Мир начинается с тебя

В кинотеатре народу было как в базарный день. Стайки громких подростков, непрерывно облизывающие друг друга парочки, степенные семьи с маленькими детьми. А так, чтоб было два мужика – Лёха не заметил, сколько ни обыскивал большой холл глазами. Когда он в последний раз был в кино, всё было иначе. Теперь отовсюду светили неоновые лампы, пахло карамелью, по теликам шли трейлеры фильмов. — Меня мамка ещё мелким водила на мультик какой-то! Прикольно было! Потом Кока-Колу купила и мороженое! — с горящими глазами рассказывал Лёха, пока они усаживались на один из диванов. — А потом отчим её чуть не удушил за то, что бабки потратила... — на выдохе закончил он уже тише, и будто пелена на глаза упала. Эрик задержал на нём взгляд. — Да ладно, нормально всё! Давно это было, — очнулся Лёха. — Не обращай внимания! — Мне жаль, Лёш... — так искренне сказал Эрик, что даже в носу зачесалось. Лёха отвернулся, схватил с низкого журнального столика яркую рекламку и буркнул, делая вид, что читает: — Ну, сказал же, нормально! Эрик молча положил руку ему на плечо. — Сейчас приду, — сказал он наконец, так и не дождавшись ответного взгляда. Лёха посмотрел ему в спину. Рослый, весь в чёрном, Эрик выделялся среди пёстрой толпы и собирал заинтересованные взгляды. Сам же Эрик всегда смотрит то ли сквозь, то ли поверх голов, его взгляд почти всегда обращён внутрь. Было приятно думать, что на него он смотрит иначе. Эрик вернулся минут через пять, когда Лёха увлечённо смотрел по телику трейлер нового боевика. — Держи! — Эрик, улыбаясь, протянул ему эскимо. — Угадал? Лёха пару секунд не мог въехать, а потом тупо кивнул. — У нас ещё есть время, — сообщил Эрик, взглянув на большие электронные часы над кассами. Лёха развернул блестящую обёртку, предложил Эрику, но тот смешно поморщился, покачал головой. Мороженое горчило от воспоминаний и невысказанных слов. Лёха шмыгнул носом, отвернулся и снова почувствовал на спине руку. Эрик поскрёбся ногтями по шелестящей ткани пуховика, привлекая внимание. — Пойдём в туалет? – он призывно махнул головой в сторону, где висели указатели "WC". — Это только девчонки поссать парами ходят! — пренебрежительно бросил Лёха. Эрик снова качнул головой, потащил за куртку. — Пойдём, тебе понравится! — Лёха застыл с эскимо во рту и совершенно бестолковым видом. Вдруг странным показалось даже мороженое, которое приличнее, наверное, было бы есть ложкой. Он быстро проглотил оставшийся кусок, перепачкал лицо, руки и чуть не отморозил горло. Не зная, чего ждать от веселящегося Эрика, он пошёл следом. В туалете было не менее людно, чем в холле, пахло химозным бризом, из динамиков звучала реклама и короткие музыкальные заставки. Эрик, не стесняясь присутствующих, затащил Лёху в кабинку и закрыл дверь. — Бля, Эрик, чё за херня? Здесь же люди! — зашипел Лёха, плотнее запахиваясь в куртку. Эрик со смехом достал из-за пазухи литровую бутылку колы и свою флягу. Флягу вручил охреневшему Лёхе, а колу принялся сливать в унитаз. — Ты о чём подумал?! — ржал он. — Фу-фу-фу! Алексей! Минет в общественном туалете это моветон! Но, если ты хочешь... — он перестал сливать колу, окинул Лёху игривым взглядом и языком поймал стекающую по бутылке каплю. Лёха вспыхнул. — Дай сюда! — сердито рыкнул он и, отобрав у Эрика ополовиненную колу, принялся вливать туда вискарь из фляги. Эрик облокотился на стену и, сунув руки в карманы, улыбался шальной улыбкой. Лёха опустошил флягу и, мстительно глядя ему в глаза, широким мазком слизал остатки виски с металлического горлышка. Эрик перестал лыбиться, сглотнул, отвёл глаза. Лёха заржал и приложился к бутылке с коктейлем. — Прям как в детстве! — хохотнул он, зажмурившись от резкой газировки. — Adults edition, — глубокомысленно изрёк Эрик, покидая кабинку. Фантастическая сага о спасателях галактики под вискарь с колой и ведро попкорна зашла неплохо, особенно вкупе с комментариями Эрика. Лёха каждый раз покрывался мурашками от горячего дыхания, но упорно пялился на экран, не давая алкоголю взять верх, потому что стоило им вместе напиться, случалась какая-то лютая дичь, от которой Лёха отходил ещё несколько дней, ловя флешбеки на работе. Мысль о том, как Эрик целуется, вообще нельзя было допускать даже на периферию, иначе это грозило внеочередным перекуром в сторонке, а, соответственно, простоем в работе и штрафными санкциями от говнистого начальства. Дома тоже нельзя, иначе неловкости не избежать. Поэтому сейчас Лёха просто прикрывал глаза, слушая о нестыковках в сюжете, об отсутствии научной базы и прочей ерунде, и тащился от тепла и низкого тембра. Домой вернулись не поздно, но уже затемно. Даром Евдокия зазывала их на вечернее чаепитие. — Не, мы ко мне, кинч смотреть! — весело отозвался Лёха, пока Эрик мыл руки. — Так вы же только с кино пришли! — резонно заметила старуха, состроив нарисованные брови домиком. — Да там бред какой-то! А сегодня по телику Робокоп! С Робокопом не могла соперничать даже Евдокия Ильинична, ей пришлось отступить. Лёха стащил свитер, рухнул на диван и защёлкал пультом в поисках нужного канала. Эрик вошёл к Лёхе уже по-домашнему – в просторных серых трениках, чёрной майке-борцовке и с ободком в волосах, выключил верхний свет. Перешагнув Лёху, он устроил гнездо на "своей" стороне под стенкой, дёрнул шнурок настенного бра, чтобы не было совсем темно. От него пахло гелем для душа, который Лёха периодически подворовывал, а потом балдел от запаха. Может, Эрик и замечал, что мыло заканчивается быстрее, но предъяв не кидал. На его полке ещё было несколько баночек и тюбиков, которые Лёха все перенюхал, но не зная точного назначения, брать не решался. У самого Лехи ничего такого не было – средство три-в-одном для мытья головы, жопы и стирки трусов – вот и вся косметика. Эрик долго усаживался, пока шли начальные титры, городил подушки под спину, затем снова перелез Лёху, вышел из комнаты, вернулся с каким-то кремом в одной руке и телефоном в другой, опять перешагнул обратно. — Да ты долго моститься будешь?! — не выдержал Лёха. — Прости, руки обветрились, — будто Лёха должен был понять связь. Усевшись по-турецки, он принялся обмазывать кисти кремом. Лёха, недовольно сопя, подставил свою мозолистую ладонь под тюбик, чтобы перепало и ему. Эрик, посмеиваясь, ткнул в неё кукиш. — Тебе не положено! Ты руки не мыл! Лёха пожалел, что нельзя поставить фильм на паузу и, ворча под нос "чё ещё надо помыть?!", пошёл в ванную. На обратном пути захватил из кухни две банки пива и вернулся в исходное положение. Эрик милостиво выдавил ему на руку немного крема, потом подумал и выдавил ещё. Лёха смотрел фильм, втирал склизкую дрянь и фоном думал о том, как докатился до жизни такой. Удержать банку в скользких пальцах была задача со звёздочкой, и на пульте оставались жирные следы, так что он вытер руки о футболку под недовольный взгляд Эрика. Шлифовать ви́ски пивом было хреновой идеей – несчастные "ноль пять" развезли как литр на голодный желудок. Лёха чувствовал, что поплыл, и даже когда Эрик переместился ему на плечо, не стал спасаться бегством. Внутренне он, конечно, немного запаниковал, но Эрик лежал очень скромно, сложив ладони меж сомкнутых коленей. Между ними была только Лёхина рука с пультом, которая вскоре затекла. Он пошевелил ею, чтобы разогнать кровь. Эрик приподнялся на локте, Лёха выпростал руку вверх и в сторону. Эрик улёгся головой во впадину между рукой и грудью, будто так и надо, а Лёха обнял его прохладное плечо. На экране Робокоп сообщал своей жене, что не знает её и ничего не чувствует, и Лёха даже позавидовал ему немного, потому что сам чувствовал слишком дохрена. Сердце билось так сильно, что была видна его пульсация. Эрик, наверное, тоже заметил, положил тёплую ладонь Лёхе на грудь, но этим сделал только хуже. Лёха бросил взгляд на дверь, скосил глаза на тёмную макушку и зажмурился, кусая обветренные губы. Где он свернул не туда?! Как так вышло, что он обнимает мужика и едва не умирает от его близости?! — Перестань! — недовольно пробубнил Эрик. Лёха даже не сразу понял, что именно ему нужно перестать, он снова глянул вниз и упёрся в раздражённый взгляд