Мир начинается с тебя

Мать часто говорила, что неприятности случаются накануне выходных, а болезни обостряются к ночи. Если сломается стиральная машина или потечёт батарея, то обязательно в пятницу вечером, а если бывший решит достать, то сейчас самое подходящее время. Эрик звенел пружинами, ворочаясь под одеялом. Мобильник показывал начало первого, нужно было спать – дисциплина, как в спорте – скоро у него прогон с Лизой. Как зовут партнёршу в реальной жизни, он, к своему стыду, не мог вспомнить. Эрик сел, спустил на пол босые ноги и включил ночник. Нужно было послать! Ощущение надвигающихся неприятностей он гнал от себя остатками коньяка из фляги. Эрик обыскал карманы и понял, что сигареты остались на столе в кухне. В коридоре было темно. Только из-под хозяйской двери пробивалась полоска света. Чтобы не привлекать внимание, Эрик светил себе телефоном. Пачка обнаружилась на подоконнике рядом с пепельницей. Стоило Эрику закурить у форточки, как телефон в руке завибрировал и замигал экраном. Номер был ему не знаком, но здесь не нужно быть семи пядей во лбу. Похоже, послать всё же придётся. Эрик помедлил пару секунд, собираясь с мыслям, и принял вызов. — Я, кажется, просил не звонить мне! — тихо, но как можно более холодно заявил он. На заднем фоне звучал любимый Пашей Номи. — А я́, кажется, просил тебя о встрече, — едва выговаривая слова, ответил Паша. — Мне это не нужно, — безразлично отрезал Эрик, затягиваясь и глядя в окно на пустынный двор. — Эгоииист... Избалованный мальчишка! Господи, как же я скучаю по тебе... Эрик почти набрался смелости, чтобы исполнить задуманное, но Паша вдруг всхлипнул. — Ты знаешь, я маму в пансион сдал... Совсем плохая, постоянный уход нужен, а я на работе сутками... В квартире так пусто стало, а тут Митя ещё с этими фотками... — Мне жаль, — вздохнул Эрик и сел на пол у батареи, чтобы не скрипеть табуреткой. Он услышал, как Паша сделал глоток и затянулся сигаретой. — Нихрена тебе не жаль! — горько ответил он. — Было бы жаль, приехал бы! Или, скажи, куда, я сам приеду! — Нет, Паша, ты пьяный, — осторожно упорствовал Эрик. — Ложись, пожалуйста, спать! Но Паша, похоже, уже не слышал его. — Ты мне скажи, ты с этим чмырём живёшь? Где-то в подвале клопов кормишь?! Ты же не такой! Тебе нельзя с ним связываться! Забыл, как я тебя из дерьма вытаскивал? Эрик сцепил зубы и постарался быть отстранённо-вежливым. — Я тебе благодарен, но моя жизнь тебя уже не касается. — Он хоть трахает тебя? — нагло спросил Паша. Эрик, будто наяву, увидел его озлобленно-насмешливое лицо. — Или у вас чисто платонические отношения? Приезжай, я напомню, зачем нужен член! В голове как-будто отскочил какой-то тумблер, который отвечал за здравый смысл. Захотелось уколоть как можно больнее. — Он трахает меня так, что тебе и не снилось! — зашипел Эрик, сжимая трубку. — Нагибает, где хочет! И член у него большой и крепкий! Он молодой, выносливый, и я с ним без рук кончаю, ясно?! — он выдохся, откинулся головой на стену. — Шлюха!– просипел Паша в трубку. — Какая же ты шлюха! — заорал он, и Эрик услышал звон разбитого стекла. — Пошёл ты! — с отвращением выплюнул Эрик, нажал несколько раз на отбой и отбросил телефон на пол. ##### — Нихуя себе откровения! Лёха остановился на пороге кухни, разминая пальцами табак в сигарете. В голове гулко шумела кровь, во рту появился неприятный привкус, а в груди что-то щемило так больно, будто он всё же нарвался на тонкое стальное лезвие "бабочки". Прежде, чем оказаться здесь, он, дурак, маялся в своей комнате, несколько раз брал в руки телефон, хотел написать или позвонить, но так и не решился. Эрик был сегодня пугливый и взвинченный, шарахался от каждого взгляда. Была ли это очередная тараканья забастовка или творческий кризис – неизвестно, но Лёхе хотелось смотреть вместе тупой боевик или слушать разбор либретто, или просто сидеть в одной комнате... да что угодно, лишь бы видеть его рядом. И тогда Лёха решительно поднялся с дивана с чётким намерением идти и стучать в соседнюю комнату. Даже если Эрик спит, он разбудит его и выскажет всё, что думает о глазах, губах и прочей мути, которая уже долго ноет где-то под солнечным сплетением. Он сунул за ухо сигарету и тихо вышел в тёмный коридор. Приглушённый и, судя по раздражённому тону, затянувшийся разговор из кухни, заставил его замереть на месте и прислушаться. Была мысль, что это Эрик с Евдокией шепчется впотьмах, но благовоспитанный юноша никогда бы не стал так говорить с пожилой хозяйкой . Лёха вытянул шею, заглядывая в проём. Чёрный силуэт у батареи был слабо освещён бледно-жёлтым светом уличного фонаря, красноватая точка дымящей сигареты подрагивала при каждой затяжке, выхватывая из сумерек жёстко изогнутые губы. Лёха не хотел подслушивать, но тихий говор был таким хлёстким и неприятным, что он навострил уши. Жизнь, казалось, не раз била его мордой об асфальт, учила быть осторожным, вынудила обрасти крепкой шкурой, только вот знакомство с Эриком заставило потерять всякую осмотрительность и дать слабину. И именно поэтому Лёха стоял сейчас в дверях и не мог дышать. — Лёша! — взволнованно вскинулся Эрик. — Прости, я не знал, что ты здесь! — Ясен пень! — хмыкнул Лёха, закуривая ставшую влажной сигарету. Ноги не держали, он опустился на пол рядом с Эриком и уставился на белеющий во тьме холодильник. — И кто это тебя так качественно ебёт? — сглатывая саднящий комок и стараясь выглядеть независимо, спросил он, страшась услышать ответ. Пусть он застал только концовку этой душещипательной драмы, но знать правду было необходимо. Даже ценой собственной крыши, которая, вероятно, слетит к ебеням. Эрик медлил, словно нарочно, тянул время, спрятал лицо в ладонях и привычным жестом зачесал назад волосы. Лёха мог бы его поторопить, но следующий за этим взгляд побитой собаки и сорвавшийся голос просто сбили с толку. — Ты... — тихо, на выдохе, прошептал Эрик и зачастил: — Паша звонил. Он там в говно, понимаешь?! Говорил гадости, и я не стерпел. Мне так жаль, Лёшечка! Я должен был его заткнуть! Лёха коротко присвистнул. — И чё хотел этот пидор?! – резко спросил он и несколько раз подряд затянулся, чтобы подавить в себе нарастающую нервозность. — Хочет встретиться... — Эрик пожал плечами. Он хотел сказать ещё что-то, но Лёха, едва справляясь со злобой, грубо его перебил: — Трахнуть он тебя хочет! Эрик молча пялился перед собой, а Лёха смотрел на его тёмный профиль и очень хотел, чтобы тот опроверг это ужасное предположение, чтобы заверил, что ничего больше между ним и Доктором никогда не будет... Но Эрик будто воды в рот набрал. Лёха сжал пальцы в кулак, в ночной тишине хрустнули суставы. — И это тоже...— наконец вздохнул Эрик, поднимаясь с пола. Вспышками пронеслась в голове гейская порнуха, которую он смотрел с пацанами лет в четырнадцать, чисто поржать... Сейчас это было ни разу не смешно. Лёха схватил его за руку, дёрнул обратно вниз. Эрик неуклюже пошатнулся, ударился плечом о батарею и зашипел, растирая ушибленное место. Капля здравого смысла, завалявшаяся на дне пульсирующего черепа, помогла прийти в себя. — Бля, прости! — искренне раскаялся Лёха – делать Эрику больно никогда не входило в его планы. — Пиздец, он меня выбесил! — он словно оправдывался за собственный срыв. — И какого хрена ты опять ничё не сказал?! Вечно всё втихаря! Он так и будет тебя заёбывать, пока ты ему не дашь! Или как это правильно называется? — Так и называется, Лёшенька, — в голосе Эрика послышалась улыбка. Лёха и сам улыбнулся, хоть и был злой, как чёрт. То, как Эрик называл его по имени, превращало остатки мозгов в кисель. — Постой, мне кажется или ты ревнуешь? Куда только делась драма? Эрик снова, по своему обыкновению, заигрывал. Будто для него это ничего не значит. Или он, реально, не понимал?! Лёха фыркнул и отвернулся. Да, он ревновал! Жгуче и яростно! Но говорить об этом не собирался: не по-пацански это – сопли жевать. Сломать еблет охуевшему Доктору – вот это по-пацански. Эрик склонил голову ему на плечо. Лёха сунул в рот сигарету и обнял его, на автомате поглаживая место удара об батарею. — Ты сердишься за то, что я наговорил?.. — тихо спросил Эрик. Он был как ребёнок в своей непосредственной простоте. Сердиться на детей всерьёз невозможно. Боль и гнев схлынули, будто не было. Подумать только, Эрик хвастался несуществующим сексом... — Не, ну ты, конечно, перегнул, — Лёха пожал плечами, — про член там, и всё такое. — Извини... — Эрик тихо засмеялся, потёрся носом о его щёку. Лёха прикрыл веки, затаил дыхание, подумал, что сегодня не брился. Он повернулся к Эрику, поймал губами его губы, уловил лёгкий запах алкоголя и настойчиво углубил поцелуй, разворачиваясь всем корпусом. Там, где до этого лишь неопределённо ныло, теперь начался беспредел. Всё, что сдуру наплёл Эрик, вдруг обрело смысл и стало проявляться в ярких волнующих образах. В глубине квартиры скрипнула дверь, раздались шаркающие шаги. Эрик резко отпрянул, сел, как ни в чём не бывало. Лёха сдвинул ноги. Евдокия вошла в кухню и включила свет. Оба её постояльца