Потерянные во мгле

      Зал пустеет в мгновение ока. Волан-де-Морт черным вихрем покидает трон, а маглорожденная девчонка поспешно уводит Драко, буквально взвалив его на себя.       Как громом пораженная Нарцисса застывает на мраморном постаменте, не в силах сдвинуться с места. Она сама обратилась в каменную статую, с высоты смотря на бездыханное тело, и лишь одна мысль бьется в ее голове, тараном проламывая ментальные стены: «Я убила своего мужа».       Люциус! Это я виновата в твоей смерти.       Я должна была поговорить с тобой лично: предупредить, объяснить, сделать хоть что-то. Но не нашла в себе ни сил, ни смелости, ни желания. И вот, тебя больше нет.       Предпочла спрятаться под предлогом организации приема – пустила отношения с мужем на самотек и поплатилась.       Трусиха и предательница.       Чувства вины и стыда сдавливают грудную клетку, мешая полноценно дышать.       Я выбрала сына.       Сначала Драко – ради его безопасности я отдалась Лорду. А потом Аспида – теперь он моя жизнь.       И, вернись мы в прошлое, я бы повторила все снова.       Сердце матери бьется за детей своих. И нет никого важнее.       Она медленно спускается с постамента, как во сне, подходя к бездыханному трупу, и припадает на колени. Некогда красивое лицо ее мужа постарело и выцвело, осунулось и обрюзгло, под глазами надулись мешки, выдавая в нем пьющего человека. Безжизненный взгляд устремлен вверх.       Когда ты успел так опуститься?       Первый красавец, наследник чистокровной династии Малфоев – самый завидный жених магической Британии. Ровесницы люто ей завидовали. Их с Люциусом свадьба взорвала волшебное сообщество, как если бы это была помолвка магловского принца Уэльского с леди Дианой.       Малфои и Блэки договорились о браке между детьми, когда те еще не понимали сути вопроса. Аристократический обычай, к счастью, теперь уходящий в прошлое. Она всегда знала, кто станет ее мужем, и привыкла к этой мысли с пеленок. Молодые люди поддерживали платонические отношения, как того требовал этикет. Когда пришло время, Нарцисса была готова. Она не представляла себе, что может быть как-то иначе, не позволяла другим юношам за собой ухаживать, не мечтала об иной судьбе. Она выполняла долг.       Должное свершилось, и их союз укрепил богатство и влияние обеих династий. Родители были довольны. Была ли она счастлива? Нарцисса не думала об этом. Мать учила ее быть правильной и послушной, что она и делала. Ибо средняя дочь Андромеда, предавшая устои семьи и сбежавшая из дома с «грязнокровкой Тонксом», была проклята и выжжена с гобелена Блэков. Младшая сестра страшилась такой участи.       Любила ли Нарцисса мужа? Что есть любовь, если ни благополучие семьи. Выполнив долг перед родом и обществом, она чувствовала себя полноценной и нужной. Одобрение и почтение, знание своего места и соответствие среде – превыше любовной лихорадки. Девчонки в школе болтали глупости о пресловутой страсти, жались по углам с парнями, как одержимые. Она никогда не понимала такого неподобающего поведения, которое порочило воспитанную леди.       Люциус не был идеальным мужем, но умел производить самое выгодное впечатление, добиваясь любых целей интригами и лестью. Ради власти и влияния он готов был на все, даже стать слугой Темного Лорда. Он тянулся к силе и могуществу, греясь в лучах сомнительной славы Волан-де-Морта. И утопил в этом опасном омуте и ее.       Когда Нарцисса родила Драко, она, наконец, познала любовь. Иную. Глубинную. Вечную. Безусловную любовь матери к ребенку. Муж и его темные делишки отошли на задний план. Сын стал ее миром, ее отдушиной, ее жизнью. И она любила его, отдавая всю себя без остатка.       Ничто не может быть выше и сильнее – так она считала, и будет считать до конца дней.       Единственное, что Нарцисса испытывала к мужу – благодарность за сына. Признательность за положение в обществе, статус и покровительство сошла на нет – все эти привилегии они растеряли в безуспешных попытках мужа угодить хозяину.       Когда-то она уважала Люциуса, даже восхищалась им – в годы его молодости и величия. Но те времена давно минули. Остались лишь сожаление и скорбь. Нарцисса скорбела задолго до смерти мужа. Она чувствовала себя вдовой с тех пор, как он угодил в Азкабан. Жалкий, немощный и озлобленный вернулся он из тюрьмы, и она просто не узнала в этом сломленном человеке былого Малфоя. Они отдалились физически, а духовно и вовсе никогда не были близки.       