Эрика. — Ты грызёшь губы! — сообщил тот, глядя снизу вверх, не отнимая головы от плеча Лёхи. — Их и так будто на тёрке натёрли! Медленно стало доходить, что Эрик сетует на постоянное движение нижней челюсти и стук зубов. Лёха пожал свободным плечом, облизал напоследок ранки с торчащими лоскутами сухой кожи. Эрик, всё так же лёжа, извернулся и, как чёртов фокусник, достал из кармана маленькую пластиковую шайбу с бальзамом. Лёха не раз видел эту микробаночку то на трюмо в прихожей, то на кухне или в ванной – творческая личность имела свойство разбрасывать своё барахло по всей квартире. — Ты не против? — спросил он, отвинчивая крышку. Лёха молча мотнул головой. Эрик сунул мизинец в белёсое содержимое. Запахло ванилью. Лёха неотрывно следил за приближающимся пальцем, забавно кося глазами на переносицу. Эрик сосредоточенно размазывал бальзам по израненной губе, а затем, зависнув на мгновение, приподнялся и коротко чмокнул в уголок растерянной улыбки. Несмело посмотрел в глаза, потупил взгляд. Лёха не дал ему отстраниться, притянул ближе, запустив руку в волосы, и прижался своими шершаво-ванильными губами к его тонким, резко очерченным. Эрик ответил так сладко и нежно, что Лёху накрыло, и никакой глас разума невозможно было расслышать за шумом крови в ушах. Он провёл по руке Эрика от запястья до голого плеча, ловя себя на мысли, что никогда не прикасался к нему здесь. И не знал, какая на ощупь шея с остро выступающим кадыком, и как невероятно пропускать сквозь пальцы длинные волосы. Обнимать Эрика было и странно, и страшно, но алкоголь в крови твердил, что всё в порядке. Лёха шумно втянул носом воздух, положил ладонь на скрытые майкой рёбра, чуть сжал, подался вперёд всем телом, привлекая Эрика ещё ближе. Его тело было податливо как воск – его хотелось сминать, сжимать... Лёха прикоснулся к твёрдой, плоской груди, пальцами проследил линию ключицы, задел напряжённый сосок. Эрик в его руках выгнулся, развратно застонал в губы. Лёха отстранился, тяжело дыша. Глаза у Эрика были совсем чёрные и безумные. — Всё хорошо? — невинно спросил Эрик, а губы красные, влажные, чуть припухшие. — Угу, — кивнул Лёха. Телефон Эрика тренькнул сообщением, разбивая момент. Эрик сел и принялся шарить в подушках в поисках телефона, попутно приглаживая волосы. Лёха смотрел на его широкую спину, на гладкие лопатки в вырезе чёрной борцовки и хотел так, что сводило зубы. Он со скрипом встал с дивана, ушёл в ванную, чтобы сунуть голову под холодную струю воды. ###### "Елецкий твой" – прочёл Эрик и рухнул в подушки. Его трясло от возбуждения, и даже такое важное известие не смогло перевесить всё то, что произошло сейчас. Лёха снова сбежал, стоило Эрику проявить своё желание невольным стоном. Это входит в дурацкую привычку и похоже пора заткнуться наконец. Эрик запустил обе руки в волосы, утихомиривая дурное сердце, провёл ладонями по лицу и тихо засмеялся. Лёха так долго держал оборону, сводил с ума неопределённостью, а оказалось, в нём столько желания, что, если бы не проклятый телефон, кто знает, чем закончился бы вечер. Эрик мечтательно улыбнулся. Приручить Лёху было его навязчивой идеей, он знал, нутром чуял, что за яростью и презрением скрывается другой человек. Руки, которые с лёгкостью ломают нос, могут быть нежными. Обветренные, шершавые губы, с которых срывается гневная брань, целуют так, что подкашиваются колени, а глаза, полные ненависти, которые Эрик видел в кошмарах, могут смотреть с таким вожделением. Здесь Эрика не обманешь. Он всегда чутко воспринимал такие вещи и если не видел в чужих глазах восхищения, просто уходил, но с Лёхой программа дала сбой. Здесь от презрительного холода до туманящего желания прошло больше года и в этом промежутке Эрик едва не умер. Подождать и не сдохнуть стоило того, чтобы теперь чувствовать бедром возбуждение такого убеждённого натурала. Эрик снова сел, взял телефон и самого себя в руки. На сообщение он ответил коротким "Ок", не в силах изобразить что-то более благодарное для своего руководителя. — Ты с кем там? — спросил вошедший Лёха. Его мокрые волосы топорщились во все стороны и в целом вид у него был такой же взъерошенный. — А... да это мой куратор, — Эрик обнял подушку, с улыбкой поглядывая на Лёху, от которого за версту несло его гелем для душа. — Он вёл переговоры, чтобы меня взяли в Пиковую даму, но я не подходил им... А теперь он написал, что я буду петь Елецкого... — Ни фига не понял, — Лёха сел рядом и Эрик отметил, что не так уж далеко. — У тебя какие-то важные дела творятся, а ты молчишь. Чё за дама? Чё за Елецкий? Почему не подходил?! — Лёшенька, "Пиковая дама" Чайковского! Будет классическая постановка, а я со своим лицом на роль русского князя никаким боком туда... Но всё решилось, и я только что узнал, что Елецкий мой. — Ну, чё, круто же! — хмыкнул Лёха, почесал нос. — Ты только в следующий раз держи в курсе, ты ж там маешься, ждёшь ответа... Вместе будем ждать... А то приходят вечером какие-то смски, ты вскакиваешь, а я не знаю, может у тебя есть кто... Эрик рассмеялся и уткнулся в подушку. — Нет, Лёш, у меня есть только недопарень и передруг! — Сам ты передруг! — обиделся Лёха и отвернулся. Эрик отложил подушку, обнял Лёху со спины, поворошил влажные волосы носом, положил голову ему на плечо. — Тогда как это называется? — промурлыкал он. — "Пиздец" называется! — тяжко вздохнул Лёха, протянул руку назад, погладил смеющегося Эрика по щеке. — Но мне заходит... — Мне тоже, Лёшенька! — проворковал Эрик ему сзади в шею, с удовольствием наблюдая за мурашками. — Пиздец, как заходит... — И чё дальше, м? — Лёха усмехнулся и повернул лицо вполоборота, смутился от шутливых поцелуев в глаз и в висок. — Дальше? — Эрик отстранился, слез с дивана, опираясь на Лёхины плечи. — Дальше пойдём сожрём что-то! Сердце колотилось, Эрик машинально ставил воду, засыпал пельмени и гнал от себя мысли о том, что же, мать его, дальше! Никого другого, кроме Лёхи, он не хотел. Конечно, он сбрасывал напряжение известным способом, но это и рядом не стояло с настоящей близостью. А Лёха крутился рядом на кухне, накрывая на стол, перекидывался с Евдокией ерундовыми фразами. — Чего это вы весь день на кухне, Евдокильинична? Никак у вас в комнате домовой завёлся? — бодренько так поинтересовался он. — Ой, Алёша! Не смеши! На старости лет решила вязание вспомнить, а глаза-то не те уже! У меня там темень, а тут хоть что-то вижу! — она усердно ковыряла спицами пряжу, то и дело поправляя две пары очков, которые норовили съехать по носу вниз. Эрик вылавливал пельмени шумовкой, а сам бросал взгляды на Лёху. Недавнее возбуждение всё ещё держало в напряжении нервную систему, и смена деятельности никак особо не помогала. Он прикрыл глаза, постарался выровнять дыхание. Что за подростковые припадки?! Он почти успокоился, как вдруг сзади подошёл Лёха, взял его за бедра и подвинул в сторону, чтобы добраться до нижнего кухонного шкафчика. Он присел на корточки, вытащил оттуда две банки солений и, глядя на Эрика снизу вверх, поинтересовался: — Грибы или огурцы? Лёха с такого ракурса нравился ему ещё больше. Господи, ему же Елецкого петь, а он так бессовестно воображает себе чёрт знает что и подвисает при виде крепкого зада, обтянутого в джинсу. Как оголтелый школьник пожирает глазами раскачанные от тяжёлой работы бицепсы, виднеющиеся из-под короткого рукава футболки! И ведь нормально всё было, Эрику не составляло труда держать себя в руках. Он всегда был выше низменных инстинктов и никогда не бросался в омут с головой, но с Лёхой всё иначе. Вся его жизнь изменилась, когда в неё ворвался этот человек. — Приём! — позвал Лёха, вставая. — Грибы или огурцы? — Да по фиг! — выдохнул Эрик, бросил шумовку в кастрюлю и ушёл из кухни. — Эрик! А пельмешки?! — крикнула ему вслед хозяйка. Эрик захлопнул дверь, сел за стол, подогнув под себя ногу, и закурил, читая новые сообщения. Следом вошёл Лёха с тарелкой пельменей. — Ну, чё сбежал-то? — с укором спросил он. — Ешь давай! Эрик поднял на него взгляд, затянулся. — Я устал, Лёш. Завтра прослушивание, нужно настроиться. — Пожри и настраивайся! — сварливо буркнул Лёха и отобрал