сощурились, а старушка по-девичьи взвизгнула и схватилась за сердце. — Ох, чуть богу душу не отдала! Я за водой, а тут вы! Это что ещё за половое заседание?! Ну и накурили! — Да мы уже спать, Евдокильнична! — кряхтел Лёха, поднимаясь с пола и бочком, чтобы не смущать хозяйку стояком, двинулся на выход. Эрик поспешно открыл окно пошире и, посмеиваясь, вышел следом. Они лишь соприкоснулись пальцами в тёмном коридоре и разошлись по своим комнатам. Сна не было. Остывший гнев горчил на кончике языка. Лёха стряхивал пепел в цветочный горшок, кололся об острые, мясистые листья и тупо соображал, что ему теперь делать с навалившейся информацией. Эрик из вредности наговорил Доктору лишнего, а ему теперь жить с этим. Жить и представлять, как он нагибает, где хочет, этого сказочника, как тот кончает без рук... — Бляять! — Лёха скривился и воткнул окурок в землю, испачкав пальцы. Несмотря на то, что они уже довольно долго находились в состоянии смутного томления, Лёха ни разу ещё не думал о сексе с Эриком. Любовался, восхищался, дрочил, представляя красивые пальцы на собственном члене, но о настоящем сексе – ни разу. Даже на кладбище, когда Эрик нежно и уверенно сжимал его, Лёха и помыслить не мог, что за этим может следовать нечто большее. Это даже была не какая-то абстрактная граница, за которую нельзя преступать – это была железобетонная стена или, скорее, саркофаг, под которым были погребены сцены из той порнухи, которую Лёха смотрел лишь единожды. Он тогда вообще не завёлся – так, ёкнуло что-то внизу живота, но они с пацанами так ржали, что он и этого не заметил. И мужики там стрёмные такие были – гладкие качки, затянутые в блестящий чёрный латекс, наигранно закатывающие на камеру глаза, мерзко мычащие... Представлять такое было гадко, а другого Лёха никогда не знал и не видел. Вообразить Эрика было бы легко. Он же всё время был рядом, его можно было потрогать или взлохматить ему идеальные волосы; да он, блять, даже поцеловать его мог или по жопе шлёпнуть, если бы решился. Вот только дальше он не смог бы зайти никогда. "А Доктор мог..." — отвратительная в своей правдивости мысль отравила и без того паршивое настроение. Остатки возбуждения, возникшего на кухне, развеялись сквозняком. Доктор не понравился ему сразу с порога. Накрашенный, престарелый пидор с заявкой на интеллигентность. И дружки его такие же. Только Эрик среди них был чужой. Выделялся на фоне сюсюкающих, томных мужиков в обтягивающих штанах. А Доктор заявлял на него свои права, психовал, хуже истеричной бабы. Он тогда здорово тряхнул Лёху, оттолкнул Эрика, бросившегося на помощь... Лёха запустил пятерню в уже начавший завиваться чуб. Господи, как давно это было. В другой жизни и не с ним... Можно было бы поверить, но был свидетель. Эрик прошёл с ним весь этот путь, видел всё то тёмное и страшное, что рвалось из него наружу, знал поимённо всех демонов и продолжал быть рядом. Ничего не просил в ответ, был бесконечно терпелив, ни на что не надеялся – просто был. Одним своим присутствием играл на нервах, будил что-то спящее, почти умершее, беспокоил и без того мятежную душу. Лёха дрожащими руками распечатал новую пачку, закурил, навернул круг по комнате. Он не сомневался, что Доктор будет звонить снова и снова, и капать Эрику на мозги. Вдруг он вернётся к бывшему или просто свалит, осознав, с кем живёт последние месяцы? Заберёт свой проигрыватель, книги, зубную щётку и красивые тюбики... Запах его сигарет выветрится из квартиры, аромат духов испарится со всех подушек... Нигде не будет почёрканных нотных бумажек, разбросанных вещей, и в доме больше не зазвучит Его музыка... Без Эрика станет пусто и холодно, как бывает каждый раз в квартире, когда он уходит куда-то на целый день, оставляя Лёху наедине с его бестолковым выходным. После смерти матери тоже было пусто, и Лёха заполнял эту пустоту как мог: дрался, не чувствуя боли; полной грудью вдыхал ядовито-кислые пары клея, заливался денатуратом по чужим гаражам, долбил траву, путая сон с явью, вписывался в мутные дела и даже искал приключений на свой конец, зная, что за это можно отгрести по первое число. Каждый раз ему удавалось соскочить, но пустота так и оставалась пустотой – гулкой, звенящей и пугающей. А потом он сбежал в Москву. Златоглавая встретила с распростёртыми объятиями – его радушно приняли на вокзале за бродяжничество, гостеприимно отбили внутренности в ближайшем отделении и вышвырнули в ночь. Он харкал кровью и орал матом, тыча факи в окна ментовки. Но мусора уже пили чай и срать хотели на провинциального психа. Здесь, в столице, огромной и, вероятно, всё же резиновой, болтаясь меж людей, которые не видят нихрена, пока сам им промеж глаз не полезешь и не потребуешь, он привык ощущать себя невидимым. Привык к сквозным взглядам, равнодушным лицам и молчанию. А Эрик выхватил его влюблёнными глазами из многоликой толпы, заглянул внутрь и всё понял – он всегда всё понимает и знает тайны мира, чёртов сфинкс! Однажды Лёха уже допустил ошибку, но с тех пор он, вроде как, поумнел. Пришло ясное осознание, почти озарение, что Эрик нужен – просто категорически необходим. Это щемило под рёбрами, муторно сверлило в груди. Если Лёхе и повезло где-то в его беспонтовой жизни, то именно с Эриком. Нельзя, чтобы всякие заднеприводные доктора обижали его, оставляя синие браслеты и названивая по ночам с оскорблениями. Лёха разгрыз фильтр по старой привычке, затягивался глубоко и долго, вспоминал адрес, где впервые попал на гей-тусовку. ####### С тех пор, как Эрик ушёл, Паша больше не хотел никаких тусовок. Он больше не звал друзей, отгородился от них работой и свёл общение к социально-одобряемому минимуму. О расставании знал только Валера, и то лишь потому, что Паша в агонии последних дней допрашивал его с пристрастием. Ведь именно Лера был той доброй феей, что исправно снабжала маленького свихнувшегося принца волшебным порошком. Паша и сам бы принял анестезию, чтобы притупить боль, но вяжущее по рукам и ногам чувство ответственности за мать не давало до конца погрузиться во тьму. Анестезией всё чаще становился алкоголь. А мама, видя как мучается единственный сын, и не в силах ему помочь, заболела так, что пришлось найти для неё более подходящее место, чем тот склеп, в который превратилась их квартира. Паша ревел, как ребёнок, оказавшись в первую ночь совсем один. Будто ему снова семь, а мама осталась в ночную смену. Она, конечно, позвонила, объяснила взрослому мальчику, что работать некому, и без неё не справятся, что больным нужна её помощь, а Паша выслушал, как и подобает взрослому, пообещал покушать и проверить перед сном свет и газ, а потом всю ночь не сомкнул век, подвывал от страха и думал, что ему ведь тоже нужна мамина помощь... Но он справился, и был горд собой до луны и обратно, и впредь никогда больше не позволял себе слабость... Пока не встретил Эрика, который стал его самой большой слабостью, болевой точкой или красной точкой на лбу от прицела. Паша пытался жить как обычно. Он пережил и новый удар, оставшись в оглушительной пустоте квартиры один на один с собой, оклемался, стал брать чужие смены, всегда был готов подменить забухавшего коллегу, пока не наступил День влюблённых, и Митя, не зная ситуации, не прислал ему то самое фото. Тогда уж он забухал сам. Потому что всё, что он запрятал глубоко в душу, вывернулось наизнанку. Паша решил, что имеет все основания уйти в запой. Позвонил на станцию, честно предупредил, что заболел; нашёл себе замену и ушёл. Второй день непрерывной пьянки с закуской, состоящей только из сигарет, сказался, видимо, на мозговой деятельности, потому что Эрику он звонил, не переставая. Писал сообщения, едва попадая ватными пальцами по мелким кнопкам, и проверял их несколько раз, прежде чем отправить, потому что Эрик не любил даже опечаток, не то что ошибок. Когда Эрик всё же брал трубку, Паша вёл себя, как идиот, говорил ерунду, все слова были не те. Будто помешавшись, он набирал его беспрерывно, пока Эрик не заблочил. Небритый, с убийственным перегаром, весь помятый и едва стоящий на ногах, Паша отправился на поиски новой симки. Как одержимый, он торопился позвонить снова, чтобы услышать пусть холодный, но такой желанный голос. За время экспедиции он успел немного протрезветь. Вернувшись домой с заветным конвертом, ругался под нос, обзывая себя последними словами, а потом, на секунду закрыв глаза, отрубился на диване в нелепой позе. Проснулся около одиннадцати, за окнами была непроглядная темень, он пытался что-то съесть, но желудок теперь не принимал твердую пищу. Паша не стал противиться организму и продолжил пить. Было уже немного за полночь, когда он вставил наконец новую симку и набрал номер. Эрик долго не отвечал – должно быть, спал под боком своего нового парня или его рот был занят, и он не мог говорить... Паша успел взвинтить свои нервы до предела, как вдруг в трубке раздался голос – тихий и будто чужой. Разговор не клеился, Эрик был непреклонен. Паша злился, умолял и говорил откровенные гадости. Он хотел сейчас Эрика, как никогда