще приоткрытые.       Чувствовала каждой своей дрожащей клеточкой его горячую руку, которая прижала ее ближе, как он немного наклонил голову. Как ее мир взорвался на яркие осколки от того, что он углубил поцелуй.       Эмбер отвечала так, как не умела, но очень старалась. Ей не хватало дыхания. Было жарко, великие архонты, как безумно было жарко. Дилюк касался ее языка так нежно, но так влажно, что внутри — какие там бабочки — взрывались бомбочки Кли. Тянуло всеми органами. Она не знала куда деть руки, в итоге сложила их куда-то ему на плечи.       Все тело было лишнее совершенно. Неуместное, неловкое, не свое какое-то.       С закрытыми глазами мир свелся к тому самому поцелую, который сочился сладким медом и продолжался словно вечно. В какой-то момент Эмбер не смогла. Просто не хватило дыхания. Она на мгновение отстранилась, пытаясь отдышаться и вновь открыть глаза, как почувствовала слабый укус в нижнюю губу. Дилюк продолжал целовать ее. Мягко коснулся ее подбородка, поднялся серией невесомых касаний к краю губ, а после этого уронил голову ей в плечо.       — Иди. Я…       А Эмбер больше говорить ничего и не надо было. Сердце стучало везде, в самом горле, громче мыслей. Ярче жизни. Губы ныли немного, но так ярко помнили все прикосновения. На затылке было все ещё тепло от его ладони.       Эмбер выбежала из палатки быстрее, чем начала думать. Чем что-то ответила Дилюку. Чем посмотрела на него. Бежала и бежала куда-то в лес, зная, что кричать нельзя.       А так до одури хотелось. Хотелось и плакать, и смеяться, и кричать. И все это так, чтобы не хватало дыхания. Чтобы стало легче от каждой эмоции внутри.       От той бури. Урагана.       Яркой прохладой воздух забрался под самую одежду, остужая тело и разум. Укольнул холодом о едва влажные щеки. Взял в кольцо прохлады, помогая успокоится.       А сердце.       О чёртово сердце. Стучало так.       Громко.