Мир начинается с тебя

Утро понедельника выдалось на редкость солнечным. Тонкие лучи пересекали комнату, резали её на полосы и баюкали в ярком свете мелкие пылинки. Эрик только проснулся и ещё не готов был жить этот день. Хотелось подольше задержаться в прошедшем. Там, за дверью, уже слышались привычные звуки утра – свистел чайник, стрекотал телевизор, гремела посуда... – увертюра к новому дню. Эрик улыбался в подушку. Вчерашний заключительный аккорд всё ещё звучал у него в груди, посылая по всему телу волны счастливых мурашек. Свесившись с кровати, он подцепил на полу пачку сигарет и закурил. Дым призрачными змеями заструился в солнечных столбах, радужные пылинки меркли в сизом мареве. Лёшка что-то негромко говорил хозяйке, а та тихонько посмеивалась. Даже в родительском доме никто не удосуживался хранить тишину, пока Эрик спал, ведь ему спьяну должно быть безразлично – хлопали двери, мать перекрикивалась с отчимом, засевшим в туалете. А здесь берегли сон друг друга, заботились. Очередная тёплая волна ласково качнула затуманенную счастьем голову. Эрик откинул одеяло, натянул домашние штаны и мятую майку и, открыв дверь, с радостью окунулся в вихрь запахов и звуков. Лёха стоял возле распахнутого холодильника и пытался выдрать из лап вечной мерзлоты неопознанную ледяную глыбу, завёрнутую в синий пакет. — Это, наверное, фарш... — рассуждала Евдокия, попивая чай у окошка. — Или минтай, что Алька мне всучила в прошлом месяце... — Кто? — без энтузиазма переспросил Лёха. — Так сестра ж моя – Алевтина! — Первый раз слышу! — улыбнулся Эрик, обнаруживая своё присутствие на кухне. — Ой, разбудили таки! — воскликнула Евдокия. — А мы тут холодильник решили разморозить! Лёха глянул своим одним глазом так тепло и весело, что захотелось петь. И улыбка эта озорная, мальчишеская... — Не мы, а вы! — съёрничал он и снова принялся откалывать деревянной лопаткой намертво примёрзший брикет. — Алёшенька, так давно пора, а я уеду, кому оно надо будет? — Куда это вы? — заинтересовался Эрик, отпивая из своей кружки. Для него тоже был заварен чай – так уж повелось. — Племяшка Нинка родила! Двух девчонок за раз! — радостно откликнулась старушка. — Двух зараз?! — хохотнул Лёха, не отвлекаясь от своего дела. — Да тьфу на тебя! — прыснула Евдокия. — Две девки, одинаковые как капли! Сейчас покажу, Нинка как раз прислала фотокарточку! Она бодро пошлёпала к себе в комнату. Леха с сопением ковырял лёд. Эрик бросил на него тревожный взгляд, но не успел открыть рот, как вернулась хозяйка. Затем все трое рассматривали на экране старого телефона две одинаковые пиксельные рожицы, а Евдокия вслух гадала, на кого же из многочисленной родни они похожи. По глубокому убеждению Эрика, они были похожи на две спеленатые картошки, но этого он озвучивать не стал. А когда хозяйка, накинув плащ, поспешила за пряжей для пинеток, чтобы до отъезда успеть связать с десяток пар, Эрик закрыл за ней дверь и вернулся на кухню. Лёха мыл чашки и расставлял их на вафельном полотенце донышками вверх. Эрик подошёл сзади, обнял за талию. Лёха замер. Вода с шумом водопада хлестала в раковину. Эрик прижался теснее, поцеловал беззащитную шею. Руки скользнули под футболку, осторожно огладили дрогнувший живот, скользнули по напрягшейся груди. Эрик дышал им и не мог надышаться. Аромат собственного геля для душа, смешавшийся с тёплым запахом кожи и сигарет выбивал почву из-под ног. Лёха и сам едва стоял, ноги подкашивались. "Не последний..." – дёргало со вчера, будто больной зуб, что шатался во рту. Всё, что отвечало за здравый смысл, металось в панике после этого обещания, данного с такой развратной улыбкой, а сердце неслось с места в карьер, стоило вспомнить покрасневшие губы, сомкнутые на его члене, и чёрные, подёрнутые поволокой, глаза, глядящие снизу вверх с откровенным желанием. Лёху окатывало контрастными волнами стыда и восторга; прервать сейчас Эрика казалось необходимым, но невозможным порывом. Эрик что-то говорил, цепляя губами мочку. Лёха собрал волю и попытался вникнуть в смысл слов. — Ты сердишься? Лёха помотал головой. Сложно сердиться с мучительным стояком. Да и не на что здесь сердиться, разве что на себя. Всё это в корне неправильно, страшно, но логично и никак иначе невозможно. Он сам не осознавал, насколько голоден до нежности, ласки, близости, пока Эрик не разбудил в нём все эти чувства. На подоконнике завибрировал телефон. Застигнутый врасплох звонком начальства, Лёха бэкал-мэкал что-то невразумительное, пока там окончательно не убедились в его умственной отсталости, но больничный за свой счёт взять позволили и даже пожелали скорейшего выздоровления. Потекла унылая, одинокая неделя. Эрик оказался загружен занятиями. И пока Лёха залечивал свои боевые раны и наблюдал, как желтеют фиолетово-чёрные синяки, он усердно трудился, взращивая вечерами в тепличных условиях юные таланты. Днём же, как и прежде, Эрик ходил на занятия, где под присмотром наставника оттачивал свои партии, готовясь к началу репетиций в Большом. Лёха