с их расставания, представлял его под собой, вслушиваясь в голос, а когда возбуждение стало почти болезненным, откровенно позвал его к себе, но Эрик, вместо того, чтобы вежливо отказаться, как нередко делал это и в их бытность, наговорил такой грязи, какой даже под кайфом никогда не выдавал. И Паша, кажется, съехал с катушек – он, как последний псих, орал в трубку. Стакан с выпивкой полетел в стену. Эрик послал его. Жёстко, безапелляционно, безжалостно. Над ухом раздались короткие гудки. Паша швырнул телефон вслед за стаканом. Ударившись о стену, пластик разлетелся на части и упал в лужу с осколками. С монитора компьютера на него осуждающе смотрел он сам с подведёнными глазами, а в его руках был смеющийся Эрик. Неужели он так много просил? Одна встреча. Просто поговорить. Но Эрик теперь улыбается другому – отвратительному, грязному, нечёсанному бомжу! Это безумие! Так не бывает! Почему из всех педиков в городе Эрик выбрал этого урода?! Впрочем, он же озвучил причину! Мысль о том, что это чудовище трогает, целует, трахает Эрика привела Пашу в ещё большее отчаяние. Он застонал от бессилия, закрывшись руками. Эрик... Почти два месяца тишины, Паша даже думал, что справился, научился жить со сквозной дыркой в грудине, заполняя пустоту работой и выпивкой, но тут появился этот недобитый Купидон – Митя. "Смотри, что раскопал! " – написал он, прежде чем окончательно сломать Пашу и эксгумировать похороненные чувства. Паша открыл письмо и перестал дышать. Память отчётливо нарисовала тот злополучный вечер со дня рождения. Нужно было оставить маму на соседку, схватить Эрика в охапку и увезти из города – туда, где снега по колено, деревянный дом с камином, окна в пол и большая кровать. Но Паша совершил страшную ошибку – забыл, что счастье не терпит свидетелей. Сам бездарно просрал счастье и впустил в свой мир чёрную плесень, что оплела Эрика, пустила в него ядовитые корни и утащила в иной мир, полный безумия. Паша пытался спасти его. Отчаянно цеплялся за любую возможность быть рядом, хоть и корил себя за излишнюю строгость. А, оказывается, нужно было быть жёстче! Нужно было сильнее ремнём пороть, чтоб не повадно было всякую дрянь в рот тащить и с отребьем связываться. Паша с трудом встал с дивана, моряцкой походкой добрался до компьютерного стола, где у него стояла ополовиненная бутылка дорогущего джина (очень мило со стороны Леры прислать на День влюблённых небольшой презент, напомнить, что теперь Паше только и остаётся, что бухать в одиночестве). Он тяжело опустился на стул, чокнулся бутылкой с фотографией Эрика на экране и основательно приложился к горлышку. Дыра в груди болела нестерпимо. Паша сжал в кулаке футболку и чуть не взвыл. Несколько корявых фотографий – теперь это всё его богатство. А ведь была целая папка, куда он бережно складывал воспоминания. Там Эрик задумчиво улыбался или дурачился – ещё искренне и совсем по-детски; там его ещё не накрыла та беспросветная тоска, которая лишила глаза блеска. Там он, сначала в шутку, а потом всерьёз, позировал обнажённым, и это были произведения искусства, а не любительские фото. А Паша одним щелчком стёр всё! Идиот! Он надеялся стереть себе память! Но Эрик был выжжен у него на обратной стороне век. Паша судорожно закурил и принялся рыскать по папкам – вдруг где-то остались неотсортированные фото. Он, как конченый наркоман, искал свою заначку, чтобы не скрючило на полу в ломке; руки тряслись, гнев на собственную слабость поднимался из недр души отравленным пузырём, чтобы взорваться на поверхности истерикой. Картинки мелькали одна за другой, освещая перекошенное лицо маньяка. Спустя две сигареты и три пальца джина Паша нашел её – единственную, затесавшуюся в папку с недавним выстраданным ремонтом... Эрик в новой чёрной ванне с растаявшей пеной, с сигаретой в зубах, безразлично смотрит в камеру, откинувшись назад. Длинные скрещенные ноги не вмещаются, он вытянул их на бортик, и мутная вода лижет бёдра. Сквозь неё смутно видно грудь, поджарый живот, темнеющий треугольник лобка. Паша помнил, что Эрик здесь пьян и под кайфом. А прежде, чем набрать ему эту ванну, Паша с оттяжкой трахал его, связав ремнём руки. Неистовое возбуждение, замешанное на злости, накрыло тёмной волной. Порочность этого мальчишки сводила с ума, в прямом смысле слова. Он мог просить придушить его, а потом стыдливо прикрываться простынёй и требовать отвернуться. Но здесь ему уже плевать на всё. Здесь он уже ушёл в штопор, и считанные дни отделяют их от катастрофы. Паше стало так жаль, что не осталось более ранних фото, где всё было иначе, а только это – красивое и холодное, как остывшая вода в этой чёртовой ванне. Он поправил пояс домашних штанов, возвращая его на место, тех самых, которые напяливал на Эрика, когда катастрофа уже случилась. Этот блядский катаклизм звался Лёхой, и Пашу начинало трясти при одной мысли о нём. Это он виноват, что Эрик ушёл! Что было такого в этом убогом, Паша искренне не понимал, но с тех пор, как он появился в его квартире, Эрик превратился в чужого человека. Паша явственно ощущал присутствие третьего в их и без того непростых отношениях – он всё время был рядом, незримо бродил вокруг, лежал между ними в постели и настырно тянул на себя одеяло. Паша ненавидел его так сильно, что готов был убить. Он снова взглянул на фото. Не с первого раза поймал рукой мышку, увеличил лицо и курсором обвёл чёткий контур губ, вспомнил как залип на них при первой встрече. Это была весна. Холодная, капризная – такая же, как и тот, кого он встретил. Они приехали на вызов констатировать смерть. В небе, с самого утра затянутом тучами, вдруг появилась брешь, и оттуда выглянуло солнце, стало немного теплее. Паша, как дурак, ходил между подъездами, пытаясь выяснить, в каком из них находится нужная квартира. Он был голоден, от сигарет уже началась изжога, а на доме ни одной всратой таблички, ещё и время такое, что ни мамок с колясками, ни бабок на лавке. Паша вытащил из пачки последнюю сигарету, закурил, вновь окинул взглядом двор. Из-за угла дома показался какой-то парень, он шёл довольно целенаправленно и уже шарил в кармане пальто в поисках ключа. Паша пошёл ему наперерез, парень замедлил шаг, остановился. Ещё бы! Паша, необъятный в своём синем рабочем ватнике, с чёрными кругами вокруг глаз от недосыпа и недобрым выражением лица мог бы остановить и гризли, не то что этого субтильного студентишку. Паша улыбнулся воспоминанию, снова отпил из бутылки. Что он ему тогда сказал? Он вообще забыл, зачем подошёл... В лучах первого робкого солнца парень немного щурился, мерцал каким-то своим внутренним светом. — Вы что-то хотели? — спросил он, видя замешательство медика. Паша не мог отвести взгляд, тлела приклеенная к губе сигарета, он вытащил её, оторвав с кожей, и смог наконец сипло произнести адрес. Парнишка склонил голову к плечу, немного задумался, а затем мягко кивнул подбородком в противоположный конец двора. Паша даже не взглянул туда, стоял и смотрел на чёткую линию чувственных губ, а когда перевёл взгляд к тёмным глазам случайного прохожего, тот смущённо опустил ресницы. Сердце пропускало удар за ударом, и стоило бы поспешить в машину за дефибриллятором, но Паша так и стоял соляным столбом. Юноша, словно ощутив эту неловкость, немного замялся. — Хорошего дня, — улыбнулся он – меж губ блеснули белые, немного неровные зубы – и обошёл застывшее препятствие, чуть коснувшись плечом рукава куртки. Паша стоял, пока водила не стал сигналить. Это было так странно. Паша стёр со щеки предательскую мокрую дорожку. Он тогда весь день ходил чумной. И на следующий тоже. В груди будто зацвело старое засохшее дерево, его молодые побеги протыкали зачерствевшую плоть, причиняя сладостную муку. Он убеждал себя, что это глупо, гнал прочь чудный образ, но тут же воскрешал его в памяти вновь, чтобы ещё раз насладиться прелестью видения. Три дня и три ночи он маялся в бреду, а потом не выдержал и поехал по тому адресу, чтобы опросить всех бабок под каждым подъездом и найти заветную дверь. Случилось не иначе как чудо, потому что открыл ему, трясущемуся от волнения, тот самый мальчик. Они смотрели друг на друга через порог, время для Паши застыло, а Эрик будто знал всё на свете и, склонив набок голову, ждал. — П-пойдем п-погуляем? — еле выговорил Паша, ругая себя за внезапный приступ заикания. Внутри он паниковал – вдруг откажет, вдруг он ошибся. Эрик только пожал плечом. Паша покраснел, предвкушая провал. — Пойдём... — усмехнулся Эрик и, сняв с вешалки пальто, просто шагнул из квартиры навстречу. Паша не мог поверить, что это не игра его воспалённого воображения. Он физически ощутил, как за спиной пробиваются крылья. Верно говорят, седина в бороду – бес в ребро. А Эрик был таким юным! Паша и сам будто окунулся в молодость: тащил его на крыши пить глинтвейн и смотреть на звёзды, кутал в клетчатый плед и целовал в холодные губы, страшась остановки сердца. Эрик был умным, не по годам задумчивым и немного печальным. В его голове рождались потрясающие мысли и иногда он делился ими с Пашей. Он