Он тебя любит

— Блять! Хес, ну ёб твою мать! — орёт Братишкин, видя, как Хес промазывает по противнику, который его убивает. — Да чо? Я попал! Оно не засчитало! — возмущается Хесус и шлёпает по кнопке, но это не ускоряет возрождение. — Конечно, нахуй, не засчитало. Попизди, старый, подставил меня. — Э?! Нихуя! Я между прочим тебя своим телом прикрыл, жизнью пожертвовал. — И что теперь? Он мне всё равно полжизней снёс. — сердится Вова, но его улыбку слышно, а на стриме ещё и видно. Хесус фыркает и смеётся, Братишкин всегда на него злится на командных играх больше, чем на противников, ничего не изменилось. А сам он продолжает делать вид, что он лучший, а все остальные дураки, потому что не понимают этого, а проигрывает, потому что игра глюкнутая и враг еблан. Им удаётся вести себя как раньше и то, что они в жизни почти не видятся, только на руку оказывается, а вот на встречах всегда сложно. Потому что теперь Хесус ловит на себе Вовины взгляды, его робкие улыбки и прикосновения, дурацкий смех на не менее дурацких шутках. Братишкин безнадёжен, растерян и почти что жалок, но жалким себя чувствует почему-то Хес. — Эй, Хес! — Вова светится даже, у него в руках безобразно большой плюшевый медведь и букет алых роз, только бутылки шампанского не хватает. — Видал? Я жених. Хесус кривится, его радости он не разделяет совершенно, как они вообще в это влипли неизвестно. Точнее известно как, СуперСтас решил снять видео приуроченное к 14 февраля, поэтому двенадцатого они двое, Стас и ещё какие-то малознакомые стримерам люди, собрались на студии Масленникова. Вова ради этого даже белую рубашку нацепил, а Дима ему и бабочку подогнал. Только на жениха он в последнюю очередь похож. — Ты не жених, ты своей классухе за прогулы в конце четверти хуйню какую-то принёс кринжовую. — комментирует Хесус. — Неправда, и вообще это тебе. Стас сказал, что это реквизит, а реквизит после съёмок не нужен, поэтому я подарю его тебе. С 14 февраля, любимка. — смеётся Вова и наваливается на него со всем этим барахлом и счастливой улыбкой. — Во-первых, ты еблан, и розы колючие! — вскрикивает Хес, уже хорошенько обцарапав ладони об шипы. — Во-вторых, ты еблан, и сегодня ещё двенадцатое. В-третьих, ты еблан, и это пусть Стас лучше своей невесте подарит. Нахуя оно мне? А! И в-четвёртых, ты еблан! — Ну! Почему ты такой злой? Я же от чистого сердца! Сам ты еблан, и вообще иди в жопу, Хес. Никаких тебе больше цветов. Хесус наблюдает, как расстроенный Братишкин бросает свои подарки на пол и выглядит, как будто расстроился по-настоящему. — Ну ты чего? Вов? — Хес делает шаг ближе, но тот отворачивается. — Ничего! Десерты с моей ложечки значит ел, а подарки не принимаешь? — Подарки от тебя я бы принял, а это не твоё, не устраивай сцен. — Парни, что у вас тут? — интересуется Стас, заглядывая в комнату. — Вещи собрали? Мы выдвигаемся в ресторан. — Собрали. — выплёвывает Вова, хватает свой рюкзак и протискивается мимо него в коридор. Хесус переглядывается со Стасом, жмёт плечами и берёт свой рюкзак, оставшись один, он глядит на валяющиеся на полу реквизиты и, вздохнув, поднимает их. Медведя Хес сажает на диван, а цветы ставит обратно в вазу, смотрит на них, гладя бархатные лепестки, и наклоняется, глубоко вдыхая запах роз до щекотания в носу, после чего идёт к остальным, уже одевающимся в прихожей. Вова молчит всю дорогу, принципиально не садится рядом в ресторане, хотя им кроме друг друга больше болтать особо не с кем, но он ни с кем и не собирается. Хесус бросает на него внимательные взгляды, стараясь поддерживать разговор с какими-то незнакомыми блогерами и друзьями Стаса, и всё ждёт, когда Братишкин просто вскочит и уйдёт, этого не происходит. Нужно как-то двигаться дальше, и если Хесус это может сделать, ему в этом помощь не нужна, то Братишкин совсем киснет, он больше не игнорирует всех и его, но всё так же закрывается от окружающих, молчит и держит в себе. — Вова? Поговорим? — предлагает Хес, выловив Братишкина уже на улице. — Да забей, я же пошутил, хуёво, но пошутил. — натягивая на голову капюшон, отзывается Вова. — Но всё же ты расстроен. — Просто настроение дерьмовое, в этом году всё наперекосяк, а 14 февраля радости вообще не сулит. — Хуйня праздник. — фыркает Хесус, плотнее закутываясь в куртку, ветер и падающий хлопьями снег совсем не греют. — Когда есть возможность посмотреть на счастливую рожу любимого человека и хорошенько потрахаться, праздник уже не кажется таким унылым и бессмысленным. — Тебе грустно? — А тебе нет? С этим не поспоришь, и Хес отводит взгляд, вздохнув, снегопад только усиливается, а с ним и пробки на улицах, какое уж тут праздничное настроение? — Поехали ко мне? Тут близко. — предлагает Хесус