Скорбит ли она теперь, смотря на хладный труп Люциуса? Нет, он умер для нее давно.       Нарцисса испытала шок и ужас, наблюдая жуткое, бессмысленное убийство посреди праздника, который она так старательно готовила для любимого сына. Прием должен был стать триумфом любви к Аспиду, символом ее величия, равенства самому Повелителю. Но торжество жизни отравила смерть. Вот о чем она искренне скорбит.       Глядя в мертвые глаза, Нарцисса испытывает нездоровое облегчение при избавлении от обузы.       Стыдно признать, но опустившийся муж – слабак и пьяница тяготил меня.       Я посвятила тебе полжизни, прозябая в твоей тени, и вот, теперь ты мертв.       — Покойся с миром, Люциус, — она прикрывает его сероватые веки и тяжело вздыхает.       Мерлин, мать бы не одобрила моего чувства свободы после кончины мужа. Но ее больше нет.       Остается один враг, мешающий жить мне и моим сыновьям.       Волан-де-Морт. И, клянусь, дни его сочтены.       — Сынок! — она достает Аспида из магической сферы, в которой он пробыл весь вечер, не издав ни звука. — Ты отомстишь за меня и моего мужа, но не сейчас, — приглаживает его непокорные голубые вихры. — Подрасти, милый, и тогда… Мы ударим по Темному Лорду.       Глаза мальчика становятся ярко-бирюзовыми, он смотрит на мать осмысленным взглядом и кивает. Его пухлая ручка тянется к ее лицу, ладошка накрывает прохладную щеку, и Нарцисса ощущает теплый поток, что струится от маленьких пальчиков, согревая ее сердце. Спокойствие и любовь переполняют ее, и она с благоговением обнимает сына.       — О, Аспид, душа моя! — мать прижимает младенца к оголенной груди, и тот жадно вцепляется ртом в сосок. — Я так люблю тебя, родной.       Истинная ли эта любовь или внушаемая? Кто знает…

***

      Очутившись в лесном коттедже, Гермиона, пошатываясь, выбирается из камина, подворачивает ногу из-за чертовых высоких каблуков и с визгом валится на пол. Она не чувствует тела и не контролирует себя. Зачем надо было так напиваться? Оглядывается по сторонам, борясь с оглушающим треском в голове. Дом встречает ее тишиной и покоем. Блеск и сияние Малфоев во всей красе. Возможно, сейчас это самое безопасное место в мире.       Воспаленный мозг подкидывает ей три первостепенные задачи.       Вернуться обратно.       Убить злосчастную змею.       И набить морду Драко!       Вот прямо набить его самодовольную рожу, чтобы фирменная язвительная ухмылка, наконец, слетела с красивого лица.       Малфой позаботился обо мне, да, но в своей долбаной диктаторской манере:       Не спросил.       Не обсудил.       Не оставил выбора.       Говнюк!       Называет меня упрямицей, а сам тот еще упрямый осел.       — А-а-а! — истошный вопль разрывает глотку. — Сил моих нет, как ненавижу! — она надрывно кричит до звона в ушах, до хрипа в груди, выплескивая боль, гнев и негодование. Громогласный ор переходит в протяжный вой, и ее плотину прорывает.       Гермиона плачет навзрыд, распластавшись на мягком ковре и отдавшись потоку слез, не сдерживая себя, ибо все ограничители слетели под действием алкоголя. Ей кажется, что она плывет по соленой реке и тонет в собственных рыданиях, задыхаясь и разваливаясь на куски.       Она до сих пор в гребаном платье, из-за которого поднялось столько шума. Зачем только его надела? Без белья? Промучилась весь вечер, чувствуя себя голой и грязной из-за всех этих похабных взглядов и унизительных слов в ее адрес. Тело подмерзало, влага в промежности вызывала дикий стыд и дискомфорт, босоножки терли ноги, а ожерелье стягивало шею и холодило кожу. Мерзкие ощущения. И ради чего? Чтобы все считали ее шлюхой. Чтобы Драко назвал ее вульгарной.       В пекло проклятую тряпку.       Она срывает тяжелые украшения и спускает платье до талии, шипит и раздражается, не в состоянии поднять бедра и стянуть с себя ткань полностью. Скидывает ненавистные блестящие босоножки. Одна из них так и не снимается, выводя ее из себя.       К черту!       Полуголая и заплаканная, не спавшая уже сутки и изможденная стрессом, Гермиона заваливается на пол и вырубается. Словно кто-то нажал кнопку «стоп».       Где-то в лесу за надежными стенами дома завывает вечно голодный зверь, но ей нет дела, ведь она провалилась в глубокий сон.

***

Саундтрек:

Darren Hayes

«Strange relationships»

Мне нравятся эти странные отношения.

От них и радость, и боль.