пел, разыгрывал для Паши маленькие пьесы, тонко шутил и читал стихи. Паша гордился им, но никогда в полной мере не обладал. Даже когда их встречи стали заканчиваться в спальне, Эрик всегда уходил, а Паша не смел его удерживать. Да так и не удержал... Паша провёл ладонью по лицу, словно снимая пелену, снова выпил. Как нечто прекрасное и волшебное могло превратиться в эту долбаную психоделическую драму с наркотиками, несостоявшимися суицидами, скандалами и заламыванием рук?! Это тоже Эрик – одна из его граней, обратная сторона таланта и красоты. Это всё он – очумевший от кокса, таблеток и алкоголя, поддавшийся дурному влиянию бродяги, предавший светлые чувства в угоду низменным инстинктам и призрачной свободе от условностей мира. Паша изо всех сил хотел его ненавидеть. Растравлял свои раны, срывал подсохшие корки, чтобы болью заглушило тоску. И у него неплохо получалось, особенно, если представить Эрика в постели с этим белобрысым уёбком. Он зарычал. Это, действительно, помогало. Заводило с полоборота. Паша сходил с ума, когда представлял, как этот тип обнимает Эрика грязными руками с траурной полосой под каждым ногтем. И, может, именно сейчас Эрик отсасывает его грязный член. Паша скривился, к горлу подкатил тошнотворный комок, который он спешно запил остатками джина. До того злополучного вечера Паша был уверен, что это очередная блажь избалованного мальчишки. Думал, наиграется с бездомным щенком и бросит, но Эрик был настроен серьёзно, как никогда. За несколько дней до этого Нового года, после недельной тишины, Он пришёл – снова заряженный, но не был ни игрив, ни весел. На вопросы отвечал невпопад. Едва ли не с порога стал раздеваться. Он и в постель шёл, как на эшафот, с мрачной решимостью. Нехотя дарил себя напоследок. А Паша, дурак, ничего тогда не понял, радовался внезапной близости, любовался изгибом шеи, дышал ароматом нежной кожи и с утробным рычанием сжимал его бедра, потеряв связь с реальностью. Когда же реальность обрушилась на него грохочущим камнепадом, он потерял способность рассуждать здраво. Эрик молча встал с кровати, натянул джинсы на голое тело; не спеша принялся подбирать с пола остальные вещи. От него исходил такой холод, что Паше вдруг стало зябко. — И что, вот так просто?! — с горечью спросил он. — Спасибо хоть, что поставил в известность! — Пожалуйста! — великодушно кивнул Эрик. — Не нужно усложнять, Паш. Мы же взрослые люди... Паша откинулся на изголовье кровати и захохотал. Эрик бросил на него недоумевающий взгляд. — Это ты о себе, что ли? — он выпутался из простыней, резко встал. — По-твоему, это по-взрослому? Эрик устало вздохнул, закурил. — А разве не так поступают взрослые – принимают решения? — усмехнулся он, выпуская долгую струю дыма. Так и стоял посреди комнаты в одних джинсах, придерживая под локоть руку с сигаретой. И в чёрных глазах ведь ни стыда, ни сожаления. Паша скрипнул зубами. — Мы, обычно, взвешиваем, просчитываем риски. Думаем: а не сделаем ли больно близкому человеку! — он распалялся с каждым словом всё сильнее и в итоге сорвался на повышенный тон. — Но тебе этого не понять! — Пашуль, мне, правда, жаль, но я тебе ничего не обещал... Наверное, это равнодушие и вывело Пашу из себя. Он бросился к нему, схватил за манерно изогнутое запястье, сигарета выпала из его пальцев. Паша перевёл блуждающе-пьяный взгляд на ковёр. Там весьма символично чернела прожжённая дыра. Призрак того скандала до сих пор витал в этой комнате. Теперь Паша будто смотрел паршивое кино с заезженным любовным треугольником и драмой квартирного масштаба – сплошные клише. Но это была его личная драма, и он тогда сошёл с ума. Он схватил Эрика за предплечья, встряхнул так, что клацнули зубы, но, вместо ожидаемого эффекта, Эрик отбросил упавшую на глаза челку и засмеялся. — Хочешь мне сделать больно?! Это очень по-взрослому... — Я хочу, чтобы ты понял! — заорал Паша ему в лицо. — Ты не будешь с ним счастлив! — Можно подумать, я с тобой очень... Слышать, что он так и не смог сделать Эрика счастливым, было слишком больно. Паша не дал ему договорить, перехватил за плечи и оттолкнул в стену. Эрик сполз по ней на пол и уткнулся лбом в колени, всё ещё сотрясаясь от издевательского смеха. Паша сам разыскал свитер Эрика, бросил ему в лицо и рывком поднял на ноги, но так и не дал одеться. У него случилось временное раздвоение личности: одна хотела, чтобы Эрик убрался, потому что с таким предательством невозможно смириться, а вторая желала приковать мальчишку наручниками к батарее и не отпускать, пока не одумается. Паша до хруста прижимал к себе сопротивляющегося Эрика, поцелуями пытался поймать губы, но тот укусил его, и получил пощёчину. Они оба замерли. Паша увидел, как на лихорадочно раскрасневшемся лице расцветает бордовый отпечаток ладони. Эрик ахнул, схватился за лицо, взгляд исподлобья стал тяжёлым, пугающим. Он с силой оттолкнул от себя Пашу, путаясь в рукавах, стал натягивать футболку и свитер. — Он ни разу меня не ударил! А ты что же?! — сказал он и будто плетью стеганул. Паша снова схватил Эрика за руку, дёрнул к двери и подтолкнул в спину. Эрик споткнулся, едва не упал на ступенях в прихожей. — Ну так и проваливай к нему! — как безумный, кричал Паша, брызжа слюной. — Он тебе подарит триппер и вшей! А ты будешь петь в переходах! И будете вы жить долго и счастливо на пожертвования! Ты этого хочешь? О такой жизни мечтаешь? Эрик будто оглох. Надел пальто, привычным движением вытащил волосы из-за ворота, обмотал шарфом шею. — Эрик! — взмолился Паша, но тот даже не взглянул в его сторону. Паша остановил его у самой двери, навалился всем телом, прижав за шею к стене, а Эрик отвернулся, не желая даже взглянуть в его сторону. — Он тебя не достоин! — больным, нервным шёпотом зачастил Паша, прижимаясь губами к уху. — Кто ты? И кто он? Он ничтожество! Он же по помойкам шарится! Ни кола, ни двора! Эрик, подумай! — Паша дрожащей рукой провёл по длинным чёрным волосам. Он тогда уже смутно понимал, что в последний раз касается его. Эрик наконец посмотрел ему в глаза; казалось, он вот-вот заплачет. Паша от неожиданности даже ослабил хватку. — А ты? — спокойно спросил он, склонив голову набок, по своему обыкновению. — Что – я? — не понял Паша. — Ты достоин? — Эрик дерзко дёрнул подбородком. — Ты же не знаешь меня! Видишь только то, что хочешь, и что я тебе показал! Паша отступил, опустил руки. Он будто увидел Эрика впервые. Перед ним, действительно, стоял незнакомец – чужой, холодный, с воспалёнными, безумно блестящими глазами. — Зачем же ты пришёл сегодня? — ошарашенно спросил Паша. Ему стало нехорошо, всё вокруг поплыло, только лицо Эрика оставалось чётким, и он цеплялся за него взглядом, пытаясь разглядеть в окаменевших чертах хоть что-то знакомое. Издалека слышался настойчивый звон колокольчика. — Не знаю, — Эрик пожал плечами. — Попрощаться хотел. Нужно было просто позвонить. И он ушёл... Проскользнул перед носом, оставив за собой шлейф своих духов, скандала и сигаретного дыма. Паша смотрел ему вслед сквозь иллюминатор двери. От злости сводило челюсть, тряслись руки. Колокольчик истерично звенел где-то на краю сознания. Паша мучительно медленно всплывал из тёмных глубин памяти, яркие образы меркли, рассеивались туманом. Сквозь марево проступали руины комнаты. Что же он натворил?! Он стёр рукавом пьяные слёзы; пошатываясь, побрёл сквозь хаос к тумбе, заменяющей бар. Стеклянные дверцы её были разбиты, и Паша оцарапал руку, доставая очередную бутылку. Боль немного отрезвила его. Никакого колокольчика нет – Паша всё же вырвал ему язык. Эрик давным-давно ушёл, а без него всё не так. Из колонок слишком громко звучала тихая грусть "seit der himmel". Он полюбил эту песню ещё больше, когда Эрик сходу перевёл её, впервые услышав. Минорный мотив вдруг обрёл новые краски и смысл. "...