и греет пальцы своим дыханием, чтобы суметь вызвать такси отмерзшими руками. — К тебе? Зачем? — удивляется Вова, но не похоже, что он против, глаза сразу заблестели в свете фонарей. — Бухнём. Не в одиночку же? Тем более, праздник через два дня, до него ещё апокалипсис может произойти. — Ха, было бы пиздато, да только мою тачку жалко, я в неё столько вбухал. — Так ты едешь? — Пошли тогда, я через два дома видел К&Б. — оживляется Братишкин, цепляет его за локоть и ведёт за собой. Пока Хесус выбирает в магазине привычно что-нибудь неоправданно дорогое, Вова уже набрал запивку и самую обычную бутылку Джека. — Зачем так париться? — спрашивает он, скучающе топчась рядом. — Ты может хочешь хуйни какой-нибудь выпить и блевануть, а я предпочитаю алкоголем насладиться. — ворчит Хес. — Насладиться, эстет ебучий, давай быстрее. Такси уже ждёт у входа, и они заваливаются на заднее, всё ещё переругиваясь и это к лучшему, потому что Вова оживляется и сверкает озорной улыбкой. Хесус впускает его вперёд, и он быстро скидывает верхнюю одежду и кроссовки и идёт в гостиную. — Есть в этом что-то неизменное. — говорит Братишкин, когда Хес садится рядом, у него в руке уже бокал, наполненный колой с виски. — В чём? — уточняет Хесус, открывая свою бутылку. — Во всём, чтобы ты ни делал, хорошо никогда не будет, всегда будет какая-то ёбанная туча над головой. — Жизнь сука. — За это и выпьем, нужно быть ещё большей сукой, да? — с улыбкой Вова протягивает к нему свой стакан. — Точно. — соглашается Хесус и чокается с ним. От таких разговоров Братишкин снова мрачнеет, но увести его в сторону не выходит, может так и нужно. Хес немного плывёт, потому что пьёт чистый виски, но держит себя в руках. — Я вообще не понимаю, почему влюбляться так тяжело? Почему люди, там типа, не влюбляются только в тех, с кем есть какая-то связь? Взаимность? Хоть что-то. — разглагольствует Вова. — Это было бы слишком просто. За любовь нужно бороться. — отвечает Хесус, начинает уже проваливаться в сон и откидывает голову на спинку дивана. — А как бороться, если шансов нет? — Придётся отпустить и забыть. — Чтобы так говорить, нужно самому отпустить и забыть, Хес. — фыркает Вова, ложится на спину, закинув ноги ему на коленки, и ставит стакан себе на рёбра. — Ты забыл? Хесус не сталкивает его с себя, поглощённый размышлениями, кладёт руку со своим стаканом ему на голень и задумчиво хмурится. Он не вспоминал почти о ней и тогда, а сейчас совсем не думает, только легче не стало, всё только хуже и хуже с каждым днём. — Никогда не забуду, но… Это уже меня не волнует. — отвечает Хес и прикрывает на секунду глаза. — Даже не хочется увидеть? — уточняет Братишкин. — Не хочется, иногда хочется плюнуть в лицо. Вова смеётся тихо и кладёт на лоб руку предплечьем, чем закрывает себе глаза. — Хес, а почему ты никогда не спрашивал обо мне? Нравится ли мне кто-нибудь. Тебе не интересно? Потому что знает. — Потому что это не моё дело. — отвечает Хесус, допивая виски и ставя стакан на деревянную поверхность подлокотника, а освободившуюся руку снова опускает ему на ногу чуть ниже коленки, обхватывая пальцами. — Если бы ты хотел, сам бы рассказал. — Даже сейчас не спросил. — А ты хочешь, чтобы спросил? — Ничего я не хочу. — фыркает Братишкин и дёргает ногой, по которой скользят чужие пальцы, Хес этого даже не замечает. — Хес, ёбни меня, чтобы страдать перестал. — Я не могу. — А я б тебя ёбнул, только попроси. — Я и не сомневаюсь. — ухмыляется Хесус и отдёргивает руку, замечая, как он всё пристальнее смотрит и тяжелее дышит. Братишкин резко скидывает с него ноги, садится и ставит стакан на стол с громким стуком. — Блять. Хес, мне завтра рано вставать, я пойду. — Да? Ну, ладно, хорошо. Вова уходит так быстро, что Хес не успевает ни о чём подумать. Может не стоило всё это? И безнадёжно на самом деле. Одно ясно проводить время наедине чревато последствиями неизвестного характера. Поэтому только вроде как налаженное вновь общение идёт по пизде, они отдаляются, общаются лишь в общих чатах и расходятся, если оказываются наедине в дискорде. Хесус тоскует, но так хорошо понимает, что им нужно это время, если ему так неспокойно до сих пор, то Братишкину ещё хуже. Всё стало таким сложным, так сложно не было даже в ту ночь, тогда, в тот момент вообще всё было просто. Точно, Хес это же чувствует каждый раз, как облизывает свою ладонь и засовывает себе в штаны, вот когда просто. А он дурак. И Вова дурак, потому что бесит. Так дальше нельзя. Хесус старается снова вернуть всё назад, начать заново, поддевает Братишкина на стримах, как раньше, переругивается с ним через них, отчего тот живее сразу становится. И будто бы так и надо. Потихонечку, снова играть в друзей.