      Ночной воздух Уилтшира обжигает легкие и пробирает разгоряченное тело до мурашек. Молодой волшебник в черном мчится по тисовой аллее, таща за руку запыхавшуюся ведьму, высокие шпильки которой гулко стучат по гладкому булыжнику.       — Ай, притормози, не могу так быстро, — пыхтит она, капризно дергая его ладонь на себя. — Я же ноги переломаю.       — Давай же, поднажми, ворота уже близко, — бурчит он, охваченный лишь одной целью: убраться отсюда немедленно. — Там трансгрессируем.       — А-а, чтоб тебя! — девушка спотыкается, повиснув на нем и чуть ли не падая.       Он подхватывает ее за гибкую талию и помогает выпрямиться. Спустя пару минут они достигают выхода: путь свободен, охраны не видно. Толкнув чугунную решетчатую дверь, пара выбегает за периметр поместья и спешит по подъездной дороге к холму. Достигнув его подножия, парень сильнее сжимает скользкую руку спутницы, и воздушный поток уносит их прочь от проклятого места.       Приземляясь перед величественным особняком в готическом стиле, он выдыхает с облегчением, разжимает ладонь и виновато косится на девушку.       — Прости, я по инерции перенес нас ко мне.       — Ладно уж, — она ежится, потирая голые плечи руками. — Спасибо, что живы, в отличии от некоторых.       — М-да, на Драко разом свалились все беды, — говорит он мрачно, чувствуя печаль и сожаление.       — Грязнокровка его утешит.       — Как можно быть такой язвой! — он с недоумением смотрит в ее колкие глаза, в которых горит мстительный огонь.       — Да, я такая, и что? — огрызается взвинченная ведьма.       — Ничего, — он укоризненно глядит на нее. — У него отец умер, а ты…       — А я не жалею его. Терпеть не могу жалость, ясно? — она скрещивает руки на груди, ее бьет мелкая дрожь: не то от холода, не то он нервного напряжения. — Сам-то не бросился утешать Малфоя, а сбежал под шумок.       — Я вытащил нас из заварухи, — проговаривает он четко по слогам, как если бы перед ним стоял клинический дебил. — И потом, ему уже все равно ничем не поможешь.       — Тут не поспоришь.       Больше нечего съязвить?       — Я не собираюсь с тобой спорить, — он достает из кармана темное древко из орешника. — Вот твоя палочка, Пэнси. Не благодари.       — Но как ты достал?…       Удивлена?       — Под шумок! — гордый собой Теодор приподнимает уголки рта, и его лицо расцветает.       — Спасибо, — принимая палочку, она довольно вытягивает пухлые губы, сложив их в сердечко и блеснув изумрудными глазами.       Красивая.       Я бы душу за тебя отдал.       Но тебе не нужна моя душа, как и я сам.       — Ты замерзла, давай, я провожу тебя до дома? — спохватывается Нотт, снимая пиджак и накидывая на ее дрожащие плечи. — У тебя не было с собой верхней одежды?       — Нет, — она щелкает пальцами, расплываясь в лукавой улыбке. — Мы же волшебники, помнишь? — наводит согревающие чары. — Вуаля!       — Ты в порядке? — вежливо интересуется Теодор.       — Да, я в норме в отличие от тех бедолаг. Вот кому точно не повезло, — Паркинсон с досадой кривит рот, поежившись от озноба. — Не ожидала такой засады даже от Темного диктатора.       — Это да, но сработано тонко, — задумчиво изрекает Теодор. — Ушлый Лорд без труда обвел вокруг пальца три сотни выдающихся волшебников. И никто не заподозрил подвоха, потому что детский праздник просто не мог превратиться в побоище.       — Ты без ума от его хитрожопости, да?       Я без ума от тебя, глупая.       — Я лишь оценил задумку, — сдержанно отвечает он.       — Знаешь, после такого дерьмового вечера я бы не прочь забыться.       — Что ты имеешь в виду, Пэнси? — Нотт настороженно косится на Паркинсон, которая томно закусывает губу и выжидательно на него пялится, будто он ей сто галлеонов должен.       Чего ты хочешь от меня? Скажи прямо.       — Я про горячительное, Тео, — она закатывает глаза. — Помнишь, после разгромного матча, когда мы продули Гриффиндору? Ты достал ящик самодельной настойки и сказал: «Не убивайтесь, господа, у меня для вас утешительный приз», — воспроизводит его интеллигентную манеру речи. — То был один из лучших вечеров в гостиной факультета, — при воспоминании о мирных школьных днях ее лицо преображается, просветлев и став мягче. — Ты еще делаешь эту брагу или как ее там? Мне нравилась с вишневым вкусом.       — Ну, вроде, осталось пару бутылок вишневки, — Нотт всматривается в нефритовые радужки с подозрением. — Ты хотела бы… — он запинается, не зная, как деликатно позвать ее в дом.       — Да, гений, предложи даме выпить, — цокает Паркинсон.       — Э-э… Ну, конечно, пойдем, — смущенно буркает он, проводя ее через кованые ворота с каменными горгульями на колоннах, минует темный сад и входит в стрельчатую арку. Разволновавшись, он лишь со второго раза отпирает массивную дубовую дверь, и, придерживая ее, любезно приглашает леди войти.       