сигарету. Он отошёл к комоду, на котором стоял проигрыватель, и принялся перебирать пластинки. — Чайковский, говоришь? — Эрик угукнул с набитым ртом. Лёха опустил иглу на чёрный круг, послышались первые звуки, сказочные и чарующие. — О, так это ж этот!! — Да, именно он, — засмеялся Эрик. — Щелкунчик! — Красиво! — восхитился Лёха, затягиваясь. — Чайковский, кстати, из наших... — между делом заметил Эрик. — Из каких – ваших? — Из наших, Лёшенька... — усмехнувшись, он указал вилкой на себя и на Лёху. Наблюдать за изменениями в лице было немного тревожно – челюсть сомкнулась, проступили желваки, взгляд потяжелел. Эрик обманывался, когда решил, что больше не боится такого Лёху. Меньше всего ему хотелось одной глупой ремаркой задавить в зародыше давшиеся таким трудом отношения, но сказанного не воротишь. — Извини, я не хотел тебя расстроить... — он отодвинул тарелку, есть расхотелось. — Чем? Думаешь, Америку мне открыл? Эрик наигранно удивился, даже состроил домиком брови. — Так ты знал, что он предпочитал мужчин? — Да похрен мне на него. Музыка-то у него прикольная! Мне вот тоже один мужик нравится... И ничё... нормально. Жить можно... Эрик сидел потупив глаза, сердце заходилось в истерике. Лёха забрал тарелку, поколебался у стола и, склонившись, неловко клюнул Эрика в щёку. — До завтра... — бросил он уже с порога. Эрик так и сидел, приложив руку к щеке, удерживая на коже ощущение шершавых губ. Он ещё долго ворочался в кровати, звенел сеткой и улыбался в подушку. Нужно было очистить разум, собраться с мыслями перед прослушиванием, но под сомкнутыми веками вспыхивал сегодняшний поцелуй. Эрик не мог поверить, что теперь Лёха может спокойно говорить о чувствах, о своём влечении и симпатии. Это было похоже то ли на сон, то ли на бред, но вызывало состояние, близкое к эйфории. Эрик вытащил из-под подушки телефон. "Приходи ко мне" – быстро набрал он и уставился на экран. Ответ пришёл незамедлительно: "Евд на кухне вяжит" Эрик улыбнулся, отбросив телефон – зато у него глаза красивые... ##### Постановка "Пиковой дамы" на сцене Большого театра – дело нешуточное, обустроенное со столичным размахом и шиком. Целая армия костюмеров, художников, декораторов и прочих специалистов трудилась над созданием волшебного мира, к которому по счастливому стечению обстоятельств и с лёгкой руки своего куратора оказался причастен и Эрик. — Значит так, сейчас заходишь и поёшь что угодно, но так, чтобы у них там волосы на голове зашевелились! Тебя уже взяли, я договорился, но нужно дожать, понял! Чтобы ни у кого не осталось сомнений! Добей их! — Альберт Игоревич тащил растерянного Эрика по длинному коридору за локоть и говорил так, будто он тренер, а Эрику сейчас предстоит выйти на ринг, а не на сцену. Было странно слышать подобный тон от интеллигентнейшего и спокойного человека, но наставник и сам горел идеей протолкнуть лучшего студента в светлое будущее. Не откладывая в долгий ящик, он, действительно, втолкнул его в небольшой зал и сам вошёл следом, сел поодаль и напряжённо замер истуканом. Эрик взошёл на сцену, судорожно соображая, что он мог бы спеть. За фортепиано сидела женщина в очках на золотой цепочке и безвкусной аляповатой блузе, она с готовностью положила руки на клавиши в ожидании, что же выдаст юное дарование. Эрик хотел исполнить Руслана, тем более, что совсем недавно пел его для Евдокии дома, но, склонившись к пианистке, тихо попросил совсем другое. Первые звуки едва не выбили из него дух. Он не пел Шуберта больше года. Эта музыка тесно была завязана на боли, на отчаянии, на Лёхе. И, господи, как же его сейчас не хватало. Если бы он был здесь, или хотя бы незримо присутствовал в коридоре, было бы легче. Было бы не так страшно одному бросаться в эту мутную ледяную реку и снова тонуть в кошмаре воспоминаний... Эрик пропустил вступление. Альберт Игоревич нахмурился, комиссия стала шушукаться. — Простите, — смутился Эрик. — А... можно ещё раз? Режиссёр милостиво кивнул, святая женщина за инструментом вздохнула, поправила очки и заиграла снова. Теперь Эрик вступил вовремя. Он помнил текст, прекрасно владел голосом, ему нечего бояться, кроме демонов, что лезут наружу. Корка льда треснула, и из трещин на поверхность стала сочиться тёмная грязная жижа. А затем наступила тишина. Эрик не сразу понял, что допел, он медленно всплывал на поверхность, как сквозь толщу воды послышались аплодисменты. Альберт Игоревич потрясал в воздухе большим пальцем. Режиссёр что-то радостно кричал своим помощникам. Как во сне ему жали руку, хлопали по плечу и поздравляли. — Невероятно! Я, конечно, вас слышал, Эрик, и не сомневался в протекции вашего наставника, но чтобы так... Восхитительно! У нас будет лучший Елецкий за всю историю! Потом его увели в костюмерную, раздели до белья, перебрали несколько камзолов – всё было коротко и широко. С него сняли мерки и отправили дальше. Получив целую папку с либретто и партитурой, пропуск, расписание репетиций и примерок, Эрик, весь взмыленный, наконец вывалился на улицу – от него едва пар не шёл. Следом вышел Альберт Игоревич, снова подхватил под локоть, не дав закурить. — Лев Константиныч в восторге! Да и я, признаться, от тебя такого исполнения ещё не слышал! — стал вещать он, потом выхватил сигарету. — Да выбрось же ты эту гадость! — он хотел было отправить её в мусорку, но передумал и затянулся сам. — Ты вообще понимаешь, что происходит?! Ты будешь петь в Большом театре! Летом премьера!!! Лев, конечно, форсирует, на мой взгляд, но здесь задействована целая армия, должны успеть! О чём ты думаешь?! Твоё будущее, в прямом смысле, в твоих руках! Это такой старт! Эрик молча шел рядом. Он был счастлив, бесспорно, но как-то не полно, не до краёв. — Ты влюбился что-ли?! — Альберт Игоревич остановился и притормозил Эрика, перехватил его растерянный взгляд и, конечно, всё понял без слов. — Так, послушай меня. Твоя единственная любовь сейчас – это опера! Никаких душевных терзаний! Нам нужна светлая голова! Понял? Эрик смиренно кивнул, поблагодарил за советы и старания и наконец расстался с наставником. "Нам нужна светлая голова..." – вслух повторил он и улыбнулся, взглянув на время в мобильном. Эта голова как раз скоро с работы вернётся. ##### Эрик пропал. Он всё ещё жил в соседней комнате, но по-настоящему видел его Лёха теперь редко. Везде были разбросаны листы с нотными закорючками, Чайковский нон-стоп звучал на всю квартиру. Эрик появлялся по вечерам измученный и счастливый, много молчал, давая отдых связкам. Он ещё умудрялся давать уроки и сам регулярно посещал занятия. — От тебя скоро ничего не останется, — веско заметил Лёха недели через две после прослушивания в редкий совпавший выходной. Эрик сидел сгорбленный на кровати, рядом стояла полная пепельница. Ключицы в вырезе домашней майки обозначились ещё острее. Он поднял голову от своих записей, улыбнулся тепло и устало. Лёха мялся на пороге с книгой. — Дочитал! — сообщил он. — Вот, возвращаю. — М... И как тебе? Лёха пожал плечами. Когда Эрик интересовался его мнением, он всегда боялся попасть впросак со своими скудными умозаключениями - будь то фильм, книга или нынешняя ария, Лёхе всегда казалось, что он не слишком умён, чтобы высказываться. — Жалко его. Нормальный пацан был. Я до последнего надеялся, что он передумает, но он вообще по понятиям поступил – с Лоттой быть не мог и без неё не мог... Ещё и смерть такая... страшная. Эрик кивнул, отложил бумаги со своими пометками. — Рад, что тебе понравилось, — улыбнулся он снова и подпёр рукой голову. Лёха поставил книгу на полку – кто-то же должен класть вещи по местам в этом доме – затем убрал с кровати пепельницу, открыл форточку. — Может, прошвырнёмся сегодня? Или ещё что-то придумаем? — предложил он, особо ни на что не надеясь. — Хочешь в ту пижонскую кофейню? Эрик помотал головой. — Лёшенька, пожалуйста, я так редко бываю дома, я прямо страдаю! Дома так хорошо! — он завалился на бок, натянул на себя одеяло. Лёха понимал его как никто другой. Дома хорошо. Эта квартира стала местом силы и для него самого. Он подошёл ближе и, поколебавшись, сел на край. — Ты чё, заболел? — он шутливо приложил ладонь