немного читал, спал, ковырялся с мелким бытовым ремонтом, но фоном постоянно думал о своих странных отношениях. И каждый раз его прошибал озноб от засевшего в мозгах тёмного взгляда. Он хотел повторить, но как сказать об этом Эрику и не умереть от стыда, просто не представлял. У того всё получалось просто и естественно, а Лёха каждый раз нещадно тупил и боялся прикоснуться, хоть и ощущал в этом уже просто физическую потребность. Он мрачнел с каждым днём, стал больше курить, чем злил Евдокию, которая тоже всю неделю нервничала перед дальней поездкой. — Ну, сели на дорожку! — скомандовала она в одно раннее утро, и все послушно опустились кто на тумбочку, кто на чемодан, сама же она присела на обувницу. Помолчали. У Эрика зазвонил телефон, прерывая сакральный обряд. — Экипаж подан! — отрапортовал он. Старушка заглянула в сумочку, проверяя наличие документов, кошелёк, и резво поднялась. — Ну, всё! С Богом, мальчики! Мальчики взвалили на себя по неподъёмному чемодану и вслед за хозяйкой, идущей с одним лишь лаковым ридикюлем, потащились вниз по лестнице. Лёха кряхтел, загружая поклажу в багажник. — Перебьёшь же! — возмутилась старушка. Лёха, красный от натуги, тихо матерился. Эрик под локоток усадил старушку в тёплый салон. — Беги... опоздаешь... — запыхавшись, бросил ему Лёха, когда таксист грохнул крышкой багажника, но тот уселся в такси и захлопнул дверь. — Вот молодец! Правильно! Алёша сам надорвётся на вокзале! — А вы больше пихайте в чемоданы! — сердился Лёха на переднем пассажирском. Лобовое стекло залепляло снегом, щётки с тихим шорохом разгребали грязно-белую кашу. Евдокия на весь салон справлялась по телефону о здоровье малышек и обещалась уже завтра быть как штык. — Вас там хоть встретят? — буркнул Лёха, поспешно с помощью Эрика вытаскивая чемоданы. — А как же! Муж Нинки... Как бишь его? Забыла! Заберёт и доставит в лучшем виде! Хоть Эрик и поторапливал водителя всю дорогу, на поезд они почти опоздали. Багаж и Евдокию забрасывали уже на ходу. — Это, точно, тот поезд? — спросил Эрик, согнувшись пополам и пытаясь отдышаться, когда последний вагон блеснул задними огнями. — А хер знает! — сплюнул Лёха. — Ничё, она развернёт, куда надо. Посмеиваясь, они шли обратно. Динамики на перроне невнятно гундосили о прибытиях и отправлениях. У Эрика зазвонил телефон. — Кажется, мы всё таки ошиблись поездом! — упавшим голосом произнёс он, принимая вызов. Лёха напрягся и приложился ухом к обратной стороне трубки. — Ну, всё хорошо! Уже устроилась, — трещала Евдокия. — Мы ведь не попрощались даже! Будьте с Алёшкой там умницами! Квартиру не сожгите! Баб не водите! — Да нам никто не нужен, Евдокия Ильинична, не волнуйтесь! — улыбнулся Эрик, хитро поглядывая на хрюкающего Лёху. — Всё будет хорошо! — он подошёл ближе к столбу, на котором висел громкоговоритель. Лёха, как приклеенный к трубке, бочком переместился следом. — И проветривайте там своё курево! И не пейте много! — надрывалась старушка, пытаясь перекричать нарастающий шум из динамика. — Плохо слышно, Евдокия Ильинична! Увидимся через пару дней! — крикнул Эрик напоследок, нажал отбой и рассмеялся своей выдумке. Веселящийся Лёха шмыгнул носом, только сейчас осознав, что простоял всё это время, прижавшись щекой к щеке с Эриком, на глазах у сотен людей. Назад ехали на метро. Говорить отчего-то не хотелось, но их взгляды постоянно пересекались, будто вели безмолвный диалог. — До вечера! — улыбнулся Эрик на прощание. Он вышел раньше, чтобы пересесть на другую ветку и успеть на занятие, а Лёха продолжил свой путь в одиночестве. Ехать одному было скучно. Все лица вокруг казались одинаковыми, не за что зацепиться. Под мерное покачивание Лёха кемарил, уютно сунув нос в воротник куртки, пока не объявили нужную станцию. Домой он шёл в странном предвкушении – сегодня они будут одни. Евдокия не вернётся внезапно, ведь он сам забрасывал её в вагон. В груди бродил страх пополам с детским ожиданием праздника. ##### — Давай, ещё котлетку положу?! И картошечки! — суетилась Ольга Петровна, обрадованная визитом сына. — Худющий же! Нос да уши! — Мамулечка, я не могу больше, честное слово! Спасибо! — выдохнул Эрик, отваливаясь на стуле. Ольга Петровна отставила кастрюлю с таким видом, словно это известие её подкосило. Эрик давно не видел мать, ему показалось, что она немного сдала. Это кольнуло меж рёбер, но он решил, что здесь на кухне всегда был плохой свет, да и устала она, наверное – ей бы в отпуск. Он убрал со стола и принялся за мытьё посуды, не обращая внимания на сопротивление. — Ну, давай, хоть чаю? — предложила она, ни на что особо не надеясь. — Давай, — кивнул с улыбкой Эрик. — Только быстро, у меня ещё одно занятие. Пока мать ставила чайник и насыпала заварку, Эрик ушёл в свою комнату. Здесь всё осталось по-прежнему, но дух запустения нагонял тоску. Полупустые полки, лёгкая вуаль пыли на рабочем столе и фарфоровых ангелочках, аккуратно заправленная кровать и подушки в ряд – мать всё же ждала его возвращения. В ящике стола