Прокравшись по спящему в ночи особняку на второй этаж, они попадают в просторные покои Нотта младшего. Теодор зажигает ночник, бросающий причудливые тени на стены, и Пэнси беззаботно запрыгивает на широкую кровать с пологом, словно бы у себя дома. Хотя на деле она впервые видит спальню однокурсника.       — Неси выпивку, Тео, я уже изнемогаю от жажды, — подначивает она, отчего он смущается и поджимает губы, но в глубине темно-карих глаз загорается трепетный огонек.       — Вишневку или грушевицу? — хозяин отпирает встроенный в стену мини-бар, щепетильно перебирая звенящие бутылки, — Есть еще лимонный ликер, но он сильно пряный и немного горчит.       — Да расслабься. Начнем с твоей вишневой амброзии, а там, как пойдет… — хихикает Паркинсон, которая уже изрядно хлебнула огневиски на приеме. — Как кстати я попала в обитель отборного алкоголя. Ты же Мерлин в своем деле.       — Хм… Тут нет ничего особенного… — Нотт скромно пожимает плечами. — Я просто изготовил несколько напитков по старинным рецептам семнадцатого века и закупорил…       — Уф, не раскрывай всех секретов. Так же не интересно… — она по-детски надувает алые губы, хлопая длинными ресницами, что всегда приводит его в восторг.       Теодор разливает насыщенную настойку по высоким бокалам и передает один нетерпеливой даме.       — Прошу, мадам, примите этот напиток богов, — улыбается и учтиво кивает ей, садясь напротив.       Кокетливая ведьма закидывает стройную ногу на кровать, и та полностью выглядывает из разреза откровенного платья, показывая ему край телесных трусиков. Ярко-красный педикюр на фоне открытой босоножки гипнотизирует взгляд. Для пущего эффекта Пэнси опрометчиво сводит руки вместе, подпирая пышную грудь так, что та буквально вываливается из-под лоскутков черного атласа. Одна усыпанная стразами лямка дерзко спадает на плечо, еще больше оголяя сочную выпуклость.       Готов поклясться, что видел ареолу соска.       Ты нарочно сводишь меня с ума?       Нотт сглатывает, отнимая взгляд от соблазнительного тела и избегая смотреть Паркинсон в глаза. Его кадык нервно дергается, а щеки пылают. Кажется, у него поднимается температура: становится невыносимо жарко, и в горле пересыхает. Он судорожно отпивает большой глоток вишневки, чуть не поперхнувшись.       — Ты такой чуткий и обходительный, не то, что Дра… — она сконфуженно прикусывает губу, оборвав себя на полуслове.       — М-м… Да, пожалуй, этим мы отличаемся.       — Извини, я привыкла к другому обращению, — она болезненно морщится, отводя взгляд и зажевывая нижнюю губу.       — Ты достойна лучшего! — с чувством заявляет он, вложив в эти слова свое искреннее восхищение ею. ​       — Один ты так считаешь, — с горечью шепчет она, сдерживая предательскую слезу, но та все же вытекает из уголка прикрытого глаза.       — Пэнси Паркинсон, ты самая невероятная девушка из всех, кого я знаю, — признается Теодор, осторожно стирая соленую каплю с ее щеки кончиком пальца.       — Правда? — с надеждой спрашивает она, опустив уголки пухлого рта. — Не все это видят, — залпом осушает бокал.       — Кто не замечает твоей уникальности – тот тебя не заслуживает, — убежденно заключает он. — Драко – просто болван. Он никогда не дорожил тобой. Не ценил тебя по достоинству.       — О, Тео! — всхлипывает Пэнси, заключая его в объятия и опаляя жаром полуобнаженного тела так неожиданно, что он задыхается от сумбурных ощущений и тонет в ее дурманящем аромате.       — Пэнси! Ты такая красивая… — горячо шепчет Нотт, втягивая носом запах ее волос и теряя голову. — Безумно красивая…       — Повтори! — просит она, прильнув к нему всем корпусом и зарываясь пальцами в темные пряди на макушке, поглаживает, спускаясь к шее.       — Красивая до умопомрачения… — его руки непроизвольно охватывают ее лицо, притягивая к себе. Он нежно трется щекой об ее скулу, глубоко дыша и вбирая в себя сладость момента. Прижимается к мягким губам невинным поцелуем, словно крылья бабочки порхают, еле задевая поверхность. От места интимного касания по коже рассыпаются мурашки, не ясно, чьи они, но колючие вибрации охватывают обоих, приводя в полный восторг.       — Ох, — из ее горла вырывается рваный полустон, не помня себя, Пэнси забирается на его колени, оседлав его и обвив руками плечи.       Теодор, повинуясь любовному порыву, покрывает ее шею невесомыми поцелуями, запуская по ее телу мелкие разряды тока. Их раскрытые губы встречаются, и он мягко проникает в ее рот языком, исследует его глубину, обласкав и облизав каждый миллиметр. Натренированные пальцы опытного зельевара любовно лелеют и массируют ее хрупкие плечи и гибкую спину. Невыносимо нежные и томительные ласки доводят ее до исступления. Пэнси прерывисто дышит и постанывает.       