ко лбу Эрика. — Мм, — Эрик отрицательно помотал головой, — я сегодня спал два часа, понял, что не так чувствую Елецкого, — он подвинулся под стенку, освобождая место. Лёха собрал с кровати разбросанные бумаги, бросил их стопкой на пол и лёг рядом, заливаясь краской. Он подцепил пальцем длинную прядь волос, закрывающую лицо Эрика, и отвёл её назад, перехватил долгий взгляд и совсем смутился. Эрик тоже протянул руку к его лицу, очертил пальцем русые брови и переносицу, осторожно коснулся ресниц и накрыл ладонью колючую щёку. Лёха невольно улыбнулся. — Я тону, — прошептал Эрик, сонно моргая. — У тебя глаза как море... — Спи, – так же тихо ответил Лёха, перебирая тёмные волосы и почёсывая голову. Эрик сомкнул веки. — Разбуди меня через час, – попросил он, едва шевеля губами. Лёха натянул одеяло на его голое плечо, придвинулся ближе и неловко обнял. На кухне гремела посудой хозяйка, тянуло жареным луком, за окном слышались детские окрики, скрип качелей и смех, отдалённый шум автомобилей, а в комнате громко тикали настенные часы, Эрик сопел в плечо, и тяжесть его головы ощущалась так тепло и приятно, что Лёха и сам стал засыпать. Их разбудил хлопок входной двери. В комнате уже было сумрачно. Эрик потянулся в объятиях, закинул ногу на бедро Лёхе. — Я же просил через час... — невнятно пробормотал он. Лёха протирал заспанные глаза. — Целый день, блин, продрыхли! — разочарованно протянул он, тоже потягиваясь. — Вот так и ложись рядом с тобой! — Со мной опасно, прими это! — пошутил Эрик с серьёзным лицом. На кухне обнаружился свежий суп и нарезанный хлеб в плетёной корзинке под полотенцем. — Что бы мы делали без нашей миссис Хадсон! — обрадовался Эрик. — Кого? — Ну, Лёшечка! Миссис Хадсон!! Шерлок Холмс! Ты должен знать! — Я знаю, кто такой Шерлок Холмс! — буркнул Лёха. После ужина они всё-таки прошвырнулись до ближайшего ларька за пивом и сигаретами. А на следующее утро Лёха с отёкшим лицом отправился на работу. Здесь определённо творилось что-то неладное. Весь женский состав находился в игриво-приподнятом настроении, а на обеде он обнаружил в своей рабочей куртке маленькую открытку в форме сердца со стишком и помадным отпечатком губ на обороте. — Это чё за хрень? — тупо спросил он своего напарника. Витя, прихлёбывая чай из стаканчика, хохотнул. — Так день влюблённых же сегодня, Лёх! Кто-то из наших баб по тебе сохнет! — Кто? — снова не въехал Лёха. — Бля, рыжий! Ты как с Луны! Откуда я знаю! — И чё мне теперь с этим делать? — не унимался Лёха. — Муравью хуй приделать! — Витя булькнул чаем и заржал. Лёха выругался сквозь зубы, одарив шутника убийственным взглядом. — А можно, блять, по-нормальному?! Так и чё? — Ну ты даёшь! Эту хуйню даже дети знают. В день влюблённых признаются в любви, а парочки ебутся в торжественной обстановке, — с мудростью тибетского ламы изрёк коллега. — Тебе тоже перепадёт, если успеешь до конца смены найти зазнобу эту с розовым свистком. — Не буду я никого искать! — вспылил Лёха. Он даже есть перехотел, отбросил вилку в пластиковый судок и разозлился. — В День святого Валентина не ходи без вазелина! — фальшиво пропел Витя и, подмигнув, пошёл курить. Лёха тоже вышел под навес. Снег словно застыл в воздухе невесомой стеной. Грязная фура парковалась задом к рампе. Девчонки-кассирши в лёгких балетках, кутаясь в длинные пуховики, пытались поджечь на ветру сигареты. Лёха, поглядев на их мучения, дал им прикурить и невольно задержал взгляд на губах одной и другой. — Лёх, мы тут с девочками всё спросить хотели... У тебя девушка есть? — спросила хихикая Инга, та что постарше и повыше, с ненакрашенными губами. — А чё? — вызывающе дёрнул подбородком Лёха. — Да ничё... — она пожала плечами, прикрывая лицо капюшоном. — Просто интересно. Витя вон женатый – это мы знаем, Серый в вечном поиске, а ты у нас такой таинственный. — Девочки, если я женатый, это не значит что я потерян для женского общества! Тем более в такой день! — загудел Витя, подгребая ближе, но никто не обратил на него внимания. — Лёх, так чего? Ты у нас парень видный, а у нас девочки есть одинокие, — настаивала Инга. — Мы тебя в два счёта сосватаем. Та, что поменьше изо всех сил толкала её в бок локтем, но у неё губы были просто блестящие, будто маслом намазанные. Лёха смутился под взглядом трёх пар глаз, сплюнул в сторону, пританцовывая от холода. — Нет у меня никакой девушки! — резко ответил он, затягиваясь. — В смысле, есть... Блять... Сложно, короче, всё... Девчонки понимающе закивали, а Витёк на правах умудрённого опытом, многозначительно закатил глаза. В широком проёме появилась баба-администратор с губами цвета сливы и заорала не выходя во двор: — Одна касса работает! А эти здесь перед мужиками хвостом крутят! Быстро по местам! Девочки побросали недокуренные сигареты в мусорку и, перепрыгивая через снежную кашу, как сайгаки, поскакали внутрь. Витя разочарованно взглянул на Лёху. — Зря ты про девушку сказал. Мог бы и там, и здесь пользовать. Во молодежь тупая пошла! Лёха прищурился, щелчком отбросил сигарету. — Да пошёл ты нахуй! — ответил он и, накинув на голову капюшон, пошёл к фуре. Он на автомате делал свою работу, прыгал с прицепа на склад и обратно, вспотел и устал до смерти, но мысль о сегодняшнем каком-то особенном дне не покидала его ни на минуту. Ближе к вечеру, когда с разгрузкой было покончено, он переоделся и заскочил в торговый зал. Он бродил как дурак между стеллажами, пытаясь понять, а надо ли оно ему. На третьем круге понял, что надо. На ленту, помимо необходимых продуктов, легли шампанское, водка, куча шоколадок и набор маленьких круглых свечек. — Пакет и сиги, две пачки, — бросил он, едва взглянув на кассиршу, ту самую, что изредка появлялась на рампе и, в отличие от своих товарок, всегда отводила глаза и никогда не цеплялась с разговорами. Симпатичная девчонка с большими светлыми глазами и ярко-розовыми губами была похожа на куклу, только очень потрёпанную и усталую. Она молча провела покупки, Лёха сложил всё в пакет, рассчитался по скидке сотрудника и, сунув в карман куртки сигареты, обернулся, уже отходя от кассы. Она смотрела прямо на него. Лёха давно не чувствовал себя так неловко. Впрочем, он шёл домой с джентльменским набором, только гондонов не хватало – о неловкости он знал слишком много. — Я дома! — закричал он с порога. В прихожей горел только настенный светильник у зеркала, пахло свежим сигаретным дымом. — Есть кто живой?! Эрик появился из тёмной кухни с сигаретой в уголке рта. Он был одет в брюки и белую рубашку с чёрными блестящими запонками. — Ты чего при параде? — удивился Лёха. — И где Евдокия? — Она вчера ещё говорила, что к сестре пойдёт, — ответил Эрик. — О, ну нормально. Задолбала на кухне сидеть. Надо, кстати, ей лампочек навкручивать, чтобы у себя вязала! — Мой руки и пойдём! — улыбнулся Эрик и пошёл в Лёхину комнату. — Бля, да мне бы целиком в душ, — посетовал Лёха. Разбери пока пакет, я быстро. Там... э... всякое купил, короче. Говорят, сегодня праздник... Эрик состроил обиженное лицо, потому что не царское это дело, но всё же был заинтригован. Лёха, в отличие от Эрика, мылся, действительно, быстро и вскоре уже натянул на влажное тело джинсы; чистой футболки в ванной не оказалось, пришлось идти в комнату так. — Не знал, что ты романтик! — с улыбкой сказал Эрик, искрящийся в тускло-жёлтом свете свечей, открывая бутылку шампанского. Он скользнул по голому телу нечитаемым взглядом, и Лёхе вдруг стало жарко и неуютно. — Кто бы говорил! — усмехнулся он. Он вытащил из вороха вещей на полке первую попавшуюся футболку и с треском ниток натянул её на грудь. — Да сегодня на работе только и болтали про день влюблённых... Вот я и подумал... — Очень мило с твоей стороны! — Лёха был благодарен, что Эрик своим замечанием избавил его от необходимости оправдываться. Он подошёл к столу, усыпанному лепестками роз. Их запах странно смешивался с ароматом жареных стейков на больших красивых тарелках. — Не знал, какую прожарку ты предпочитаешь, взял медиум, — немного смущённо прокомментировал Эрик, разливая по бокалам игристое. — Хренасе! — Лёха даже присвистнул от удивления. — А это чё за