Со мной вообще ничего не происходит, Потому что всё вращается вокруг Вас..." Паша разыскал сигареты, собрал по частям свой намокший мобильник, но тот так и не включился после удара о стену. Он курил и тяготился мучительной незавершённостью. Эрик не дал ему договорить ни тогда, ни сейчас. А Паше было что сказать. Он добрёл до стационарного телефона в коридоре и, сверяясь с блокнотом, набрал номер. Пока шли гудки, ему вдруг подумалось, что Эрик обязательно придёт, прямо сейчас или чуть позже, но дверь непременно должна быть открыта, чтобы Эрик знал – его здесь ждут. ###### Лёха вором крался по тёмному коридору, на ощупь натягивал куртку и кроссовки. Он закрывал тяжёлую входную дверь так тихо и осторожно, будто бы там была растяжка с гранатой, и от его действий зависело, рванёт или нет. Если Эрик застукает, точно, рванёт. Закрывая на один оборот, он даже закусил губу от напряжения. Но стоило замку с тихим щелчком попасть в пазы, Лёху окатило давно забытым предвкушением мордобоя. С таким настроением он ходил на стрелки в прошлой жизни. Он сбежал по ступеням вниз, по пути сшибая кулаком со стен облезлую краску. Костяшки приятно саднило, старые мозоли покраснели и вспухли – Лёха самодовольно хмыкнул: руки помнят. С неба сыпалась снежная крошка. Лёха шёл, нахохлившись, поминутно сплёвывал и, пока дошёл до проезжей части, скурил ещё несколько сигарет. По пустынной дороге с тихим шорохом скользили дорогие автомобили. Их злые, прищуренные фары презрительно окидывали ссутуленную голосующую фигуру ярким светом. Они катили дальше, а Лёха оставался стоять на обочине с поднятой рукой и угасающей надеждой. Когда у тротуара остановилась грязная по самую крышу тачка, он прыгнул в неё, не раздумывая. Старая волжана хрипела шансоном, воняла бензином и поблёскивала иконками на торпеде. Когда-то он знал, кому из этих чуваков надо молиться, чтобы пронесло, а теперь было похуй. Себе надо молиться, верить в свои кулаки, в свою безбашенность и немного в удачу. Дядька за рулём трепался без умолку: рассказал, что помогал здесь тётке с переездом, потому как у той нога сломана, а теперь едет домой... мог бы остаться ночевать, но дома жена с пузом, третьего ждут – девчонка будет, а старшие уже в школу ходят и на рисование, смышлёные такие, но лучше б они боксом занимались, а то сестру защищать надо... — Да ты заебал! — цыкнул Лёха, глядя в запотевшее окно. Он намеренно вытаскивал из памяти первое утро Нового года, когда впервые увидел Эрика в синяках. Уродливые, иссиня-фиолетовые отметины на тонких запястьях, на перевитых нежно-голубыми венами предплечьях... С какой силой и злостью надо хватать, чтобы оставить такие следы?! Что нужно наплести, чтобы воспитанный, тактичный Эрик выдал в ответ грязную тираду, после которой впору идти и мыть рот с мылом?! — С бабой посрался что ль? — водила даже не обиделся на сердитого пассажира, знай себе, крутит баранку да искоса поглядывает вправо. — Все беды от них! Да не парься! Дело молодое! Сегодня скандал, а завтра мириться будете так, что и соседи заодно кончат! Я тебе точно говорю: девчонок трахать надо так, чтобы дым из ушей!! Вот тогда они тихие, ласковые... — он так весело заржал, что даже Лёха хрюкнул. Зная, как Эрик вздыхает и тихо стонет от простых поцелуев, можно было вообразить, как он ведёт себя в иных обстоятельствах. Лёха прикрыл на мгновение глаза, позволяя фантазии ненадолго захватить его. — Девка-то у тебя красивая? – не унимался водила, то ли соскучившись в долгой дороге, то ли желая разговорить и отвлечь смурного собеседника. — Красивая-красивая... — без энтузиазма откликнулся Лёха, высматривая за окном хоть какой-то ориентир. — Вот тут тормозни! — А звать как? — водитель щёлкнул поворотником, подъехал ближе к бордюру. Лёха сунул в нишу между сидениями пару купюр и впервые за всю дорогу посмотрел в лицо своему извозчику. Отмороженно-боевое настроение придавало ему смелости, будто он под дурью какой. — Эрик! — нагло улыбаясь, ответил он и вызывающе вздёрнул подбородок. — А чё? — Да ничё... — стушевался дядька. Так и сидел, вцепившись в руль, забыв пересчитать бабки. — Ну и всё, ёпт! — напоследок Лёха хорошенько хлопнул дверью. Он проводил взглядом красные габариты и закурил, осматриваясь по сторонам. Вспомнил, как бродил здесь, читая таблички на домах в поисках нужного адреса. Невольно приложил руку к груди, где сидела тогда за пазухой маленькая фирменная собачка и жалобно скулила от холода. Лёха зажал сигарету в зубах, спрятал коченеющие руки в карманы и нырнул между домами. На таблички больше не смотрел, вспомнил направление. Пристально вглядывался в темнеющие полуподвальные этажи с закрытыми белыми ролетами, пытаясь поймать среди них коричневую дверь с окном-иллюминатором. Тут бы продумать план, набросать пару фраз, но Лёха не собирался долго разговаривать. Боевой запал, вопреки ожиданиям, набирал обороты. Он просто втащит пару раз по мерзкой пидорской морде и уйдёт. Доктор, конечно, гондон, но не дурак, сам поймёт, за что прилетело. Тёмная дверь с круглым окном выглядела чужеродно среди маленьких магазинчиков и салонов. Ебучая обитель зла. Лёха выплюнул давно погасшую сигарету, подошёл к двери, увидел своё отражение в чёрном стекле: без шапки, со всклокоченными, отросшими волосами – он не был похож на того отморозка из прошлого. Это хорошо, будет элемент неожиданности. Из-за двери приглушённо звучала музыка, а значит, внутри было шумно. Лёха приготовился колотить в дверь со всей силы, но стоило стукнуть раз, она медленно поддалась и приоткрылась. Ждёт он его, что ли? Очень плохие мысли холодком скользнули по позвоночнику, Лёха передёрнул плечами. Эрик никогда бы так не поступил! Музыка стала громче. Лёха шагнул через порог. Визгливый голос неприятно вонзался в барабанные перепонки, а хотелось прислушаться к обстановке. С другой стороны, в таком шуме таиться совсем необязательно. Лёха сошёл по ступеням. Разбитая телефонная трубка болталась на спиральном проводе, а на белой крашеной стене над маленьким столиком зияла уродливая дырка. Лёха не много знал о дедуктивном методе великого сыщика, но мог предположить, что разговор здесь не сложился. Он пошёл на тусклый свет, стараясь не зацепить в проходе звенящие ледышки на длинных нитках. В комнате было пусто. Пахло бухлом и застоявшимся куревом, под подошвами похрустывало стекло, везде царили бардак и разруха. С монитора открытого ноутбука на него мёртвыми глазами смотрел парень очень похожий на Эрика, но этот на фотке был почему-то голый. Он трупом лежал в наполненной чёрной ванне с сигаретой меж бледных губ. Лёха подошёл ближе, склонился над столом, всё ещё не веря ни изображению, ни дате в нижнем углу снимка. Сзади что-то громыхнуло. Лёха резко выпрямился, обернулся. Паша, весь белый, вооруженный бутылкой, с рёвом двинулся на него. Лёха перехватил его руку и, извернувшись, заломил её за спину, уронив нападающего на ковёр. — Ну, привет, Королева! — пыхтел он, прижимая его спину коленом. Паша рычал, извивался. Лёха постарался поймать вторую руку, сжимал запястья изо всех сил, чтобы наверняка остались синяки. — Когда ты уже сдохнешь на помойке?! — сквозь зубы просипел Паша, распространяя вокруг насыщенный запах перегара. Собравшись с силами, он взбрыкнул, опрокинул противника на пол рядом с собой, поспешил встать. Лёхе под пузо и в лицо крепко прилетело с ноги. Он сгруппировался, закрываясь руками. Если бы Паша не был такой бухой, он бы, питаемый ненавистью, справился с более лёгким противником, но его немного повело, и этого хватило, чтобы Лёха успел схватить его за лодыжку и дёрнуть на себя. Не удержав равновесие, Паша с грохотом рухнул на пол, а Лёха, отплёвываясь от крови, перенял инициативу. Паша, задыхаясь от удушья, скосил глаза в сторону мерцающего монитора. — Классная фотка, да, Чебурашка? Лёха невольно взглянул на экран ноута, пропустил сильный удар, башка мотнулась в сторону, вспыхнули искры. Он замахнулся ответкой, но Паша перехватил его кулак и удержал перед собой дрожащими от напряжения руками. — Это я ему ту ванну набрал, но сначала выпорол и тем же ремнём связал, чтобы трахнуть! Он такое любит... Извращенец... И знаешь, стонет он, как блядь... Лёха всё ещё прилагал усилия, чтобы пробить оборону Доктора, но тот был силён, хоть и явно устал, говорил с одышкой, будто кросс пробежал. — Он тебе сосёт так же, как мне? — не унималось это трепло. — Оо, это он умеет... Тебе повезло, уродец! За щеку он берёт, будь здоров! Опыт не пропьёшь! Лёха испугался, что сейчас силы покинут его, а Паша всё трепался, с его окровавленных губ слетали такие мерзости, что хотелось зажать уши. — Он же под кайфом почти всегда! Ебливый такой, ласковый, а как присунешь, так с цепи срывается... — издевательски засмеялся Доктор, и Лёха тоже сорвался. Злость, кипевшая в нём, выплеснулась через край. Противник уворачивался, несколько раз Лёха с размаху врезал кулаком в пол. Боли не было, он не чувствовал вообще ничего, кроме отчаянного желания заткнуть поганый рот, из которого, как дерьмо, лезли слова. — Я его, считай, для тебя растянул! — Паша теперь говорил с трудом, но всё ещё скалился в улыбке, обнажая алые зубы. Он двинул бёдрами вверх, потираясь о сидящего верхом Лёху. — Пользуйся! Можешь даже не благодарить... Мне-то он после тебя уже нахер не нужен! — Заткнись! — процедил Лёха. Забрало упало, и больше он не мог ни контролировать себя, ни остановиться. — Заткнись, сука! — перед глазами всё поплыло. Ему казалось, что Доктор всё ещё смеётся над ним, позорит Эрика, но тот лишь слабо стонал, вяло прикрывая лицо. Когда руки устали, Лёха оттолкнулся от его груди, встал, пошатываясь. Он взял со стола едва початую водку, взгляд снова упал на фото. Его одухотворённый, ласковый, смешливый Эрик совсем не похож на этого мёртвого торчка. Будто и сам был пьян, он размашистым движением смахнул со столешницы ноутбук, пепельницу, пустые бутылки. Всё со звоном посыпалось на пол. Паша смеялся и хрипел, как сумасшедший, пытался подняться с пола. Хотелось наподдать ему напоследок, но Лёха, хлебнув из бутылки, лишь толкнул его кроссовкой в бедро. Доктор завалился обратно на ковёр. — Ты пожалеешь, урод... — осипшим голосом пригрозил он. — Отдыхай, Королева! — сплюнул Лёха и, прихватив с собой бутылку, вышел вон. Он вывалился из