нетронутый беспорядок, а в глубине – деревянная шкатулка. Эрик открыл лакированную крышку, расписанную под хохлому. Детские сокровища: несколько стеклянных шариков, найденная однажды серьга-одиночка, больше похожая на треснувшую люстру, красочные пластиковые фишки – ему и играть-то не с кем было, но все собирали и он собирал. Среди этого добра уже совсем по-взрослому поблёскивали серебряные кольца – раньше ему нравилось менять их по настроению, но сейчас они казались дешёвыми и нелепыми. Чайник на кухне свистел вовсю, значит, нужно поторопиться. Эрик вытряхнул содержимое на стол и, подцепив дно, вскрыл тайник. Вытащил из открывшейся ниши маленький зип-пакет с несколькими таблетками, обмотанный чёрным шнурком, на котором тускло поблёскивал крестик. И то, и другое, словно привет из прошлой жизни. Бог любит всех, но не таких как он. С тех пор, как Эрик понял это, он перестал искать у него утешения и обратился в другую веру. Но и здесь потерпел поражение. Наркотики дарили лишь краткий миг счастья, от того с каждым разом всё больнее было возвращаться назад. Ни у бога за пазухой, ни в дурмане не было места, где успокоилась бы мятежная душа. Но теперь у Эрика есть и место, и цель, и смысл, и своя религия – всё сплавилось в одном человеке. Дверь тихо отворилась, но Эрик услышал шаги ещё в коридоре, поэтому, когда мать заглянула в комнату, он уже ставил шкатулку на место. — Чай готов! Там ещё печенье, я сама пекла! Помнишь, такое, как в детстве! Эрик помнил. В муке было всё: и стол, и пол, и немного мама... И вкусно было невозможно, и так радостно от её смеха и мультиков по телевизору вприкуску с этим печеньем! — Какой же ты был хорошенький мальчик! — мама, наверняка, утонувшая в похожих воспоминаниях, ласково потрепала сына по макушке. — А сейчас уже не хорошенький? — шутя отозвался Эрик, запивая чаем тающее во рту печенье. — А сейчас уже не мальчик... — с печальной нежностью улыбнулась мама. — Вон уже и до Большого дорос! Слишком быстро время пролетело... — вздохнула она. Эрик обнял её, впервые осознав, какая она стала маленькая, едва до груди достаёт. Наверное, он, и правда, уже вырос по-настоящему... — Я тебе печенье с собой заверну. Угостишь Алексея, — мама незаметно смахнула навернувшуюся слезу и принялась суетиться с пакетами. Эрик допил чай, сунул ароматный свёрток за пазуху и, чмокнув мать, выбежал на улицу. Угощение для Алексея грело грудь и оттягивало карман джинсов. ##### Затарившись сигаретами и кое-какими продуктами, Лёха пришёл домой и маялся в ожидании Эрика, занимаясь оторванным плинтусом в коридоре. В ночь, когда Лёха вернулся от Доктора, они, оказывается, смогли оторвать даже то, что было приколочено, а починить руки дошли только сейчас. Когда в половине девятого хлопнула входная дверь, он сам не ожидал, что так обрадуется. С молотком в руке он вышел в прихожую. — Где тебя черти носят?! — напустив серьёзного виду, спросил Лёха. — А что? Бить будешь? — весело отозвался Эрик, снимая ботинки. И пока Лёха въезжал, с чего бы ему бить Эрика, тот подошёл ближе с резинкой для волос в зубах, на ходу собирая хвост, и подставил прохладную щёку для поцелуя. Лёха на автомате чмокнул и только потом подумал, что это что-то новенькое и довольно приятное. Надо же так легко повестись! На уютной кухне с оранжевыми отсветами абажура на стенах, с рычанием воды в трубах и теплом от остывающей плиты было спокойно, но Лёхе никак не удавалось обрести покой. Он по всякому прикидывал, как сказать ртом то, что занимало его мысли и мурыжило душу. Выпуская дым изо рта в открытую створку, Лёха почти передумал – пусть себе идёт как идёт. Эрик водрузил на стол пакет с домашним печеньем и бутылку дорогого рома. — С праздником! — он загадочно улыбался хмурому и сосредоточенному Лёхе, который вспоминал, какой праздник пропустил. — Ну, Лёша! Блииин! С днём самоуправления! — рассмеялся он наконец. Лёха тоже не сдержал смешок и принялся изучать диковинный напиток в красивой бутылке. — А чё ром? — Лёха повернул голову к Эрику, который повис подбородком на его плече. — Потому что, ты похож на пирата! — в этом он был отчасти прав. Глаз, спустя неделю открылся, но серо-зелёная тень синяка ещё напоминала пиратскую повязку. — Йо-хо-хо, ёпт! — хмыкнул Лёха и зазвенел стаканами. — Ты голодный? — Нет, я к маме заходил, — отозвался Эрик, перехватив одобрительный кивок. — А ты? — Не особо. Может, закусь какую-то организуем? Чем ром закусывают? — Настоящие пираты закусывают печенью врага! — серьёзно размышлял Эрик. — Но у меня есть кое-что получше! Он вальяжно облокотился задницей на кухонную столешницу и извлёк из кармана узких чёрных джинсов пакетик с таблетками. Лёха напрягся, перестал хозяйничать, подошёл почти вплотную. — Чё случилось? Ты опять на это дерьмо подсел? Лёгкая весёлая обстановка схлынула волной, обнажив острые камни. Эрик подался вперёд, ткнулся лбом в лоб Лёхи и заглянул в глаза. С такого близкого расстояния они сливались в один сердитый глаз. — Неет! Ты чегоо?! — протянул Эрик. — Наоборот, хочу