Мерлин, я не верю…       Ты в моих руках, вся горишь для меня.       Припадая к ней, как к единственному источнику жизни, он нежит и распаляет ее в своих трепетных объятиях. Растапливает, как лед в печи. Его голова кружится, отключая мозг, и руки сами вершат процесс, услаждая ее оголенные нервные окончания россыпью трепетных прикосновений.       — Ах, — стонет Паркинсон, растаяв под его волшебными ладонями. — Я хочу… — она обрушивает на Тео страстный поцелуй, горячо поглощая его язык жадным ртом. Вцепляется в его рубашку, нетерпеливо расстегивая и срывая с широких плеч. Ластится к нему, как кошка, и неистово трется о ширинку, отчего в паху назревает извержение вулкана.       Нотт на мгновение приходит в себя, смутившись при виде ее страстного помешательства, и чуть отстраняется от Пэнси, ловя ее затуманенный взгляд.       — Ты уверена? — спрашивает он на полном серьезе, принуждая ее смотреть в глаза. Ясные карие радужки встречаются с мутными зелеными, и она томно кивает.       — Да, черт бы тебя побрал, я никогда не была так уверена. Ты так завел меня, м-м-м... — мурлычет она томно, лаская его слух. — Я хочу тебя, Тео.       — О, Пэнси! Ты просто сумасшедшая… — со стоном наслаждения он накрывает руками ее ягодицы, прижимая к себе, и тонет в очередном головокружительном поцелуе. Возбужденный до боли член готов взорваться, но Теодор сдерживается из последних сил.       Паркинсон отрывается от него и плавно спускает платье по плечам, обнажая наливные груди с выпуклыми сосками, отчего он издает пораженный стон. Взяв его ладонь, она прикладывает ее к своей груди, и он замирает.       — Пожалуйста, Тео! — горячо шепчет над его ухом, отчего по телу проходит толпа мурашек. — Поласкай меня…       Пальцы, вздрогнув, оживают и нерешительно охватывают округлость, нежно массируя ее. Подушечки пальцев порхают по соску, сжимают и оттягивают, вызывая сладкие стоны. Он внимательно следит за ее реакцией, усиливая движения, которые больше всего ей отзываются. Обхватывая вторую грудь, он повторяет тот же алгоритм. Нотт учится на ходу, он же отличник.       Теодор с удовольствием облизывает розовый сосок и нежно посасывает его, доводя Паркинсон до беспамятства. Она вскрикивает и прогибается в спине. Затем берет его руку и ловко заводит себе между ног, потираясь лобком о ладонь. Он робеет, видя ее прозрачные стринги, почти ничего не скрывающие от глаз. Закрывает веки, под которыми плывут светлые пятна, собираясь в очертания ее лица. Охваченное страстью выражение Паркинсон навсегда отпечатывается на подкорке.       Ох, что ты творишь со мной?       Тео позволяет себе отодвинуть край ее белья в сторону и мягко проникнуть во влажную промежность, утопая в ее соках. Он проходится пальцами вдоль половых губ, поднимается чуть выше, нащупав клитор, ласкает его и снова ныряет вглубь, окунаясь кончиками пальцев в лоно. Пэнси надрывно стонет, двигаясь ему на встречу.       Вау! Какая ты мокрая.       Так и должно быть?       — Мерлин, ты вся течешь, — он произносит это вслух лишь из желания запечатлеть грандиозный момент, озвучить его, чтобы этот факт запомнился ему на всю жизнь.       — Да-да-да… — выстанывает она, зажмуривая глаза и широко открывая рот.       Он растирает липкую влагу по ее клитору и ускоряет движения, следя за откликом и подстраиваясь под ее рывки. Помогает второй рукой, заводя ту сзади и интенсивно лаская промежность. Паркинсон движется в такт его пальцам, ее груди подскакивают, распаляя его еще больше. Дойдя до предела, она взрывается ярким оргазмом, сокращаясь и вибрируя с гортанным протяжным звуком.       Какое-то время, припав к нему, она переводит дыхание.       — А теперь моя очередь, Тео, — Пэнси спускается с его колен, устраиваясь между ног. Расстегивает ширинку, снимает брюки и стаскивает с него боксеры. Он охает от облегчения, когда измученный ожиданием член выскальзывает на свободу, попав в ее опытную руку.       Не успев понять, что происходит, Нотт вскрикивает, когда она легко обхватывает его член ртом, погружая изголодавшуюся плоть в горячую глотку. Вбирая в себя весь ствол до основания и плотно сжимая, она активно насаживается на него. Упоительный хлюпающий звук доносится до его ушей, словно издалека, поскольку уши заложило. Он растворяется в ощущениях первозданного наслаждения, откинув голову и почти рыча от наслаждения. Натянутое до предела напряжение стремительно разряжается вязким семенем у нее во рту. Теодор слышит свой хриплый вопль и открывает глаза, моргая. Паркинсон громко сглатывает его сперму и с улыбкой облизывается.       — Ты все проглотила? — невольно срывается с его губ, и он сразу одергивает себя. — Прости…       — Все в порядке, Тео, — спокойно говорит она. — Да, я сделала это, ты удивлен?       — Ну…       — Мне понравилось, — улыбается она, проводя языком по нижней губе. — М-м, у тебя такой горько-сладкий вкус.       Он не к месту заливается краской, и поджимает челюсть, сдерживая робкий смешок.       — Мы же только начали, да? — Пэнси дразнит его, вставая и сбрасывая платье и белье на пол. — Вся ночь впереди…       Она валит его спиной на постель, садясь сверху.       — Я затрахаю тебя до смерти, Теодор Нотт! — обещает Паркинсон, нависая над ним и проводя по его торсу торчащими сосками вверх и вниз.       Она всасывается в его губы так, словно участвует в конкурсе на самый жаркий поцелуй года. Облизывает и покрывает легкими укусами и засосами шею и плечи, грудь и живот, будоража в нем небывалые прежде эмоции. Спускается к паху, лаская его языком, заставляя его издавать надрывные звуки и загребать руками простыни. Член возбуждается и твердеет от ее умелых прикосновений. Она охватывает губами мягкие яички, отчего Нотт рвано стонет, и в уголках его закатившихся глаз проступают слезы.       — Что с тобой, Тео? Плачешь от счастья? — шутливо спрашивает Пэнси, упиваясь своей властью.       — Ох… — выдыхает он сквозь хрип. — Не знаю… это нечто… Что ты делаешь со мной…       — Я обещала тебе полный кайф. И ты получишь его сполна…       Оседлав его бедра, она насаживается на затвердевший член и опускается вниз, принимая его в себя полностью. Поднимается и снова оседает, уперев ладони в гладкий и подкачанный торс Нотта. Ее плавные, неторопливые движения сводят с ума. Пэнси откровенно ласкает свою грудь и клитор, откидывая голову и постанывая от наслаждения, чтобы Теодор это видел.       — Хочешь, чтобы я скакала на твоем члене? — спрашивает она низким голосом с хрипотцой, прильнув к нему и плотнее облегая его ствол. Извивается на нем круговыми движениями, посасывая мочку его уха, отчего он задыхается и весь дрожит.       — Да, хочу, — отвечает он, теряя рассудок.       Пэнси блестяще исполняет роль наездницы, объезжая дикого скакуна. Она откидывается назад и ускоряется, влажно скользит на его каменном стояке, разгоняя бешеную пульсацию по горячей плоти. Комнату наполняют звуки похоти и влажных шлепков их тел. Глаза застилает пелена. Тео видит ее мельтешащий силуэт, как через мутное стекло. Пожар охватывает его тело и душу, сжигая мысли и чувства в раскаленной топке.       Адский огонь.       Мы сгорим в нем до тла…       Нервный узел в его паху натягивается, как струна, и лопается в мучительном экстазе. Его хриплый рык наслаждения сливается с ее упоительным вскриком, когда она сжимается и пульсирует на его члене. Мир сужается до одной точки, взрывается атомной бомбой, и все тонет в блаженном мареве.       Влажная от пота Паркинсон без сил падает на его грудь. Гулкая тишина прерывается лишь сбитым дыханием, и разгоряченные тела медленно остывают.       Две одинокие слезинки скатываются из уголков зеленых глаз.       — Ты плачешь? — тихо спрашивает Теодор, почувствовав на плече холодную каплю, — Я что-то не так сделал? — он беспокойно изучает ее лицо.       — Нет, вовсе нет… — шепчет она охрипшим от крика голосом, еле ворочая языком. — Просто… Я еще никогда так… Не кончала, — она смущается, что ей в принципе не свойственно, — это от переизбытка чувств... — на щеках появляется бледный румянец. — Никто не относился ко мне так, как ты, Тео…       Между ними повисает неловкая, затяжная пауза.       — Это был мой первый раз, Пэнси.       — Не может быть. Ты серьезно?       — Да, и я даже мечтать не смел, что это будешь ты, — он до сих пор не верит в случившееся. — Ты – Пэнси Паркинсон – королева Слизерина, девушка мечты. А я кто – простой ботаник.       — Зачем ты так? Ты симпатичный и всегда мне нравился, — произносит она без привычного сарказма.       — Неужели? — скептически спрашивает Нотт. — Ты же была с Драко, боготворила его. И даже не смотрела на меня. Я знаю, что ты до сих пор его лю… Не забыла, — Пэнси нервно закусывает нижнюю губу. — И догадываюсь, зачем ты сейчас со мной… Но даже если ты используешь меня для мести, — он смотрит ей прямо в глаза, и она вздрагивает. — Мне все равно.       — Почему?       — Потому что… Я люблю тебя.       — О-о-о…       — Я не жду взаимности. Понимаю, мне его не переплюнуть.       — Тео, я…       — Тсс, молчи, не оправдывайся. Это лучшая ночь в моей жизни.       Звенящая тишина накрывает их до тех пор, пока они не привыкают к ней и не начинают слышать отдаленный скрип спящего дома. Двое чужаков в одной постели лежат в объятиях друг друга, связанные случайной близостью.       — Обычно парни признаются в любви до секса. Ну, чтобы залезть девчонке в трусы, — усмехается Пэнси. — А ты признался после, — она с чувством прижимается к его груди. — Ты уникальный человек, Теодор Нотт.       Если бы еще это хоть что-то меняло.