квартиры, споткнувшись на пороге, и нетвёрдой походкой пошёл в ночь. Фонари качались, в голове стоял гул. Он приложился к горлышку и скривился – водка обжигала рот и разбитые губы. Зуб за щекой шатался, но держался. Выбитые пальцы не слушались, молния на карманах драла по свежим ссадинам, но он упорно выворачивал их в поисках сигарет. Огонь зажигалки на мгновение выхватил из мрака опухшие глаза с кровоподтёками на белках. Даже затянуться толком не получалось – ребра скрипели при глубоком вдохе. Сука! Лёха не узнавал этих улиц, шёл наобум, надеясь рано или поздно выйти к станции метро и уже там определить направление. Он изредка вскидывал руку при приближении фар, хоть и понимал, что никто не остановится – из каждого витринного отражения глядел страшный урка с расквашенной рожей. Болело везде, где могло болеть, но умиротворения, которое всегда следовало за адреналиновой встряской, не наступало. Водка не пьянила, и даже сигарета не шла в кайф. Ощущение, что его наебали, как последнего лоха, жгло за грудиной. — Да блять! — вслух крикнул Лёха. Это рвалось наружу, требовало выхода. Он с силой притиснул основания ладоней к глазам. Образ с фотографии не исчез, наоборот, стал ближе и ярче. Эрик смотрел сквозь него, внутрь себя, в свои миры, в которых не было никому места. Лёхе казалось, что он знает Эрика, чувствует его настроение, боль и радость, знает привычки и заскоки. Он полюбил его вот таким – немного чудаковатым, ранимым, впечатлительным. Думал, что смог заглянуть в потаённые уголки его души, был с ним на одной волне, но оказалось, что это всё обман и маска. Лёха ведь за всю жизнь столько не разговаривал, сколько наговорил с Эриком – о жизни, и вообще, и нигде, нигде в их долгих разговорах не было ни слова о том, что Эрик вот такой. Знакомый образ раскололся, а из-под прилизанного, отретушированного изображения проступало фото в чёрной ванне. Такого Эрика Лёха не знал. Даже под колёсами тот был с ним совсем другим, завлекал в свои сети, терпеливо выжидал, и Лёха попался, как последний долбоёб! Повёлся на весь этот пиздёж, на бархатный голос, на печальный сказочный образ и красивый ебальник. — Ссу-ка! — пьяно заорал Лёха на всю пустынную улицу и пнул мусорку возле остановки. Ветер подхватил звон битого стекла, закружил бумажки по асфальту. Лёха поднял с земли пустую уцелевшую бутылку и бросил её вслед очередной проехавшей мимо тачке. Стеклянная крошка брызнула во все стороны на дорогу. Он в отчаянии запустил руку в слипшиеся от крови волосы, снова булькнул водкой, закурил, усевшись на припорошенную снегом лавку. Слова Доктора звучали прямо в голове, пульсировали с кровотоком. Неужто Эрик, и впрямь, тащится от порки? И всё то, что он Паше говорил, он чё, серьёзно, что ли? И то, что плёл Паша... про извращенца, про отсос – Лёха скривился, водка вдруг запросилась наружу. — Фу, блять, фу, нахуй! — скороговоркой на выдохе прошептал Лёха, выпуская изо рта дым. Выходит, он уже два месяца живёт с ебливым торчком-потаскухой и нихрена не замечает за розовыми очками. То есть, либо Эрик мается от лютого недоёба, либо кто-то его доёбывает на стороне... Сцены грязной ебли закружились перед закрытыми глазами. Паша и Эрик, затянутые в чёрный латекс, творили все те непотребства, которые Лёха краем глаза подглядел пиздюком на задроченной кассете. Рвотный спазм вновь скрутил желудок, подкатил к горлу, и его вырвало. Отплёвываясь и утираясь рукавом, он запил эту дрянь водкой. В кармане джинсов загудел телефон. Он давно уже гудел, но Лёха упорно игнорировал звонки. Даже не глядя, он знал, что это Эрик. Истерит там, небось, маленький изврат! Мысль, ясная, как белый день, пришла в пьяную голову и поразила своей простотой. Если Эрик любит пожёстче, то нахрена ему искать на стороне приключений и ложиться под старых извращенцев? Лёха и сам мог бы... Не, ну а чо?! Если уж пидором ради него заделался, то и это переживёт! Срывая подсохшие корки на костяшках, Лёха судорожно полез в карман за телефоном. — Слава богу! Лёшечка! Ты где? — взволнованно захлебнулась трубка, стоило только принять вызов. — В пизде, бля... на пятой полке! — хрипло рассмеялся Лёха. — Скоро буду! Готовь жопу! Выпорю и выебу! — Что ты говоришь, Лёш? Ты пьяный? Я не понимаю... — Эрик ещё что-то причитал, но Лёха сбросил. Сунув телефон обратно в карман, он расстегнул ремень на джинсах и резко вытащил его из шлеек. Толстая затёртая кожа с увесистой пряжкой приятной тяжестью ощущалась в руке. Лёха намотал ремень на сбитый кулак и хлестнул себе по ляжке со всей пьяной дури, сразу же зашипел от вспыхнувшей боли. Она ненадолго отрезвила, напомнила, что он где-то в ебенях, замёрз, промок и обблевался. Стало так тошно, хоть плачь. И он глотал эти злые слёзы, наотмашь лупил ремнём фонарные столбы и брёл по чёрным улицам на каких-то чужих непослушных ногах. С каждым ударом становилось немного легче, будто всё то дерьмо, которое кипело в нём, уходило в землю, как через молниеотвод. Впереди наконец забрезжил свет. Название станции метро говорило о том, что выбранное по пьяни направление было верным, и до дома ещё с полчаса бодрой прогулки. Он прислонился к высокому парапету, закурил и отбросил пустую смятую пачку. Мобильник разрядился в ноль – Лёха вхолостую пощёлкал кнопками и, тяжко вздохнув, снова затолкал его в тесный карман. Он уже до смерти заебался гулять, но нужно было сделать последний рывок. Лёха допил водку, бросил бутылку в сторону урны, но не попал. Она ударилась о край и разбилась. — Снайпер, ска! — пьяно сплюнул Лёха вязкую слюну и, с трудом отлепившись от парапета, поплёлся в сторону дома, спотыкаясь и путаясь в ногах. Изредка он лениво шлёпал ремнем ни в чём не повинные кусты, но это было, скорее, по инерции, без того яростного запала, с которым Лёха проделал большую часть пути. Он всё крутил в голове новые мысли и так, и сяк, пытался представить как оно – с мужиком-то. — Как-как?! Страшно, пиз-дец! — сам себе сквозь икоту невнятно ответил он, подходя наконец к дому. Ключи, как назло, провалились в дырку в кармане, и Лёха, привалившись к двери, пытался их достать непослушными пальцами. Связка звонко брякнула на пол, и он с сопением и невнятной руганью наклонился за ней, тяжёлая голова перевесила, Лёху повело, и он нелепо завалился на задницу. Уцепившись за дверную ручку, стал подниматься, но замок в двери вдруг тихо провернулся, ручка опустилась вниз, и Лёха соскользнул с неё, потеряв опору. Дверь открылась, и в проёме, подсвеченный со спины тусклым нимбом одинокой лампочки, явился его падший ангел. — Эээрик... — благоговейным шёпотом протянул Лёха. — Ептвоюмать! Ты охуел?! — злобно зашипел ангел, резко вздёргивая его с пола за подмышки. Эрик втащил Лёху внутрь, стараясь соблюдать режим тишины. — Не взбалтывай... — стонал Лёха, сдерживая водку усилием воли. Они уронили и зацепили всё, что не было приколочено в коридоре. На шум вылезла из своей норы заспанная хозяйка. — Алёшенька! Эрик! Что случилось?! Ах, ты ж, Господи! Алёша, что с тобой? — запричитала она, хватаясь и за сердце, и за голову сразу. — Эрик! Надо звонить в полицию! И в скорую! Тебя ограбили, Алёша?! — старушка бегала вокруг, внося свою лепту в общий хаос. — Евдокия Ильинична! — рявкнул Эрик. — Мы разберёмся! Идите к себе! — Эрик, там, в ванной, аптечка! Я поставлю чайник! Алёше будет полезно крепкий, сладкий чай! — Пизды Алёше будет полезно... — тихо ругался Эрик, кряхтя под весом почти бесчувственной ноши. А Евдокия всё суетилась на кухне, чиркала спичками, гремела посудой. Лёха очень хотел сказать, что рад оказаться наконец дома, что много всего передумал и осознал, но вместо этого оттолкнул Эрика и, прилипнув к стене, по ней добрался до туалета. Его долго полоскало над унитазом, слёзы текли в три ручья, горло болело от спазмов и желчи. Эрик сидел рядом на коврике и исправно подавал ковшик с водой. — Бля, Эрик, прости... Я там тебе такой хуйни наговорил по телефону... — прохрипел Лёха, когда наконец смог поднять голову. Он промокнул рот влажным полотенцем, отвёл глаза. Ебаный стыд! Лучше бы забыл, ей-богу. Эрик похлопал воспалёнными глазами, тепло улыбнулся. — Лёш, ты только мычал в трубку... Я нихера не понял, но мне стало немного легче, что ты хотя бы живой. Лёха выдохнул, ему даже почти полегчало. Эрик отвёл его в комнату, принёс чай – как и было обещано, крепкий и сладкий, и снова выскочил за аптечкой. А Лёха ползал по комнате, едва переставляя гудящие ноги в поисках сменной одежды. — Так где ты был?! — строго спросил Эрик по возвращении. Лёха не успел ни отвернуться, ни одёрнуть свитер, так и стоял с голым пузом, застряв башкой в горловине и задранными вверх руками. Соврать, что подрался со шпаной, казалось вполне разумным решением, но Эрик пресёк попытку выкрутиться на корню. — Ну, и зачем ты к нему ходил, защитник слабых и обездоленных? Думаешь, я сам бы не справился? О, Лёха знал этот тон – горький и насмешливый. Эрик мог спокойно принимать чужую помощь и заботу ровно до тех пор, пока она не задевала его самолюбие. Грань была тонка, и поймать момент