с тобо́й попробовать. Ничего не случилось, я не подсел. Просто подумал, что раз уж мы совершенно одни, то могли бы вместе... Лёха понимал. Евдокия всегда незримо присутствовала в их жизнях, руководила, давала ценные указания, журила и наставляла, даже если в этом не было необходимости. Он и сам был необъяснимо рад и встревожен сегодня, даже хотел обсудить это после нескольких стопок. — М? — спросил Эрик, слегка потрясая пакетиком рядом с их склонёнными головами. — Может выпьем сначала? Стрёмно как-то... — сдался Лёха, отступая к столу. — Нет, Лёшенька. Не будем портить продукт! Нам же не нужно убиться! Мы поедем на этих колёсах в рай! — вдохновенно изрёк Эрик. — Чё, прям щас? — не успокаивался Лёха. — Ну, почему "щас"? Минут через сорок, может, через час... По-разному... Или ты хочешь дождаться нашу милую вездесущую фрау-шеф? — Не, — Лёха почесал бровь, — просто это всё как-то... Ну, помнишь же, чё было в тот раз... Эрик враз потемнел и со вздохом отвернулся, пряча пакет обратно в карман. — Помню... И хочу, чтобы теперь всё было по-другому, — он закурил у окна. Лёха понимал, что, если ничего не предпринять, Эрик уйдёт в себя, потом не выковыряешь. — Ладно, хер с ним, поехали! — Лёха шагнул к нему и, поколебавшись, запустил ладонь в чужой карман. Жар тела сквозь ткань и теснота на мгновение парализовали. — Глубже... — Эрик пошло улыбнулся из-под длинной чёлки и двинул бёдрами. — Твою мать! — Лёха вспыхнул, спрятал смущённую улыбку, отвернувшись в сторону. Он подцепил пальцами пакет, но вытащить руку не получалось. — Лёш, ещё немного и мне придется идти в ванную, — низко, тихо и совершенно серьёзно произнес Эрик. Все эти намёки раньше пугали и бесили, но сейчас Лёха поймал себя на том, что эта игра ему интересна. Карман наконец поддался, вывернувшись наизнанку, и Лёха достал мятый пакетик с шестью таблетками. Розовые, голубые и жёлтые – всех по две. Что там за химия, даже знать не хотелось, да и не силён был Лёха в химии, всё больше прогуливал. Эрик отобрал пакет, высыпал на ладонь колёса. — Выбирай! — с видом искусителя предложил он. Лёха решил, что голубая ему в прошлый раз нихрена не понравилась, жёлтый цвет он не любит, и взял розовую. Эрик последовал его примеру и запил таблетку холодным чаем из Лехиной кружки. — Я вспомнил! Ром надо закусывать оливками или апельсинами! А у нас ни того, ни другого! Пойдём! — Эрик метнулся в прихожую, зашуршал там одеждой. — А раньше нельзя было? — Лёха чуть не подавился, вытер чай с подбородка. Темнота будто ждала их у подъезда. Она приветливо окутала их вечерней прохладой; как старая знакомая, ущипнула за щёки и пощекотала голые шеи. Рука Эрика была так близко, что Лёха сбитыми костяшками ощущал её тепло. Хотелось прикоснуться к его пальцам, но вокруг было слишком много прохожих, фонари следили за ними и непременно заметили бы. Лёха чутко прислушивался к своему состоянию, пытаясь уловить малейшие изменения, но пока что, кроме хорошего настроения, вызванного вечерней прогулкой, ничего не замечал. Эрик шёл рядом, курил, иногда поглядывал на Лёху, но хранил молчание. — Есть вероятность, что домой мы полетим на драконе... — наконец глубокомысленно заключил он, когда они дошли до магазина. Лёха бросил на него недоумевающий взгляд. — Я розовые не пробовал, это из новых... — Бляяяя, — только выдохнул Лёха и потащил Эрика в светлое и тёплое нутро супермаркета, чтобы поскорее закончить этот продовольственный поход. — Да я пошутил... — содрогаясь на каждом слове от быстрого шага и смеха, шипел Эрик. Лёха не боялся встретить начальство – слишком поздно, но охрана и кассиры кивали ему, задерживая пристальный взгляд на лице. Конечно, завтра поползут разговоры – ну так, они всегда ползают... Лёха с ужасом заметил, что ему слишком смешно от такой глупости. — Давай быстрее, начинается, походу! — шепнул он Эрику, задержавшись носом в волосах непозволительно долго. — Рано, — мурлыкнул Эрик. Тёмные глаза нездорово блеснули под чёлкой. И Лёха вдруг запаниковал, как бы не было поздно. На ленту выкатились два апельсина, банка оливок и большая плитка тёмного шоколада. Кассирша, как на зло, та самая, кукольная, задавала стандартные вопросы, а Лёха с Эриком, стоя перед ней, как два партизана, плечом к плечу, синхронно мотали головами – пакет не нужен, карты нет, акции не интересуют. На улице стало полегче. Лёха попытался подумать о том, что теперь подумают о нём в магазине, но эту мысль высвистало сквозняком за первым же поворотом. Цвета становились насыщеннее, мерцание красных огней проезжающих машин зачаровывало. То же самое было и в прошлый раз – Лёха тогда не мог отвести взгляд от пролетающих за окном такси галактик, они пульсировали и неслись навстречу, чтобы через мгновение взорваться и исчезнуть где-то за бортом космического корабля. — Поехали, кажись! — выдохнул Лёха. — Ты как? — сразу отозвался Эрик. — Можно я буду космическим пиратом? — выдал Лёха и сам охренел. Как объяснить логическую цепочку, приведшую к этой мысли, он не