палки?! — Спаржа... — Их есть или это для красоты? — Лёха подозрительно разглядывал бледно-зелёные побеги, дожидаясь ответа. Эрик ослепительно улыбнулся. — Это очень полезно! Во времена средневековья спаржа считалась чем-то вроде нынешней виагры и подавалась только к королевскому столу! Лёха почувствовал, что щёки наливаются румянцем. — А. Ну чё. Ясно. Могли помереть от царапины, зато хер стоял, — он пожал плечами и сел за стол, повторив за Эриком манипуляции с льняной салфеткой. — Вот это ты заморочился! — Мне не сложно, Лёш! Тем более, такой день... — Эрик потянулся к нему своим бокалом. — Да чё все носятся с этим днём. На работе совсем сдурели! — Ну как же, Лёшенька?! Ведь день влюблённых! А я, определённо, влюблён... — Эрик смотрел поверх бокала без привычной улыбки, но было в его тёмных раскосых глазах что-то невероятное, от чего у Лёхи ноги становились ватными, а в голове немного шумело, будто он уже выпил несколько рюмок. — Ну, да... — неразборчиво промямлил Лёха и чокнулся наконец своим бокалом. Сердце едва не выпрыгивало прямо на стол, не каждый день приходится говорить о чувствах вот так в лоб. Мясо было вкусное, шампанское било в голову и даже спаржу можно было есть. — По легенде, Валентин был полевым врачом и венчал легионеров наперекор императору, и тот казнил его, — между прочим вещал Эрик. — А дата казни как раз четырнадцатое февраля двести-какого-то года нашей эры... Лёха даже жевать перестал. — Так мы поминки, выходит, справляем? Эрик рассмеялся. — Алексей, ну вот что ты за человек?! Все влюблённые мира в этот день открывают друг другу свои сердца, а у нас поминки! — Витёк вообще сказал, что в этот день принято трахаться в торжественной обстановке, — ляпнул Лёха. Эрик состроил вдруг серьёзное лицо. — Ну, раз Витёк сказал, то мы просто обязаны... Лёха шумно проглотил последний кусок мяса и запил ком в горле шампанским. — Спокойно, Лёш! Я пошутил! Ты просто такой испуганный становишься каждый раз, что удержаться нереально! Лёха хотел бы обидеться, но не мог. Эрик был прав. Эта тема пугала его до усрачки. — Ничё я не испуганный! — наперекор самому себе снова храбрился Лёха. Он выпил своё шампанское залпом, ужасно захотелось курить. Эрик тоже потянулся за сигаретами, но пачка оказалась пуста. — Возьми там у меня, в куртке, — бросил Лёха, разливая по бокалам остатки. Эрика не было несколько минут – слишком долго, чтобы просто сходить в прихожую к вешалке. А когда он вернулся, Лёха понял, что дело дрянь. Он вошёл с неподкуренной сигаретой в зубах и продекламировал, читая с открытки: — Всё исполню в День влюблённых, Мой прелестный мотылёк, Чтоб в глазах твоих бездонных Вспыхнул счастья огонёк! — Твою мать! — обречённо протянул Лёха. — Эрик, это не то... — Оо, как прелестно! Какой высокий слог! — мрачно ёрничал он. — Я думал, ты брутальный гопник, а ты "прелестный мотылёк"! Картонное сердце шлёпнулось на тарелку прямо в остатки соуса. Лёха закрыл лицо рукой. — Ты, реально, не так понял! Эрик хлопнул своё шампанское, вскрыл водку и наплескал себе до краёв. — Ну да, так и не понял, что ты на два фронта работаешь! Не тяжело? — ядовито процедил он, нависая над Лёхой. — Мне подбросили это в куртку! — Лёха даже повысил голос, но с Эриком это не прокатывало. — Я вообще не в теме! На автомате в карман сунул! Эрик выпил водку как воду. Что-что, а это он умел. Как и умел профессионально мотать нервы. Только что он сиял и смеялся, а теперь похож на ледяную статую, но Лёха отчаянно хотел, чтобы он снова стал лёгким и весёлым. В прихожей хлопнула дверь, раздались шаги и смех – Евдокия была не одна. — Фу! Накурили! Хоть бы окно открыли! Дышать же нечем! Послышалась возня на кухне, скрип открывающейся рамы и звон рюмок. — Пошли, короче, прогуляемся. Она, походу, с сестрой припёрлась, — позвал Лёха застывшего с сигаретой Эрика. — Это надолго! Он натянул чёрную толстовку и двинулся на выход. На удивление, Эрик пошёл за ним. Они вежливо поприветствовали хозяйку и её гостью и под вопли о дыме поспешили сбежать из квартиры. — Куда мы идём? — безразлично спросил Эрик на подходе к остановке. — Романтическая прогулка! — зло выплюнул Лёха и впрыгнул в подошедший автобус. Возможно, быстрее было бы на метро, но нужно было остыть. Не стесняясь редких пассажиров, Эрик прикладывался к бутылке водки, которую захватил из дома. Он ушёл в себя и, наверняка, крутил какое-то нереальное кино драматического содержания. Лёха не выдержал, отобрал бутылку и тоже сделал несколько больших глотков. Путь предстоял неблизкий, а на трезвую голову выносить обиженное молчание было невмоготу. — Кладбище? Серьёзно? — насмешливо хмыкнул Эрик. Он был уже изрядно пьян и слегка покачивался, сунув руки в карманы. — Ну разве не романтично?! — ядовито процедил сильно поддатый Лёха и потащил его за руку к дыре в заборе. — Лёш, нахрена мы здесь?! — раздражённым шепотом заныл Эрик, продираясь сквозь заросли шиповника и ежевики. — Чтобы в твоей умной голове не бродили тупые мысли! — сердито буркнул Лёха. Они долго брели среди надгробий и крестов, увязая ногами в нетронутом снеге, пока Лёха не остановился у вычурной оградки. — Лёш, здесь жутко. Что мы тут делаем?! — шепотом заговорил Эрик. Наверное, он временно отложил свою обиду и теперь прижимался сзади грудью, и Лёха позволил себе откинуть голову на его плечо. Перед ними в свете мобильных телефонов возвышался потемневший от времени ангел, оплетённый безжизненной лозой дикого винограда. Тонкие ладони, сложенные в молитве, и устремлённые к небу глаза – то была сама скорбь, застывшая в камне. — Какой он красивый! — благоговейно восхитился Эрик. Он смотрел на надгробие, а Лёха смотрел на него. — Угу, на тебя похож! — бросил он и принялся выламывать прут из соседней ржавой оградки. — Туши свет! В кромешной тьме они перелезли ограждение, Лёха обошёл ангела со всех сторон и присел на корточки. Прут легко вошёл в снег и верхний слой земли. Эрик над ухом булькнул водкой, протянул бутылку Лёхе и закурил. — Спрячь! Мало ли кто тут шарится! — велел Лёха. Эрик послушно перехватил сигарету внутрь ладони. — Страх возбуждает! — пьяно засмеялся Эрик, прислонившись к постаменту надгробия. Лёха разгрёб снег, а затем прутом землю и, запустив по локоть руки в образовавшуюся яму, наткнулся на дне на консервную банку. — Вот, что возбуждает! — из грязной тряпки на грязную ладонь выпала, звякнув, тусклая безделушка. Лёха на мгновение осветил её телефоном и, убедившись, что пьяный Эрик осознал, погасил экран и снова замотал ожерелье в истлевшую ткань. Он не видел его лица, но чувствовал жар, и когда Эрик приблизился на расстояние поцелуя, он не отшатнулся – сам подставил губы и с дрожью встретил настойчивое прикосновение языка. — Я бы... никому и никогда... не показал тайник. Только тебе! — Лёха задыхался от поцелуев в шею, запрокидывал голову на холодный камень, позволяя Эрику делать что вздумается. — И эта открытка вообще ничё не значит... Горячая ладонь легла на напряжённый пах. Лёха дёрнулся, но Эрик, проявив силу, не дал ему отстраниться. — Шшшш, — успокаивал он, поглаживая и царапая джинсу. — Я ценю оказанное доверие... — хриплый шёпот продрал по коже. Он ловко справился с ремнём и пуговицей и запустил руку под бельё, обхватывая член. Лёха прерывисто вдохнул, хватая ртом стылый воздух. — Эрик... Ты чё?! Глаза, привыкшие к темноте, выхватывали смутные очертания бледного лица с приоткрытым ртом. Эрик целовал развязно и пошло, навалившись всем весом, словно боялся, что Лёха сбежит. Но он не смог бы, даже если захотел – соединение с мозгом было потеряно. Самым правильным было бы оттолкнуть, вытащить чужую руку из своих трусов, но Лёха цеплялся за его плечи, невпопад отвечал на прикосновения губ... Редкие блёклые звёзды, виднеющиеся среди голых ветвей на чёрном небе, мигали и двоились, а вскоре и вовсе закружились перед глазами, а затем наступила тьма, которую развеял поцелуй в закрытое веко. — Лёша... — позвал Эрик. — Ты же меня бить не будешь? — тихо и напряжённо усмехнулся он. Лёха отлепил язык от нёба, вытащил у Эрика из-за пазухи бутылку. — Я тебя хоть раз бил? — осипшим голосом ответил он и хлебнул водки. Эрик, конечно, загнал, но