***

      Похорон не было. Пока убитый горем Драко сутки напролет спал в своей комнате, Нарцисса в одиночку поместила труп мужа в фамильный склеп Малфоев.       В «Темном пророке» вышел короткий некролог мелким шрифтом: «Умер глава благородного семейства чистокровных магов – Люциус Малфой II. Волшебный мир скорбит о несвоевременной потере».       Никаких подробностей смерти: ни причин, ни следствий. Словно его жизнь ничего не значила.       Бесславный конец отъявленного мерзавца.       Увидев скромную заметку об отце на последней странице газеты, Драко обескуражен. Нет, по правде, он раздавлен таким пренебрежением к когда-то известному и могущественному чародею, который имел большой вес в элитных кругах чистокровной аристократии.       Что бы сам Люциус сказал, узнав, что его выдающуюся персону придали мгновенному забвению?       Он посчитал бы один абзац текста унизительным позором. Отец бы этого так не оставил.       Теперь Драко – единственный мистер Малфой. Последний из Малфоев.       Наследник рода и внушительного состояния, хозяин фамильного особняка.       Если бы не Темный Лорд.       За один вечер Драко потерял всю семью: отца и мать. Обоих родителей отнял Волан-де-Морт.       Будь он проклят во веки веков. До конца дней его и после смерти.       Темный гад забрал у Люциуса жизнь, а у Нарциссы – личность.       Словно ее содержимое достали и заменили новым, может, так и было.       Она даже говорит иначе, будто чужой человек под оборотным зельем.       Верно, Повелитель пропустил ее через систему перепрошивки мозга.       Это уже не его мать.       Боль и скорбь наваливаются на Драко, как крыша поместья, если бы та рухнула на голову и погребла его заживо под развалинами.       Он чувствует себя убитым и абсолютно опустошенным, словно из него вынули душу, и осталась лишь пустая оболочка.       Видимо, так ощущаешь себя после поцелуя дементора.       Но даже в немом страдании прорывается особенно траурный оттенок черного. Та беспросветная тьма, в которой не видно ничего, будто и тебя самого не существует.       Тьма – есть отсутствие света. Гермиона была его светом, и он сам изгнал ее. Она ушла, забрав весь световой спектр. Унесла его радость, его тепло и его сердце.       Оставила лишь боль и мрак.       Он не спас отца, не уберег мать и себя самого от тьмы.       Не уберег бы и Грейнджер.       Откровенно говоря, он не спасал ее вовсе, а просто держал рядом из прихоти. От эгоистичного желания сделать ее своей. Она права. Он вел себя, как тиран и собственник. Кукловод, который распоряжался чужой жизнью и свободным духом, как если бы она была игрушкой в его руках.       Драко Малфой – просто мудак. Факт.       Гермиона прямо в лицо высказывала ему горькую правду о нем, но он не слушал, считая ее упрямой стервой.       Раздутое эго закрыло ему глаза.       Я облажался. И не будет никакого искупления и второго шанса.       Я не заслужил.       Самобичевание достигло предела.       Драко отпустил ее.       Ибо это правильное решение.       После того, как я творил с ней неправильные вещи, я обязан был ее освободить.       Чего стоит импульсивное решение? Принятое в порыве неясного чувства: не то справедливости, не то привязанности.       Справедливость?       Раньше он не замечал за собой рвения защищать обиженных и оскорбленных. Нет, это не про Драко Малфоя.       Привязанность?       К Грейнджер? Откуда она могла взяться? Да, они жили вместе в одних покоях, даже спали вдвоем в его постели, он заботился о ней, а она – о нем. Но ведь это длилось меньше двух недель. Вынужденное совместное существование.       Жертвы обстоятельств, скованные вместе насмешливой судьбой. Откуда чувства? Бред. Просто он устал быть один, а Гермиона – первая девушка, проникшая не только в его спальню, но и в его мысли, в душу. Только ей он смог открыться, начал откровенно выдавать свои секреты и переживания. Почему он обнажился именно перед ней? Так ведь она настоящая и бесхитростная, честная и кристально чистая. Как открытая книга с полезными знаниями, в которой есть ответы на все вопросы.       От Грейнджер не ждешь подвоха или ножа в спину – все ее эмоции написаны на лице. И врать она не умеет.       С ней так легко быть собой и говорить правду: она выслушает и не осудит, не высмеет чужие переживания.       Она принимает его таким, какой он есть. Насколько это возможно.       Да, она вспыльчива, импульсивна и упряма. Как и я, собственно.       Если что решит, то не переубедишь. И в этом мы как раз похожи.       Грейнджер удивительна. Она может искренне сопереживать и помогать: спасти жизнь и отдать всю себя ради других. И так же искренне и глубоко презирать и ненавидеть несправедливость, бороться за гуманность и человечность.       Грейнджер уникальна. Она не похожа ни на кого другого. В его окружении были лишь фифы с раздутым самомнением, которые думали о себе и своей выгоде. Впрочем, как и он сам. В чистокровных кругах молодежь волнует лишь уровень богатства и знатности собеседника.       