знал. Долго объяснять. Но Эрик должен понять, ведь он сейчас даже не удивился, только кивнул, как и Лёха, провожая взглядом пульсирующие красные габариты проезжающей тачки. В подъе́здном сумраке, пропахшем хлоркой, кошками и жареным луком, Лёха всё же взял его за руку, притормозил широкий шаг. Тонкие длинные пальцы чутко откликнулись на тепло. Вновь всколыхнулось всё то, что так хотелось сказать, но боялось и не умелось. Лёха уткнулся в колючий влажный воротник, втянул запах духов, сигарет, уличной сырости... — Лёш, ты чего? — тихо спросил Эрик. — Пойдём... — и потянул его вверх по бесконечной лестнице к подбитой мигающей лампочке на их этаже. — А чё так долго? — осведомился Лёха, когда они наконец ввалились домой и оказались лицом к лицу в прихожей. — Искривление временного континуума... — рассмеялся Эрик тихим шелестом и сверился с часами на стене. Они притащили к Лёхе в комнату добытые в походе продукты и бутылку рома. Ярко-оранжевые апельсины в свете ночника матово блестели бугристой кожурой и источали густой цитрусовый аромат. Эрик покачивался в такт музыке посреди комнаты и курил, выпуская дым вверх. Лёха ощущал небывалую ясность мыслей и зрения. Будто всё стало чётче, контрастнее. Даже музыка с проигрывателя звучала чище, звенела каждой хрустальной нотой. Что-то всколыхнулось в груди. Счастье толкнулось в рёбра, разлилось под кожей, вздыбливая волны мурашек. Эрик оказался очень близко – танцевал свой шаманский танец, запрокинув голову. Его безмятежное лицо в обрамлении чёрных волос показалось Лёхе ещё прекраснее, словно лики святых в церкви. Эрик протянул к нему руки, и Лёха встал со стула на чужие ноги – слишком лёгкие и гибкие, чтобы принадлежать ему самому. — Ты, пиздец, какой красивый! — таинственно сообщил он. — Реально, пришелец! И-но-пла-те-ня-нин... — Эрик засмеялся, Лёха смутился. — Нет! Стой! Щас с разгону... И-но-пла-не-тя-нин! — Ну, если ты космический пират, то я пришелец. Всё логично... — Эрик шуршал в волосах над ухом, посылая дрожь по телу горячим дыханием. — Что ты чувствуешь? — спросил Эрик, ещё посмеиваясь. Слишком много всего, не передать словами, да и не знает Лёха таких слов. Он сжал Эрика в объятиях до хруста, ткнулся носом ему в шею, с громким сопением втягивая запах, от которого кружится голова. Зубы непроизвольно сомкнулись на коже раз-другой... расстёгнутый ворот рубахи сдвинулся в сторону, открывая ключицу, которая тут же стала жертвой укусов. Эрик вскрикнул, а Лёху будто дёрнуло током. Он взглянул на колышущуюся под потолком паутину, сердце заходилось в груди, каждая клетка требовала быть ближе. — Потолок выгибается... — мимоходом сообщил Лёха, быстро расстёгивая на Эрике рубашку. — Лёш, надо лечь. Щас накроет... — невнятно прошептал Эрик. Не обременённые земным притяжением они, словно по волшебству, переместились на диван. Лёха стащил с себя толстовку вместе с футболкой и упал на спину... Узоры на ковре водили хороводы, потолок с тиснением под крокодиловую кожу теперь провисал жирной каплей. Из-за картонной шторы выглядывали длинные щупальца, которые ещё недавно были безобидным растением. Можно было бы испугаться подобных метаморфоз, но страха не было. Лёха сделал усилие и перевёл взгляд на Эрика, распластавшегося рядом. Его абсолютно чёрные глаза были удивлённо распахнуты в невидимое небо, на губах блуждала счастливая улыбка. Лёха позволил себе расслабиться и устремил взгляд в то же небо. Оно подсвечивало свисающий потолок мигающими звёздами, у которых, наверняка, был шифр, и даже сейчас они перемещались, чтобы сложиться в какое-то послание, но Лёха никак не мог уловить смысл, звёздные письмена дребезжали и прыгали. Он одновременно и летел, и падал, и чтобы не растеряться в космосе, крепко сжимал ладонь Эрика... Думать не получалось, Лёха полностью отдался ощущениям – волны концентрированного счастья таскали его, ставшего мелкой галькой, по тёплому берегу, и время остановилось... Оно конечно, может, и шло где-то в другом измерении, неумолимо двигало стрелки хронометров, но в этой крошечной вселенной не было ничего, кроме их сомкнутых рук и склонённых к друг другу голов... Ночь за окном стала гуще, на чёрном стекле отчётливо и ярко стробоскопом мигали неоново-оранжевые силуэты. Лёха присматривался, пока не понял, что это будто контур фото, на котором они с Эриком целуются... Но у них нет такого фото... А теперь есть... Жаль, что нельзя показать ему... Очень медленно мир стал упорядочиваться, предметы утихомирили свои ска́чки и фокусы, время и пространство возвращались на свои места. Змейки на ковре ещё двигались и подрагивали, но в целом вели себя прилично. Кайф ещё не отпустил, его нежные волны продолжали облизывать взбудораженный разум. Эрик чуть повернул невесомую голову набок, увидел дерзкий профиль, сейчас совершенно расслабленный и умиротворённый, с редкими судорогами губ, стремящихся растянуться в улыбке. Лёху с непривычки держало дольше. Эрик лёг набок, подперев голову рукой, прикоснулся к обнаженной груди пальцами, с кончиков