рука на него, реально, не поднималась. — Но так и я никогда тебе не... с тобой такого не делал... Простишь?... — Эрик поспешно достал из пачки две сигареты, прикурил, пряча огонь и одну из них протянул Лёхе. — Мм, — кивнул тот, судорожно затягиваясь. — Нормально всё... Хотя с каких пор для него это входит в разряд нормальности – не совсем понятно, так же как и нихрена не понятно сочетание академического воспитания и блядской распущенности. Как можно творить такое на кладбище, а потом смущённо извиняться, будто не подрочил, а на ногу наступил ненароком?! И это чудовище сейчас аккуратно вытерло пальцы белеющим в темноте платочком, задумчиво взирая на поднимающуюся луну. Так поглядеть, то чистый херувим, хоть икону пиши, но его вид пробуждал какие-то совсем уж грешные мысли. Лёха встряхнулся, дрожащими руками застегнул ремень, в трусах было мокро и липко, но даже в этом ему виделось что-то очень эротичное. Неясное, заглушённое водкой, слабенькое и какое-то лицемерное чувство вины постепенно рассеялось в стылом сыром воздухе, вышло с сигаретным дымом. — Чё ты хочешь сделать с ожерельем? — спросил Лёха, когда окончательно продрог и пришёл в себя. — Давай спрячем до лучших времён! — ответил уже приземлённый Эрик, запихивая свёрток обратно в консервную банку. Не боясь испачкаться, он прикопал сокровище и ботинком утрамбовал землю. Сверху они набросали гнилых мокрых листьев, побольше снега и перелезли через ограждение. — Романтическая прогулка затянется! Нас в таком виде никуда не пустят! — рассмеялся Эрик, оглядывая себя и Лёху, когда они оказались в свете фонаря. Лёха взглянул на свои руки и колени, на всегда опрятного Эрика, который сейчас был больше похож на землекопа, и тоже заржал. Он хотел стереть с его щеки глину, а сделал только хуже. Они до самого дома шаркали ногами по асфальту, счищали грязь о снег, но кладбищенский грунт был, на удивление, липучим. ###### Пробуждение выдалось сложным. Головная боль взрывала череп, а совесть терзала душу. Кажется, она проснулась даже раньше и назойливо пилила на тему вчерашнего происшествия. Да, он вчера позволил себе лишнего. Да, вчера было много водки и приключений. Мастурбация на кладбище не входила в план праздника, но тем не менее она случилась. Эрику было неловко даже вылезать из-под одеяла, ведь это значило, что вскоре ему придётся столкнуться лицом к лицу с Лёхой. И если вчера он не избил его, то только из пьяного великодушия и гуманистических побуждений, а сегодня ему точно ничего не помешает. В это время крепкая рука перехватила его поперёк живота и подтянула ближе к горячему телу. Эрик вдруг осознал, что он в одном белье под одеялом с Лёхой... Как вышло, что они ночевали в одной кровати и без одежды, оставалось загадкой. Он ясно помнил, что произошло на кладбище, но дальше была полная темнота. Лёха притянул его крепче к своему паху, и Эрик отчётливо ощутил его утреннюю эрекцию. Невольно он прогнулся, прикасаясь ещё теснее, и Лёха что-то замычал, уткнулся носом между лопаток, сонно поцеловал спину. Контакт был столь тесный, что хмельная с вечера голова загудела набатом. Лёха скользнул рукой по груди и животу, задержался у резинки трусов, распластав горячую ладонь чуть выше лобка. Эрик, не сдержавшись, томно выдохнул, подставился под сонную ласку. Наверное, не вполне осознанно Лёха огладил бок и бедро, зарылся лицом в волосы на затылке. Эрик наслаждался каждой мурашкой, таял в сильных руках. Похмелье отступило, давая дорогу возбуждению. Оно накрыло тёплой волной, заставило едва ли не урчать от удовольствия. Он развернулся лицом к Лёхе, подставляясь под нежные поцелуи, и имел неосторожность ответить. Голубые глаза распахнулись, только что настойчивые руки замерли. Лёха отпрянул назад и с грохотом свалился на пол, потащив за собой одеяло. Он хрипло застонал со сна и похмелья, поднялся на четвереньки, запустил руку в лохматые волосы. — Башка трещит... — Доброе утро, — вздохнул Эрик. — Нихрена не доброе! Чё вчера так накидались? — страдал Лёха. Он встал с пола, стыдливо кутаясь в одеяло. Эрик сел в кровати, прикрылся подушкой. — Ты ничего не помнишь? — странная смесь облегчения и разочарования звучала в его голосе. — Мм, — Лёха помотал головой и поморщился от боли. — Зато щас чё-то снилось... Бля, я ж тебя зажимал... Эрик улыбнулся. — Ничего, Лёш, мне понравилось... Лёха сердито взглянул исподлобья и, набросив одеяло как плащ, вылетел из комнаты. Эрик тяжко выдохнул, покачал головой. На полу безмолвным укором лежала гора грязной одежды. Перед глазами одна за другой всплывали тёмные кладбищенские сцены. Он очень надеялся, что не до конца всё испортил своей выходкой. Но, видит бог, он бы повторил ещё не раз. Если бы только Лёха ему позволил... И дело ведь даже не в сексуальном желании, точнее, не только в нём, Эрик очень хотел, чтобы Лёха ему действительно доверял. Вдруг вспомнилось ожерелье. Показать тайник было серьёзным шагом с его стороны – это ли не доверие? Драгоценность была такая грязная и невзрачная, что, не зная истинной стоимости, можно было подумать, что это бижутерия. Но Эрик знал цену этому сокровищу. И не только ему. ###### Последнее время он часто приходил во сне. Заявлялся нагло без приглашения, будто днём ему мало изводить своим присутствием. И сегодня он пришёл под утро, в туманной дымке, смеющийся и нежный. Лёха и помыслить не мог, что так бывает, но во сне ведь дозволено всё. И всё было так реально – ощущение тела в руках, и они, будто пацаны, на речке вдвоём, а вокруг ни души, и стрекозы гудят в высокой траве, и пахнет летом и тиной, и Эрик в чёрных плавках на цветастом полотенце, и на коже его неестественно ярко сверкают капли, будто и не вода это вовсе, а те брюлики из ожерелья, и в мокрых волосах запуталось солнце. В этом своём самом смелом сне Лёха бесстыдно повалил его на полотенце, целовал плечи и шею, губами снимал бисер мелких капель с курчавой дорожки, сбегающей в плавки, а Эрик плавился от зноя и ласки, шептал его имя так, как только он умеет – с растяжкой и придыханием. И не было ни страха, ни чувства вины ровно до тех пор, пока Лёха наяву не ощутил его губы. Он увидел перед собой затуманенные желанием глаза и позорно скатился с кровати. Он спрятался в ванной и открыл душ. Прямо в трусах влез под прохладные струи и облокотился руками на стену. Вода стекала с макушки по спине, унося и безумный сон, и возбуждение. Он вспомнил, как вчера водил Эрика на кладбище, как пил водку и копался в грязном снегу, как толкался в чужой кулак и ... Твою мать! Лёха зажмурился, принялся яростно умываться. Водка, по-любому, была палёная, иначе объяснить случившееся было невозможно; или же Эрик заколдовал его и наслал какое-то помутнение. Колдовство даже сейчас текло по венам, приливало к паху. Он треснул кулаком в плитку, чтобы болью перебить новую волну возбуждения, но, наверное, в его мозгу боль и Эрик значились где-то рядом, потому что ни разу не помогло. — Блять! — обречённо процедил он сквозь зубы, запуская дрожащую руку в трусы, в который уж раз поддаваясь слабости. Прикосновение к себе не вызвало и десятой доли тех ощущений, что были вчера, но в последнее время он неплохо научился фантазировать и справляться с напряжением. — Что так долго? Я думал ты утонул! — улыбнулся Эрик, когда Лёха вошёл на кухню. — Дрочил! — бесцветно бросил Лёха и уселся за стол, где его уже ждала чуть подгоревшая яичница. Эрик, конечно, не поверил; посмотрел на него так виновато, что Лёха, не выдержав, отвёл глаза. — Ты вспомнил, да? — тихо спросил он. — Я не хотел... Ну, то есть хотел, но не так... Ну, ты же понимаешь? Лёха мысленно отметил это внезапное косноязычие, но в ответ только кивнул. Он, действительно, понимал. Конечно, это было ненормально, но как иначе – непонятно. Эрик однажды сказал, что можно любить мужчину и оставаться при этом мужиком. Тогда это показалось дикостью, но чем дольше они жили вместе, тем чаще Лёха думал об этом. Ну, какой из него гей?! Вот Эрик – он гей. В хорошем смысле этого слова, господи прости. Эрик классно пахнет, хорошо одевается, мажет кремом руки и ему нравятся мужчины. Ему, не пойми зачем и почему, нравится