превращения в злобную фурию было сложно. Лёха сдёрнул наконец свитер, сорвав с брови подсохшую корку, и откинулся на спинку дивана. На его груди и животе буйным цветом цвела чёрная гематома. Он с шипением пытался на ощупь определить, не сломаны ли ребра. — Твою мать, Лёша! Эрик вмиг оказался рядом, зашуршал аптечкой, вытаскивая вату, перекись, зелёнку и целый рулон пластыря, который приклеивался намертво, и отодрать его можно было только с кожей. — Нормально так на приём сходил! — заржал Лёха и тут же скривился от боли в груди. — Доктор, сука, коновал! — Он теперь не успокоится... Может, даже захочет отомстить, — бубнил Эрик и безжалостно тыкал зелёным ватным шариком в ссадины. Лёха перехватил запястье Эрика у своего лица, зыркнул из-под опухших век хмельным пристальным взглядом. — Да и хер с ним! Тоже мне, голубой мститель! Ты скажи лучше, тебе реально вся эта хрень нравится? Эрик подвис на пару мгновений, вырвал руку из крепкого захвата и внезапно прекратил корчить из себя Мать Терезу. — Так, Лёша, — серьёзно сказал он, — что он тебе наплёл?! — Да это ты мне, походу, наплёл! Весь такой из себя, а сам... — Лёш, я не понимаю, чего ты от меня хочешь! Я такой, какой есть. — На той фотке ты тоже такой, какой есть?! Эрик только изумлённо вскинул свои красивые брови, выражая полное непонимание и вынуждая Лёху продолжить. — Этот мудак рассказал мне, что тебе нужно! Чтобы тебя связали, отлупили и выебли! И та фотка в ванной, где ты в говно... — Ааа, вот оно что... — напряжённо протянул Эрик и откинулся на спинку рядом с Лёхой. — Да, припоминаю что-то... Ты правильно сказал – я, действительно, был в говно, очень долгое время, Лёшечка. Вот как мы с тобой попрощались в переходе, так оно и понеслось... — Лёха повернул к нему своё разбитое лицо, но Эрик смотрел куда-то в дальний угол комнаты и снова будто внутрь себя. — А Паша меня вытаскивал каждый раз, хоть я и не просил его об этом. И мне было стыдно и гадко от самого себя. Противно, понимаешь?! И я позволял ему всякое, грехи свои замаливал, наверное... не знаю... Уходить нужно было, а я не мог, потому что не знал куда идти... Пока ты меня не нашёл тогда, я не знал, куда идти и зачем... Лёха развернулся всем корпусом к Эрику, похлопал тем веком, что ещё открывалось. — Ты чё, блять, хочешь сказать, что не тащишься от всех этих ремней, наручников, плёток и всякой такой херни?! — едва смог выговорить он заплетающимся языком. — Нет, ну почему же? — Эрик засмеялся, повернувшись к нему лицом. — Если ты захочешь, мы могли бы попробовать. Мы вообще могли бы многое, если бы ты захотел... Лёха почувствовал, как к лицу приливает кровь, и все его раны, ссадины и отёки начинают пульсировать. Он поднялся с дивана и нетвёрдой походкой отправился на кухню. За окном уже светало. На табурете в длинной ночнушке с крошечной рюмочкой в руке сидела Евдокия. При виде любимого квартиранта она ойкнула. — Алёшенька, Господи! Может, всё таки в милицию?! Лёха достал из морозилки пачку пельменей и приложил к горящему лицу, затем отобрал у хозяйки напёрсток коньяка и хлопнул для дезинфекции. — Ничё не надо, Евдокильнична! Идите отдыхайте! Я сам виноват. На удивление, она и впрямь послушалась. Пошаркала к себе комнату, и Лёха слышал, как у неё включился телевизор. Он всё ещё был пьян, но, судя по тому, как стали болеть ушибы на теле, алкогольная анестезия прекращала действовать. С наступлением рассвета ночные кошмары пугливо бледнели, и уже не казались такими страшными. Лёха, придерживая пельмени у лица, закурил в форточку. Вместе с дымом в окно уплывали дурные мысли и предчувствия. — Ебись оно всё! — выдохнул Лёха. Пусть Доктор хоть на говно изойдёт. Похрен, что Эрик такой – слишком распущенный, слишком опытный, слишком гей... да у него всё "слишком". Лёха-то знал его другим. Он ещё не понимал, как примирить в себе два этих знания, но был готов попробовать. Эрик по-кошачьи тихо вошёл в кухню и обнял со спины. Лёха зашипел от боли, но не отстранился, а лишь поудобнее устроил его руки у себя на животе. Тёмно-серое стекло отражало их совершенно естественно – оно не треснуло и не покрылось грязью больше, чем уже успело за долгую зиму, и Лёха подумал, что при первой же возможности вымоет его до блеска, потому что ему нравилось то, что он видел. Эрик носом зашуршал за ухом, поворошил волосы на виске, а Лёха прикрыл уцелевший глаз и поддался на эту нежность. И в темноте ему виделось не то страшное фото в ванной, а их отражение в оконном стекле, как снимок в белой рамке. — Мой рыцарь... — иронично усмехнулся Эрик. От его шёпота понеслись мурашки. ###### В комнате до рези в глазах пахло перегаром и застоявшимся дымом. Эрик стоял над спящим рыцарем и не мог решить, будить его или нет. Сумбур вчерашней ночи хотелось отложить в дальний ящик и не вспоминать об этом желательно никогда, но и напряжённо прислушиваться к тяжёлому свистящему дыханию уже надоело. Иррациональный страх, поселившийся вчера в груди, рисующий бездыханное тело с проломленным виском где-то в грязной подворотне, настойчиво требовал, чтобы Лёха прекратил издавать такие страшные хрипящие звуки и заговорил человеческим голосом. — Лёёш... Вставай! Уже вечер скоро! Голова будет болеть! — раздалось совсем рядом, а затем диван прогнулся и на спину легла тёплая ладонь. Лёха дёрнулся, всхрапнул и со стоном оторвал приклеевшееся к подушке лицо. — И так болит... — гнусаво проворчал он. — Вот! Это потому, что ты так долго спишь! — в голосе Эрика слышалась улыбка. — Ну да, — скептично проворчал Лёха, переворачиваясь на спину. Эрик сидел рядом, светился закатным солнцем. — Не так все плохо, Лёш... Тебе бы умыться... Какая наивная ложь. Зеркало над раковиной, в отличие от Эрика, честно отразило последствия вчерашнего подвига. Удивительно, что нос не сломан, хотя синяки под глазами наталкивали на противоположный вывод. Волосы, слипшиеся как иголки дикобраза, торчали во все стороны – расчесать такое было нереально, и Лёха, охая и шипя, полез в ванну. Он стоял под тугими струями, морщась от боли, и думал, что это ерунда, ведь бывало и хуже, намного хуже. Считай, легко отделался. Подумаешь, фингал да пара синяков на пузе! Доктор – слабак! Бьёт, как девчонка! Лёха покачал языком зуб... Ну, ладно, не девчонка, но всё равно хило. Ему всё равно больше досталось. — Лёш, всё хорошо? — крикнул из-за двери Эрик. Лёха улыбнулся – волнуется. И вчера кипишевал, паникёр. Было приятно и немного странно, прямо как тогда в их знакомство, в тот первый сотряс. И ведь кто б сказал, что они будут потом вместе – в жизни бы не поверил, ещё поржал бы, а, может, и в табло прописал для профилактики. Вместе... Лёха хмыкнул. Надо же, как оно повернулось... — Да выхожу! — крикнул он в ответ на повторный более настойчивый зов. Бурые корки распарились и отвалились, чистые волосы снова улеглись в привычном беспорядке, но ссадины и лопнувшие капилляры в глазах не смоешь и даже не замажешь. Надо звонить завсклада и просить недельку за свой счёт, чтобы отлежаться и не давать повода для пересудов. С этими мыслями он вышел из ванной. Из кухни тянуло чем-то съедобным, и Лёха пошёл на запах и на звук – Эрик вполголоса пел свою арию, которую все в доме знали уже наизусть. — "Я вас люблю, люблю безмерно! Без вас не мыслю дня прожить!" — он на мгновение повернулся к вошедшему Лёхе, их глаза встретились, и Лёхе показалось, что Эрик разговаривает именно с ним, именно ему поёт о своей любви, столь сильной, чистой, готовой на жертвы – такой у Лёхи никогда не было. В груди стало будто щекотно, он попытался улыбнуться, вышла кривая судорога. Понятное дело, что он просто репетирует каждую свободную минуту... — Как ты? — вдруг спросил Эрик, прерывая своё пение и окончательно отвлекаясь от плиты, где на сковороде уже местами почернели полуфабрикатные котлеты. — Нормально! — откликнулся Лёха. Он просунул руку под рукой Эрика и убавил газ. — Сверху спалишь, а внутри сырые будут, — беззлобно заметил он, неотрывно следя за непривычно суетливым Эриком. Что-то изменилось. Эрик не привык к таким его взглядам. И дело не в том, что задействован лишь один глаз, а в том, что кроется в пугающей сине-зелёной глубине. Он угукнул, легко вывернулся из тесного контакта, стал накрывать на стол. — Ты сердишься, что ли? – догадался Лёха. — Нет, Лёш! — улыбчиво зашептал Эрик. — Евдокия дома... Она волнуется... Мы волнуемся. Вдруг у тебя снова сотрясение. Ты так долго спал... — Нет у меня никакого сотрясения! — фыркнул Лёха. — Смотри! — он зажмурился, расставил руки в стороны и по очереди прикоснулся указательными пальцами к своему носу. Получилось не очень метко. — Ты пьяный ещё! — констатировал Эрик, скептично наблюдая за акробатическим этюдом. — И чё? — Да так... — Эрик пожал плечами. — Надо тебя обработать. Садись! — он усадил его на свой табурет под стенкой и, разыскав аптечку, встал меж разведённых ног, готовый к экзекуции. Лёха взглянул вверх, прикрыл глаз, упёрся ладонями в колени и приготовился к боли. Эрик шипел и кривился вместе с ним, дул на особо глубокие ссадины и всё шептал: — Прости, прости, ещё немножко, ещё вот здесь... Лёха открыл трепещущее веко и увидел его очень близко – усталого, бледного, с наметившейся щетиной. В тёмных глазах совсем не было того, чего он так вчера испугался. Эрик был здесь, с ним, смотрел прямо и сочувственно, на лоб ему упали несколько прядей, выбившихся из-под домашнего ободка, он отбрасывал их резким взмахом головы, и не было в нём ни капли схожести с тем трупом, застывшим в чёрной ванне. Эрик выпрямился с ватной палочкой в одной руке и пузырьком зелёнки в другой. — Ты чего? — удивлённо улыбнулся он, перехватив взгляд. Лёха не смог объяснить – мягко ткнулся зелёным лбом в его живот, потёрся небритой щекой. Эрик не дышал. — Чё у вас сгорело-то?! Мальчики! — заорала Евдокия, и сразу послышалось её торопливое шарканье. Мальчики отпрянули друг от друга, Лёха ударился затылком о стену, Эрик едва не выронил зелёнку. Хозяйка выключила газ, распахнула окно и, схватив полотенце, принялась изображать вертолёт, чем очень развеселила своих квартирантов. Переглядываясь, как двое нашкодивших школьников, они смиренно выслушали возмущения старухи. — Не, ну чё, по фактам размотала, — пожал плечами Лёха, потирая голову, когда дым развеялся и буря улеглась. — Башка, блин, раскалывается... Эрик покопался в аптечке и протянул ему блистер с последней таблеткой Цитрамона, затем достал из холодильника две бутылки пива, одну протянул Лёхе. — Ну, так тоже пойдёт! — усмехнулся тот, закидывая в рот лекарство и прикладываясь разбитыми губами к горлышку. — Я ушла! Квартиру мне тут не сожгите, обормоты! — крикнула хозяйка. Эрик с Лёхой хором заверили её, что будут очень осторожны и к плите сегодня больше не подойдут. — Куда она потащилась на ночь глядя? — спросил Лёха, когда во дворе показалась сухонькая фигура старушки. Эрик пожал плечами, подошёл ближе и тоже выглянул в окно. — Она сегодня сестре на нас жаловалась. Наверное, пошла к ней стресс снимать... Евдокия Ильинична вдруг обернулась, взглянула на своё кухонное окно, откуда ей дружно помахали два её квартиранта. Хозяйка погрозила костлявым кулаком и пошла дальше. — Чё делать будем? — спросил Эрик, закуривая. — Надо поесть, наверное? — Не, мне не лезет. Пошли полежим, голова гудит, — Лёха затянулся его сигаретой, запил пивом и отправился к себе. Перевернув буро-зелёную подушку чистой стороной вверх, он рухнул поверх одеяла. Тело отозвалось на встряску глухой болью, Лёха застонал, схватившись за бок. — Сильно болит? — спросил Эрик, усаживаясь за стол. Он подвинул к себе пепельницу, ноги закинул на второй стул и расположился с относительным комфортом. — В больницу надо, Лёш. Там перелом, наверное... — Да фигня! Само срастётся! — отмахнулся Лёха. Лежалось ему неспокойно. Эрик сидел в двух шагах – слишком далеко. Лёхе было невдомёк, что Эрик снова боится. Это сейчас он расслабленно пьёт пиво, с удовольствием затягивается сигаретой, а ночью, когда он хотел ещё раз поговорить, объясниться, и не нашёл Лёху в его комнате, он метался из угла в угол, снова и снова нажимал быстрый набор, рисуя себе все возможные варианты развития событий. Эрик опять падал в чёрную яму, решив, что своим бахвальством окончательно сгубил их странные отношения. Даже вещи, оставленные на своих местах, не могли убедить его в том, что Лёха вернётся. В этом ночном безумии он был счастлив услышать в трубке даже невнятное блеяние, хоть оно было резким, неприятным и явно несло негативную окраску. Эрик думал о том, что и Паша вот так же сходил с ума, пока сутками разыскивал его. И стоило ему вспомнить о Паше, как всё вдруг обрело ясность. Стало немного легче, но только до тех пор, пока за входной дверью не послышался глухой грохот и ругань. Вид пьяного и избитого Лёхи подтвердил догадки и поселил в душе невнятную тревогу, а слова о нездоровых предпочтениях, определённо, вложенные в его разум Пашей, разогнали её до настоящей паники. И пусть по кроватям они разошлись довольно мирно, Эрик так и не смог уснуть, бессмысленно смотрел на занимающийся рассвет, а затем весь день томился в ожидании приговора, который вынесет проснувшийся и протрезвевший судья. — Иди ко мне... — прозвучало тихо и ласково, выдернуло из дурных мыслей и вознесло под небеса. Эрик задумчиво улыбнулся уголками губ, допил пиво и ввинтил в пепельницу дотлевшую до фильтра сигарету. Лёха смотрел одним глазом, будто пират, улыбался немного смущённо и тянул к нему руку. Этому невозможно было противиться. Эрик подошёл ближе, упёрся коленями в край дивана. Лёха поймал его ладонь, потянул на себя. Эрик едва успел выставить руки, чтобы не завалиться всем весом ему на грудь. Лёха чуть поморщился, но стерпел. — Ой, прости, пожалуйста, — выдохнул Эрик ему в губы и схлопотал короткий поцелуй со вкусом зубной пасты и ерша. Даже сам будто опьянел. Эрик осторожно скатился на бок, устроился на сгибе локтя. — Ты спал сегодня? — спросил Лёха, вытаскивая из его волос тугой ободок и запуская пальцы в густые чёрные пряди. — М-м... — Эрик блаженно улыбнулся с закрытыми глазами, отрицательно покачал головой. У Лёхи сердце рвалось от нежности. — И не хочу, — промурлыкал он в шею, прижимаясь холодным носом. Всё то, что грызло и сводило ночью с ума, рассыпалось прахом от этого "иди ко мне". Эрик интуитивно почувствовал, что между ними теперь что-то большее, чем было ещё вчера. — А чё хочешь? — улыбнулся Лёха, в принципе, зная ответ, но вопрос сам напросился. Эрик приблизился к его лицу и, склонившись, осторожно поцеловал в уголок рта. Лёха не дал ему отстраниться, перехватил нижнюю губу, царапнул засохшей коркой. — У тебя кровь! — взволнованно сообщил Эрик. — У тебя тоже, — усмехнулся Лёха и большим пальцем стёр красный след с его нижней губы, чуть оттянув кожу. Эрик приоткрыл рот, позволяя провести по влажной слизистой и кромке зубов. Лёха завороженно следил, как красиво очерченные губы смыкаются на верхней фаланге большого пальца. Когда подушечки коснулся горячий язык, его коротнуло так, будто он плюс с минусом перепутал – подкинуло на кровати, и взгляд упёрся в чёрные помутневшие глаза. Эрик чутко ловил его ощущения и, когда увидел, что Лёха поплыл, тяжело задышал и тоже приоткрыл рот, он выпустил палец, позволив тонкой ниточке слюны повиснуть между губой и блестящей подушечкой, а затем снова поцеловал его в губы, не боясь испачкаться. На этот раз Лёха застонал первым, подался тазом вперёд. Эрик улыбнулся в поцелуй. — Не смешно, блять! — выдохнул Лёха, прижимая его к себе, без оглядки на боль. Эрик скользнул рукой вниз, сквозь ткань огладил твёрдый бугор и взглянул в тёмное грозовое небо глаз. Лёха не успел опомниться, как Эрик попятился назад с опасно закушенной губой. Он схватил его за футболку, пытаясь удержать, но тот легко вывернулся из неё, оставшись в одних домашних штанах. — Эрик, блин! Ты чё?! Не надо! — зашептал Лёха, в ужасе понимая, что затеял этот безумец. Он резко сел, спустил ноги на пол. Эрик опустился перед ним на колени, с нажимом провёл от щиколоток до паха. — Не бойся, тебе понравится... — низким рокотом отозвался его голос по внутренней поверхности бедра, где Эрик потёрся лицом. Светящийся в сумерках бледной кожей, тонкий, с редкой тёмной порослью на груди, с чёрными страшными дулами зрачков и блядской улыбкой, он напрочь лишал воли. Лёха боялся, что ему понравится. Как под гипнозом, он, сгорая от стыда, приподнялся, позволяя стащить с себя спортивки вместе с бельём, откинулся назад на вытянутые руки и через мгновение захлебнулся вдохом, когда Эрик опустился ртом на пульсирующий член. — Стой... стой, я щас кончу... — дав петуха, не своим голосом взмолился Лёха, хватая его рукой за плечо. Эрик взглянул на него исподлобья, медленно отстранился, скользнув губами по набухшей головке, и растянул влажные губы в адовой ухмылке. — Кончай! — просто ответил он, целуя и перекладывая напряжённую ладонь Лёхи с плеча на свою голову. Смотреть как собственная плоть погружается в красивый, умелый рот, телом ощущать его хриплый стон, и понимать, что этот псих не собирается отступать... Лёха вскрикнул, судорожно сжал пальцы, запутавшиеся в длинных волосах и спустил, как последний скорострел. В тишине комнаты, нарушаемой лишь редкими отдалёнными гудками машин, было слышно, как Эрик шумно сглотнул. — Блять! Ну на хуя?! — глухо сквозь ладони, едва не плакал Лёха, без сил лежащий поперёк дивана со спущенными штанами. — Тебе не понравилось? — буднично осведомился Эрик, прикуривая две сигареты. Он лёг рядом с Лёхой на бок, подпёр голову кулаком, протянул сигарету. Руки подрагивали от волнения, но он просто не имел права сейчас паниковать. Забота и доверие, которые выказал Лёха, были столь ценны, что ради этого можно было ждать не один год. Его всхлипы всё ещё музыкой звучали в ушах. — Прикололся? — Лёха постепенно возвращался в реальность. Уголёк его сигареты вспыхнул от глубокой затяжки. — Первый раз же, блин... — он кое-как подтянул штаны, чему-то тихо засмеялся. — И не последний, Лёшенька, — Эрик не смог сдержать улыбки, откинулся на спину и уставился в недосягаемо высокий потолок.