которых ещё стекал чистый кайф. Внутри было пусто и спокойно – они замкнули круг. Теперь начнётся новый виток. Пальцы чертили спирали на широкой груди, обводили контуры бледнеющих синяков, скользили от шеи вниз, к кромке ремня и обратно. Лёха хмыкнул, губы наконец растянулись в блаженной улыбке. — Как ты? — тихо и сипло снова спросил Эрик. Язык посторонним отростком ворочался во рту. — Трчу, — Лёха перевёл на Эрика два чёрных блюдца с голубой каёмкой. — Как думаешь, можно умереть от счастья? — мурлыкал Эрик, потираясь носом о щёку, а тем временем одной рукой кое-как расстегнул пряжку Лёхиного ремня. — Пджди... — вздохнул Лёха, закатив свои чумные глаза. — Сам... Будь Эрик в ясном сознании, он бы потерял дар речи, но сейчас рассмеялся. Лёха опустил непослушную руку на его лицо, скользнул большим пальцем по губам, провёл по собственным отпечаткам зубов на его ключице и, касаясь дрожащего живота, добрался до пояса... рука замерла над пуговицей. Его снова поднакрыло... Сейчас, когда душа рвётся в полет, а неповоротливые мозги сверкают Лас-Вегасом от вспышек между нейронами, он поведал бы Эрику, как сильно хочет набраться смелости, чтобы... Твою мать, да он даже сейчас не может сказать! В памяти у него всплыло сумбурное прошлое и единственный жалкий опыт, с которым никак не подступиться к этому чёртовому Эрику, который сейчас смотрит, будто трахается. — Чё делать-то надо? — хрипло проговорил он. — Научишь? Эрик взглянул исподлобья и улыбнулся несмело, будто не понял шутку, но решил не огорчать шутника. — Лёш, ты же под кайфом. Вдруг потом будешь жалеть... Этот дрогнувший голос и затуманенный, растерянный взгляд подстегнули Лёху. — Да нормально, почти отпустило. Чё мне жалеть, если я на тебя дрочу? — грубовато сообщил он, рывком расстёгивая наконец и пуговицу, и ширинку. — Сказал бы, я бы помог, — ухмылялся Эрик, приподнимая бёдра, чтобы ему легче было стаскивать узкие джинсы. Он не совсем ещё верил в происходящее и был склонен думать, что это глюки. Лёха хотел казаться себе смелым и наглым, но при взгляде на Эрика, привставшего на локтях в чёрной распахнутой рубашке, с этими его блядски приоткрытыми губами, он всё же стушевался. Эрик притянул его за расстёгнутый ремень, ватные руки плохо справлялись с поддержкой, и Лёха завалился на него всем телом. — Мы прекратим... как только... ты скажешь, — шептал Эрик, перемежая слова с осторожными поцелуями. Лёхины руки одна за другой оплели талию Эрика. Ни длинные волосы, ни смазливое лицо, ни отсутствие бугрящихся мышц не могли ввести в заблуждение – это, определённо, был мужчина, крепко и ладно скроенный, и пахло от него совсем иначе, и кожа не такая мягкая – и это было невероятное откровение, ведь Лёха мог сжать его и вместо жалобного писка услышать глубокий низкий стон, прямо как сейчас... Эрик выгнулся в его руках... Там, внизу, они оказались очень тесно прижаты друг к другу. Лёха скосил взгляд и был перехвачен на месте преступления. — Нравится? — тихо спросил Эрик с развратно-хитрой улыбочкой. До сердечного приступа нравится, но в ответ получилось только промычать и кивнуть болваном. Эрик поцеловал его глубоко и влажно, не щадя подживших губ, а Лёхины пальцы будто приросли к гладкой спине. Они подрагивали от импульсов, но так и не спустились ниже, впиваясь в бока и лопатки. Эрик осторожно положил Лёхину ладонь на резинку своих трусов, будто давал выбор. Лёха спрятал пылающее от смущения лицо во впадине между его плечом и шеей, вдохнул аромат одеколона, сроднившийся с теплом кожи, и медленно двинул рукой. Ощущать под собой большое сильное тело оказалось удивительно кайфово, голова немного кружилась. Эрик, не разрывая поцелуя, снова приподнял бёдра, и лёгким движением оказался без белья. Сердце подпрыгнуло в горло, перекрыло кислород. Лёха боялся взглянуть, зажмурился. — Смотри на меня... — коротко и тихо приказал Эрик. Легко сказать! Лёха сполз на бок, медленно перевёл взгляд от лица к груди с коричневыми сосками, скользнул по животу и упёрся в возбуждённый член. Эрик будто того и ждал – обхватил себя рукой, сделал несколько неторопливых скользящих движений. Лёха приоткрыл рот. То, что делал Эрик – это был натуральный перформанс. Он был невероятно эротичный с бесстыдно раскинутыми ногами, с этим изгибом в пояснице и запрокинутой на подушки головой. — Можно... я? — просипел Лёха, с усилием оторвавшись от завораживающего зрелища, и взглянул в прикрытые глаза. Эрик облизал пересохшие губы, моргнул вместо кивка. Лёха бросил пугливый взгляд вниз, словно не верил, что это его собственная рука сжимает мужской член. — И... как надо? — спросил он, невольно поглаживая нежную кожу со вспухшими венами. Эрик притянул его к себе за загривок, лизнул уголок губ и переместился к мочке. — Как себе, Лёшенька! — всхлипнул он на ухо, когда чужая робкая рука пришла в движение. Лёха ловил его стоны губами, сходил с ума от фейерверка ощущений и чувствовал, что больше не выдержит. Эрик даже кончал, как в кино, выгнувшись, закусив припухшую нижнюю губу. Белёсые капли брызнули на его живот, путаясь в тонкой курчавой дорожке, сбегающей от пупка вниз. Лёха двинул рукой последний раз, и не в силах больше удерживать вес на локте повалился рядом, оглушённый и растерзанный новыми впечатлениями. Он лениво нащупал на полу свою домашнюю футболку, тщательно вытер ею живот Эрика и свою ладонь. — Пиздец какой-то... — засмеялся он, закрывая лицо руками. Эрик улыбался ему совершенно особенной нежной улыбкой, какой Лёха ещё не видел. — Тебе хоть...