Лёха, который ещё год назад и в страшном сне не мог отнести себя к голубой братии. А теперь, на те – умиляется домашнему хвостику и безропотно жрёт горелую яичницу, а не далее как пять минут назад дрочил на этого гея. — Какие планы? — нарочито беззаботно спросил Лёха, чтобы отвлечься. Эрик поднял на него смущённый взгляд от своей чашки. — Занятие в двенадцать. И за продуктами надо – наша миссис Хадсон оставила зашифрованное послание, — он кивнул на листок под сахарницей, исписанный каллиграфическим почерком, но с миллионом сокращений. Лёха собрал посуду со стола, принялся за мытьё. Эрик сидел, ссутулившись на своём табурете, полностью погружённый в какие-то невесёлые мысли или отходил от похмелья. Но Лёха знал, у него была суперспособность за полчаса превращаться в мистера Совершенство. И если Лёха после пьянки выглядел как жопа из кустов, то Эрика через тридцать минут можно будет отправлять на конкурс красоты. Отыскав сменные джинсы и оттерев грязную куртку, Лёха уже шёл обуваться, чтобы отправиться на рынок, как вспомнил, что не взял список. Эрик задумчиво сидел с сигаретой над своим чаем, весь в дымке, как из сна. Лёха нерешительно остановился в дверях. В груди стало тепло, будто грелку приложили, и кто-то невидимый толкнул в спину, облегчив первый шаг. Он подошёл к столу, забрал листок с перечнем продуктов и попутно, как бы между прочим, поцеловал Эрика в щёку. — Ну, всё, я пошёл. После обеда увидимся. Он от ментов так быстро не сбегал, как в этот раз из дома. В груди теперь было не просто тепло, там пульсировало и жгло. Собственная смелость вскружила голову. Между ними было всякое и похлеще, а этот маленький будничный чмок до сих пор горел на губах, которые самовольно растягивались в идиотскую ухмылку. Он не чувствовал холода. Ссутулившись, шёл нараспашку, сунув руки в карманы, и исподлобья украдкой цеплялся за лица прохожих, пытаясь понять, как они его видят со стороны. Раньше, понятное дело, никак – люди предпочитали не замечать такого оборванца. Но и сейчас, когда он вновь вполне себе человек, они по-прежнему смотрели мимо. А Лёхе казалось, будто у него на лбу красная бегущая строка с надписью "педик". Вчера ночью на кладбище, задыхаясь от стыда и восторга, он сам себе вынес окончательный приговор, не подлежащий ни обжалованию, ни помилованию. Это нельзя списать на пьянку. Он хотел этого. Столько раз в ванной представлял руку Эрика вместо своей, а когда голубая мечта сбылась, едва не умер. Лёха, не сбавляя шагу, сгрёб с припаркованной тачки горсть снега и протёр пылающие щёки. Это дно. Он кубарем скатился по радужной лестнице, переломал себе все принципы и хочет ещё. Держать теперь дистанцию было глупо, да и ни к чему. Его тянуло к Эрику невозможно. Было время, когда он злился на него, считая виновником своего ненормального влечения, но, наверное, всё началось намного раньше. В середине февраля Лёха вдруг вернулся в летнее детство. Пропал заснеженный, словно чёрно-белый город, знойно запахло разогретой землёй. Вспомнилось, как на спор с пацанами прыгал в затопленный карьер. Там везде висели ржавые запрещающие таблички, колючая проволока, будто плющ, вилась по переломанным опорам заграждения и змеёй пряталась в траве, присыпанная песком, чтобы ужалить грязную детскую пятку. Но это не останавливало местную шантрапу и они каждый год открывали купальный сезон, сигая с головокружительной высоты в лазурно-голубую воду. Вот именно так себя Лёха и ощущал рядом с Эриком – на краю обрыва. Шагнуть хотелось, аж свербело, но и очко каждый раз сжималось так, что хоть арматуру перекусывай. Лёха помнил, как захватывало в груди во время краткого полёта в пропасть, какой восторг наполнял душу и, казалось, что если взмахнуть руками, можно, и впрямь, взмыть в безбрежное небо птицею. А потом был всплеск, и тело, окутанное вихрем пузырьков, уходило глубоко под воду, тёплую, как парное молоко. Он выныривал, отплёвывался и, задрав голову, глядел вверх, где радостно улюлюкали такие же, как он, пацаны, в одних трусах приплясывающие на краю обрыва. Они нравились ему – гибкие, загорелые, с несуразно длинными конечностями и выпирающими рёбрами, с выгоревшими на солнце волосами, и казалось, что от распирающего ощущения полноты и детского счастья он мог бы полюбить весь мир. Лёха улыбался, щурясь мокрыми ресницами от ослепительных бликов, свистел этим ссыкунам и махал рукой. И они, как по команде, один за другим сигали в карьер, поднимая пенные брызги, дурачились, напрыгивали друг на друга, притапливали, отфыркивались и снова сцеплялись весёлым гыкающим клубком. Вот тогда, наверное, в этой возне, в переплетении горячих тел Лёха впервые что-то почувствовал. Но у него не было времени разобраться что к чему. Вскоре матери не стало, и он будто впал в какую-то душевную кому, очерствел, выбивая себе место под солнцем, потерял способность видеть в цвете. И так было бы по сей день, если бы не Эрик, который невольно вытащил из него и эти воспоминания, и давно забытую за ненадобностью способность различать оттенки неба. Лёха поднял глаза вверх – жемчужно-серые ватные облака трусили на землю белую пыль. Нахрен ему не упал цвет неба. Он подкурил, недовольно хмыкнув. Так и ходил по базару сердитый, изредка сверяясь со списком и разгадывая шифр Евдокии. Смотрел на других мужиков и не мог сказать, нравятся они ему или нет. Все какие-то заросшие, нечёсаные, обвешанные сумками, молодые, старые, в дебильных шапках и одинаковых, таких же как у него, куртках – они вообще все были на одно лицо. Он сам был похож на каждого из них как две капли воды, но был, пиздец, какой другой. Это остро ощущалось в толпе. Они смотрели и, наверняка, знали, читали бегущую строку и по-любому плевали вслед... Лёха даже шапку пониже натянул. Рядом с ненавязчиво манерным и остро чувствующим Эриком он ощущал себя иначе – спокойнее, сильнее, увереннее что ли, а здесь растерялся. Стоит испугаться – всё, сдулся, считай не боец! Лёха перехватил поудобнее пакеты и, толкнув плечом кого-то в очереди, пробился к прилавку с овощами. Возмущённый возглас он пресёк одним убийственным взглядом и немного остыл – значит, есть ещё порох, не всё потеряно. Нужно повесить дома грушу и вернуть прежнюю форму. Ему же за двоих теперь, если что, отдуваться – за себя и за Эрика. Иного расклада быть не могло. ##### Эрик не успел и слова сказать, как за Лёхой захлопнулась входная дверь – он, наверное, обувался уже в подъезде. Так и сидел ошарашенный, как прибитый к табуретке, пока в телефоне не сработало напоминание. Хоть Эрик и был немного рассеян, занятие с учеником прошло в штатном режиме. Он получил деньги, попрощался с мамашей посредственного дарования и покинул чопорную квартиру, где её обитатели даже дома ходят так, словно собрались на приём к английской королеве. А когда вышел из подъезда, в кармане зазвонил телефон. На экране значилось "Доктор". Он сбросил и отключил звук. Телефон гудел и гудел. — Да! — наконец холодно ответил Эрик. — Эрик! — судя по голосу Паша был немного выпивший. — Привет! Не поверишь, в эндокринологию хотел позвонить, а случайно набрал тебя! Ну, как дела? Эрик остановился у витрины магазина, облокотился плечом на стену. За стеклом в стильных позах застыли манекены. Он закурил. На том конце эфира тоже послышались щелчки зажигалки. — Шесть раз случайно набрал мой номер? Паша засмеялся, выдохнул дым. — Слушай, я сегодня выходной. Давай встретимся, кофе выпьем? Ты не занят? — Нет, извини, не могу, — ответил Эрик после долгой паузы. — Не можешь или не хочешь?! — с вызовом спросил Паша. Эрик не нашёлся, что ответить, сбросил вызов и раздражённо сунул телефон в карман. Домой он шёл в дурном расположении духа. Вот Паша всегда так – сначала милый и дружелюбный, но стоит измениться сценарию, становится желчным и грубым. Не стоило брать трубку. Прошлое должно оставаться в прошлом. Эрик снова достал телефон. Ещё два пропущенных и сообщение. "Извини. Я соскучился." И сразу за ним: "Встретимся?" Эрик не стал отвечать. Он хотел домой, и чтобы рядом был Лёха – с ним спокойно. Невольно он ускорил шаг. Было ощущение, что за ним следят, но Эрик списал это на паранойю, ведь