Если перед тобой безродный нищеброд – он не стоит твоего внимания. Если кто-то выше по положению – ты должен падать ниц.       Сплошное лицемерие, ложь и фальшь.       Драко вырос в этой токсичной среде, он был отравлен изнутри до самого основания. Его взрастили на ядовитой почве. И он, как любое существо, вынужденное жить и развиваться в зоне радиационного отравления, адаптировался, по сути мутировал и превратился в чудовище.       Искалеченная форма жизни.       Вот кто такой Драко Малфой.       Жертва Чернобыля. Зверек, выросший в зоне отчуждения, мозг, психика и тело которого травмированы и изуродованы. Но жить-то хочется, и он изворачивается, чтобы подстроиться под искаженную картину мира.       Драко не может изменить мир, поэтому вынужден быть его частью.       И вот тут у них с Грейнджер глубинное корневое разногласие.       Она хочет менять мир и способна на это, она делала это, пока Малфой ее не остановил и не запер в клетке.       Гермиона готова сгореть на костре инквизиции ради правды и справедливости. Ради своих принципов и любимых людей.       Она идейная, непоколебимая.       Она кремень.       Ее воля нерушима.       И он восхищается ею.       Драко в ужасе от мысли, что чуть не сломал ее, чуть не заставил смириться и прогнуться под него.       Он одинаково сильно хотел и подчинить ее, и оставить прежней.       Обладать непокорной силой – такое сладкое ощущение.       Но зверь в неволе чахнет.       Сломленный и прирученный зверь – лишь набитое чучело. Дикая, первобытная мощь уходит из него, остается пепел. Тусклый взгляд и прогнутый под плеть хозяина хребет.       Он не хочет такой судьбы для Грейнджер.       Если честно, Драко всем сердцем желает, чтобы она была собой, и именно в своем настоящем, свободном состоянии признала бы его равным себе. Нашла бы в нем равнозначного партнера.       Но наш союз невозможен.       Я не дотягиваю до нее.       Я ее не достоин.       Драко Малфой, сын преступника, позорно убитого своим господином.       Пожиратель смерти, палач и мучитель, пытавший и калечивший невинных людей. И Грейнджер тоже.       Лицемер, подхалим и скользкий тип. Безвольный слабак, который подчиняется тому, кто сильнее.       Обычная шестерка.       Вот кто я.       Блять.       Такова правда.       Поэтому Драко отпустил ее. Дабы не маралась в малфоевской грязи. Не растворилась в токсичной среде, пропитавшись здешним ядом.       Он спас ее от самого себя.       Гермиона почти поддалась.       Драко бы не пережил этого. Он бы не смог считать себя человеком, зная, что угробил редкое животное, занесенное в Красную книгу. Просто запер его в клетку, где оно иссохло и скончалось.       Малфой не простил бы себе, если жар-птица Грейнджер зачахла бы в темнице его эгоистичных желаний.       Сука!       Получается, теперь я герой?       Я пожертвовал собой ради нее.       Хрен знает, как объяснить ее исчезновение Волан-де-Морту.       Я не думал об этом.       Он убьет меня.       Похуй.       Я сказал ей, что готов ради нее на многое.       На самом деле я готов на все.       Она моя.       Это все, что я знаю.       И я отпустил ее ради нее самой.       Несмотря на то, что я конченый эгоист.       Это любовь? Черта с два. Драко не умеет любить. Он не видел никакой любви, кроме материнской. Но и та оказалась не вечной.       Может, и вовсе нет любви? Лишь сказка для наивных дураков и глупых девчонок, которых легко развести на секс романтичным бредом.       Для Драко существует всего две категории: «мое» и «не мое».       «Мое» я защищаю и берегу.       На остальное мне плевать.       Но за свое любому глотку перегрызу.       Любовь ли это? Нет. Это первобытный варварский подход.       Психология дикаря проста и жестока.       Дикарь бьется за свое до крови, до последнего вздоха. Но все чужое – вражеское и не достойное: либо добыча, либо мусор под ногами.       Малфой – варвар из отмирающего мира, который уйдет в прошлое рано или поздно.       Грейнджер – представитель нового мира. Эпохи, в которой человечность, гуманность и толерантность будут на первом месте. Где не будет разграничений между людьми по признаку происхождения, чистоты крови или социальному уровню. Никакого разделения. Равноправие и демократия.       Вот за что она готова бороться до конца.       А готов ли он?       Драко мечтает свергнуть Повелителя.       Но что будет дальше? Он не думал об этом…       Что будет с самим Малфоем, если Волан-де-Морт падет?       Его сразу простят за все грешки и примут в новое цивилизационное общество? Ни хуя подобного.       Скорее всего, он станет козлом отпущения. Все злопамятные и травмированные войной жертвы обрушат свой гнев на Драко.       Очевидно. Так и будет.       Бывший Пожиратель, наследник рода Малфоев, главных приспешников зла, станет «Нежелательным лицом».       Какая ирония. При Темном Лорде таким лицом был Гарри Поттер.       Не известно, в каком обществе Драко придется хуже. В нынешнем Темном или в будущем Светлом?       Вот в чем вопрос…       Об этом стоит подумать.