это...нормально было? — волнуясь и краснея, выдавил он, не зная, куда смотреть. Эрик не стеснялся своей наготы, лежал перед ним растрёпанный, со сбитым дыханием, нереально красивый и замедленно кивал, глядя в глаза. Лёха потупил взгляд и попытался встать с дивана, стараясь не пялиться. — Ты куда? — Эрик подцепил его пальцем на крючок за шлейку джинсов. — Пойду трусы поменяю, — наигранно-сердито буркнул Лёха. В ванной он поздравил своё ухмыляющееся отражение с первой дрочкой. Умываясь, залип на струях воды между пальцами. Сколько же воды утекло... Водка тогда, кстати, тоже лилась рекой. Будто вчера всё было... Вэс сильно набрался, но домой не спешил. Лариска дула губы и что-то зудела ему в ухо. Лёха помутневшими глазами тупил на мигающий цветомузыкой импровизированный танцпол. Посреди липких пластиковых столов, уставленных стеклянной тарой и заветренными нарезками, Укроп в затянувшемся медляке лапал какую-то девицу. Когда рядом с тарелкой недоеденного шашлыка грохнула связка ключей, и лапища Вэса опустилась на плечо, Лёха дёрнулся всем телом, поглядел снизу на шатающегося над ним кореша. — Шустрый, братишка! — Вэс, поблескивая золотым зубом, дохнул колбасным перегаром, обхватил Лёху за шею. — Отвези мою! Заебала тошнить! Лёха хотел отказать, но почему-то согласился. Сгрёб ключи, Лариску, прихватил со стола бутылку пива и выперся в глубокую ночь на загаженный пятачок возле бара, гордо именуемый парковкой. Старый чёрный бумер – Вэсовская гордость – моргнул фарами. Лариска шла рядом, спотыкаясь на каблуках, совсем грустная. Оно и понятно, бабе уже лет двадцать пять, семью охота, детишек, а Вэс всё динамит. Лёха усадил девушку на пассажирское сидение, влез за руль. Мотор низко заурчал, Лариска всхлипнула. По пустынным тёмным улицам ехали молча. Лёха чувствовал, что сильно пьян, старался не гнать и до боли в глазах всматривался в раздолбанную дорогу. По радио болтали ночные ведущие, в промежутках играла музыка. — Лёш, притормози, а? — тихо попросила Лариска, когда они проезжали мимо заброшенного крыла завода. — Чё такое, тебе плохо? — заволновался Лёха и сразу остановился у обочины. Лариска отрицательно помотала головой. — Пи́сать хочу... — Блин, ну, потерпи, скоро приедем. Сама знаешь, здесь место херовое... — Да нормальное место! — отмахнулась она, закуривая длинную тонкую сигарету и вываливаясь из двери. Лёха погасил фары, вышел следом, тоже закурил и напряжённо огляделся. Ни одного целого фонаря, только бельмо луны на чёрном небе. — Давай, быстро! — скомандовал он и галантно отвернулся, но, вместо характерного журчания, услышал приближающийся стук каблуков. — Лёёш... — кокетливо позвала Лариска. — Ну ты чё такой серьёзный?! Вроде вместе пили, а тебя не взяло, что ли?! — Бля, Лар, я пытаюсь тебя до дома довезти и тачку Вэсу не расхуярить. А тебе поссать приспичило в чужом районе! — Да расслабься, мелкий! — промурлыкала Лариска, когда подошла вплотную и закинула руки Лёхе на шею. — Лучше скажи мне, я красивая? Лёха стоял руки по швам. Лариска потиралась об него грудью, прижималась бёдрами, будто ещё продолжала танцевать на дискотеке. Он шумно сглотнул. — Ну, да, нормальная... Она прикусила его нижнюю губу. — Для всех красивая, а тебе "нормальная", — фыркнула она. — Другой бы уже под юбку лез, а ты у нас не такой, да?! — Ларка, стой, не гони! — Лёха попытался отцепить от себя пьяную девушку. — Ты ж с Вэсом! Нахрена мне эти проблемы! Лариска сразу изменилась в лице, превратившись в злющую пьяную кошку. — Вот именно, я с Вэсом, а он меня отсылает! — взвилась она, взмахнув руками. — Я ему чё, эта, по вызову, что ли?! Захотел – позвал, захотел – отправил! Да пошёл он нахуй! Я не шлюха! — Тихо ты, не ори! — Лёха поймал её руки, прижал к себе, огляделся по сторонам. — Вэс за тебя кому хочешь башку открутит! — тише и спокойнее продолжил он. — Ничё ты не по вызову! Ты красивая и классная, слышь! И никакая не шлюха! Лариска обмякла в объятиях, прижалась носом к щеке и заплакала. Лёха гладил её по волосам, по спине, успокаивал, как умел. И вдруг губы её, мокрые и солёные, оказались близко-близко, и она снова поцеловала его, только уже не обиженно, не на зло, а нежно и как-то осторожно, что ли. В Лёхе и в самом бултыхалось грамм триста водки, и если до этого он ещё неплохо так соображал, то от поцелуя всё вдруг закружилось, налетели вертолёты, и что-то такое ласковое внезапно нахлынуло. Он выпрямился, обнял её крепче, чтобы не упасть, а Лариска, воспользовавшись моментом, дёрнула заднюю