он и сам выследил Лёху, когда находился в состоянии мании. Эрик оглянулся через плечо и, ожидаемо, никого не увидел. Он ввалился в квартиру, закрыл оба замка и прислонился спиной к двери. — За тобой собаки гнались? — крикнул Лёха из ванной и вскоре появился сам, вытирая руки полотенцем. — Ты давно пришёл? — беззаботно спросил Эрик, пока снимал обувь и вешал пальто на крючок. — Да не, минут десять. Лампочки купил. Щас вкручу, пока Евдокия дома. Эрик тоже пошёл мыть руки, Лёха скользнул следом, прикрыл дверь. — Чё случилось? — тихо спросил он, остановившись за спиной. Эрик взглянул на него в отражение, улыбнулся. — Всё хорошо, Лёшенька, честно. — А чё ты дерганный такой? — Да чего дерганный? Нормальный, — Эрик развернулся к Лёхе, брызнул ему в лицо каплями с мокрой руки и забрал полотенце. — Это ты слишком мнительный! Я, может, к тебе торопился. Они вышли из ванной. Эрик отправился к себе, а Лёха вытащил из кладовки длинную стремянку и, прихватив пакет с лампочками, пошёл в хозяйские покои. Эрик рухнул на стул, закурил, придвинув пепельницу. Ещё три пропущенных и сообщение. "Возьми трубку, поговорим" — Не хочу я с тобой разговаривать! — прошептал Эрик и отбросил телефон на стол. Из соседней комнаты был слышен голос Евдокии, а вскоре в дверях показалось её сморщенное лицо. — Эрик, душа моя! Пойдём, подержишь лестницу! Алёша на ней шатается! Меня прогнал! — Ну чё вы перекручиваете, Евдокильнична! Никто вас не прогонял! Я ж упаду и вас сломаю! — заорал Лёха, стоя на стремянке посреди комнаты. Эрик не мог не улыбаться. Жить с этими двумя было весело. Евдокия Ильинична была самой беспокойной старушкой в мире, обожала Лёху, и он платил ей своеобразной заботой. Их перепалки были столь занятны, что Эрик прислушивался, даже когда был погружён в чтение или учёбу. — Алёшенька, а давай люстру снимем? Я уж давно на неё гляжу, глаза мозолит! — Так вы не глядите! — Эрик, ну, скажи ему! Ты же видишь, там всё в пыли! Эрик поднял взгляд на люстру. Плафоны были полны дохлых мух и серых лохмотьев. — Какая вы глазастая, Евдокильнична! А говорите "слепая"! Всё прибедняетесь! — Алёшенька! — шутливо взмолился Эрик. — Будь дружочком! Лёха испепелил Эрика взглядом со своего постамента. — Бл... Заебали... — выругался он беззвучно, но очень отчётливо артикулируя. Эрик прыснул. — Подай отвёртку! Эрик нашёл в ящике инструмент, протянул Лёхе. — С вас кофе! — буркнул он через плечо хозяйке. — В турке! С молоком! — Уже бегу, Алёш! — старушка так бодро поковыляла на кухню, что Эрик засомневался в её ревматизме. Он встал рядом со стремянкой, зафиксировал её руками по обеим сторонам. Лёха влез на самый верх, вытянулся в ниточку, чтобы достать до лепной розетки, в центре которой крепилась люстра. Эрик засмотрелся на обнажившийся изгиб поясницы. — Ты пялишься! — улыбнулся Лёха сверху вниз. — Пялюсь, — согласился Эрик, возвращая улыбку. Лёха одёрнул футболку, стал спускаться. — Лезь наверх. Теперь моя очередь. — В смысле? Я не умею! — заморгал Эрик. — Да не достаю я! — Лёха вручил ему отвёртку.— Там нефиг чё уметь. Скрутишь два шурупа и всё – делов-то! Эрик задрал голову наверх. — Я высоту не очень люблю... — поморщился он. — А как ты живёшь тогда? — фыркнул Лёха и подтолкнул Эрика к ступеням. Было высоко, шатко и волнительно. Лёха крепко держал стремянку, а Эрик, стоя на верхней площадке, неумело орудовал отвёрткой. К чести Лёхи надо отметить, что он, в отличие от Эрика, не отпустил ни одного комментария, не отошёл ни на шаг и, судя по сосредоточенному сопению, был готов ловить Эрика в любое мгновение. — Теперь снимай изоленту и раскручивай провода, — скомандовал Лёха. — Лёша, твою мать! Я боюсь! Как я буду петь Елецкого, если меня убъёт током?! — Я щиток вырубил. Не ссы! Трясущимися от напряжения руками Эрик передал Лёхе люстру и осторожно спустился сам. Лёха подхватил его на последней ступеньке, приобнял за талию. — Ну вот, а ты боялся! Потом повесишь и всё! Эрик обречённо вздохнул. Сдалась ему эта люстра! Подумаешь, дохлые мухи! Пока хозяйка перемывала в ванной плафоны, Лёха с Эриком наслаждались заварным кофе на кухне. — Большое дело сделали. Теперь Евдокия будет вязать в своей норе. Надо за пивом мотнуться. Не зря же мы корячились! — рассуждал Лёха. — Это я корячился там под потолком! — весело возмутился Эрик. — У меня даже шея болит! Из ванной слышался перезвон стекла и плеск воды. Хозяйка фальшиво напевала народный мотив. Лёха воровато оглянулся на кухонную дверь, подошёл ближе, положил ладони Эрику на плечи и медленно принялся массировать основание шеи. Эрик безвольно опустил голову и застонал. — О боже! Лёёш! Обычно, стоило только Эрику издать стон или лишний вздох, как Лёха тут же сбегал в ужасе, поэтому сейчас Эрик захлопнул рот и затаился. Горячие ладони остались на месте. Эрик запрокинул голову назад, облокотился затылком Лёхе на живот. — Так приятно, — улыбнулся он. — У тебя волшебные руки... Лёха скептично поглядел вниз, прочесал пальцами волосы Эрика. — Угу, я б сказал! — хмыкнул он, и Эрик рассмеялся, бодая его макушкой. Лёха вновь взглянул на приоткрытую дверь, немного поколебался, а затем быстро склонился и поцеловал его в лоб. — Чё жужжит?! — спросил вдруг Лёха, оглядываясь по сторонам. Эрик нехотя отстранился, прислушался и направился в свою комнату. Телефон, вибрируя, висел на краю стола, грозя вот-вот свалиться на пол. — Алло! — тихо ответил Эрик. — Ух ты! Я уже не надеялся! — совсем пьяно выдохнул в трубку Паша. — Давай поговорим... Приезжай ко мне. Я так соскучился! — Нет. Не звони мне, пожалуйста! — сдавленно ответил Эрик, но Паша его не слышал и быстро продолжал, с трудом формулируя мысль: — Тут Митя фотки скинул с моего прошлого дня рождения, а там ты... мы... Эрик... мне без тебя хреново... Давай просто увидимся? Я приеду, куда скажешь! Твоя мать сказала, ты съехал... Где ты сейчас?! Эрик сглотнул тугой комок. Мать теперь обязательно устроит разборки на тему личной жизни. — Не нужно! — шёпотом попросил он. — Ты с этим, что ли?? — хрипло и зло засмеялся Паша. — Господи, Эрик! Зачем тебе это чмо?! Эрика покоробило от пренебрежительного тона, он отнял трубку от уха и отключился. Он так долго слушал этот бред, что теперь телефон ощущался грязным. Эрик протёр его о джинсы. Абонент "Доктор" незамедлительно отправился в чёрный список. Лёха вошёл в комнату с двумя чашками. — Чё там у тебя? Кофе стынет... — Да ничего, всё в порядке, — нервно ответил Эрик, принимая свою чашку. Врать Лёхе было отвратительно. Эрик редко краснел, но сейчас почувствовал, что щёки порозовели. Лёха посмотрел на него долгим взглядом. — Ладно, допиваем и идём вешать, пока не стемнело. Эрику казалось, что Лёха видит его насквозь, но посвящать его в ситуацию совсем не хотелось. Внимательно слушая инструктаж, он повесил первую в своей жизни люстру. Наградой ему послужил яркий свет в кристально чистых плафонах и хвалебные возгласы Евдокии. Лёха подставил кулак, и Эрик после некоторого замешательства неуверенно ткнул его в ответ костяшками. Пока накрывали на стол к ужину, Эрик крутил в голове диалог с Пашей. Нужно было послать его! Но Паша так просто не отступится. Эрик помнил, как у них всё начиналось, как увидел во дворе своего дома карету скорой, как Паша разыскал его после случайной встречи, не зная даже имени. Эрик тогда только указал ему подъезд с нужной квартирой и опустил глаза под хищным пристальным взглядом – этого было достаточно, чтобы через несколько дней Паша заявился к нему домой и вытащил гулять. Пару лет назад это казалось очень романтичным... Всё развивалось так стремительно, что Эрик не успевал разобраться в своих чувствах, а потом просто вошло в привычку. Бросить Пашу оказалось легче, чем бросить курить, когда на то появилась веская причина. И эта причина сейчас находилась рядом, постоянно задевая то плечом, то бедром и ухмыляясь озорной улыбкой, от чего на сердце становилось ещё тревожней. Поужинали в спокойной семейной обстановке, но Эрику было невероятно сложно держать ровный тон и не прятать глаза. Казалось, стоит Лёхе узнать, как всё пойдёт прахом. Телефон в кармане молчал весь вечер, и Эрика немного отпустило.