дверь и, извернувшись, буквально втащила неустойчивого Лёху в салон. — Лар, ты чё, стой? — шептал Лёха, пока она мокро целовала в шею и задирала его футболку. Острые когти больно прошлись по спине, оставляя отметины. Она обхватила его ногами, подтянула свою маленькую джинсовую юбку на талию. Было душно и стыдно. Лёха отпрянул от неё на вытянутых руках, посмотрел в блеснувшие в темноте пьяные глаза и быстро отвернул лицо, чтобы она не заметила, но было поздно. — Лёшка, ты у нас нецелованный, что ли? — тихо засмеялась она, приподнимаясь на локтях. — Тогда понятно, чего ты такой шуганый, девчонок боишься! — Ничё я не шуганый! — смутился Лёха. — Просто... случая не было. — Ну так вот тебе случай! — улыбнулась она и снова поцеловала, да так, что руки задрожали, и Лёха опустился на неё всем телом. — Ты, главное, целуй меня! — жарко выдохнула она ему в ухо. — Я всё сама! И он целовал. Хватал за гладкие ляжки, мял трясущимися руками её тело, а Лариска спустила с него спортивные адики вместе с трусами и направила в себя... ему оставалось только толкнуться вперёд, но он медлил, боялся, что это подруга друга; что, вроде как, нужен гондон, да и сам он гондон, получается, и как-то стрёмно сейчас обо всём этом говорить, и нужно ли... А Ларка надавила ему на голую задницу каблуками, сама подалась вверх, пискнула под ним... Внутри было горячо и влажно. Лёха пару раз двинул бедрами, неловко выскользнул... Попытался продолжить, но дыхание перехватило, он хватанул воздух открытым ртом, зажмурился... Финал оказался слишком стремительным. — Ты поэтому что ли "Шустрый "? — засмеялась она, потихоньку выползая из-под незадачливого любовника. — Блять... — Лёха с трудом развернулся в тесноте салона, сел на сидении, рукой влез в липкую жижу. Лариска собрала в кучу свои ноги, села рядом, пытаясь натянуть на голый зад юбку. Затем она отыскала между сидениями салфетки, чтобы стереть следы преступления с велюровых чехлов. Лёха, не глядя, протянул ей пиво. — Да не парься! — бросила она, отпивая из горлышка, получилось небольшое эхо. — Только Вэсу не говори, ладно?... Он меня убьёт! Лёха перехватил бутылку и тоже сделал большой глоток. — Меня первого... — хмыкнул он, закуривая ужасно горчившую сигарету. Воспоминание было таким реальным и осязаемым, что Лёха даже удивился, обнаружив себя повисшим на раковине. Вода ещё лилась и бурлила в сливе. Он встряхнулся, взглянул в зеркало. Отражение озорно подмигнуло. Лёха хмыкнул: ещё держит. Больше он не облажается. — Лёх, пойдём выпьем? — Эрик стоял в дверном проёме босиком, в расстегнутых джинсах на голое тело, с сигаретой в зубах и двумя стаканами. — Ты бы оделся, холодно, — прочистив горло, хрипло сказал Лёха, поднимая взгляд от расстёгнутой ширинки к лицу – Эрик забавно щурил один глаз от дыма. — Мне жарко... Лёха пошёл за ним в комнату, принял стакан с ромом, тоже закурил. — Слышь, я вот спросить хочу... — начал он, когда уже чокнулись и сделали по первому глотку. Эрик жевал дольку апельсина, но приподнял брови, выказывая своё внимание. — Пока ещё таращит, короче... а то потом вряд ли... Как это, вообще, всё происходит? Ну там... Ты понял... Эрик помотал головой, ещё выше поднял брови. Лёха закатил глаза. — Ну, бля... Ну, "это самое" ? — он, краснея, сунул палец одной руки в кольцо из двух пальцев другой. Тот же жест, что при первом знакомстве, но не такой агрессивный, скорее скомканный. Эрик перестал жевать, отставил стакан и облокотился на стол локтями, заглядывая в большущие зрачки. — Лёш, а ты себя как чувствуешь? Не тошнит? Голова не кружится? Лёха усмехнулся, почесал бровь. — Кружится немного, но прикольно... А чё? — Ничё, волнуюсь, — Эрик пожал голым плечом. Лёха зацепился взглядом за след своих зубов на его ключице, облизал губы. Возбуждение зазвенело в голове стеклянными молоточками, тягучей лавой спустилось ниже в живот и прилило к паху. Лёха испугался. Он никогда не испытывал подобного; желания, конечно, были, но с ними он справлялся, а вот это мощное чувство возникло впервые. Эрик умел различать похоть во взгляде. Тёмная, жгучая, опасная – чёрные глаза Лёхи пристально следили за каждым его движением. Таблетки ещё и не то могут, но Эрику нужна была лишь добрая воля. Он, пошатываясь, добрёл до разложенного дивана, нашёл свою рубашку, старательно застегнулся на все пуговицы и подкатил рукава. — Ты про секс? — спросил он, закуривая. Лёха сморгнул, по-собачьи тряхнул головой. Демоны, что на мгновение показались на дне сумрачных провалов, попрятались. Он отхлебнул из стакана, неловко дёрнул плечом и угукнул в ответ. — У тебя же уже было? — уточнил Эрик с прищуром. — Ну так с бабой же! И то стрёмно всё вышло! — Лёха затянулся и вновь почувствовал ту горечь промокшей от пива сигареты. Он мог бы поведать о видениях прошлого, посетивших его в ванной, но терять последнее самоуважение не хотелось. Для Эрика ему хотелось быть классным, ну или хотя бы чуть лучше, чем есть на самом деле. Эрик скромно улыбнулся, крутанул на столе зажигалку и потупил глаза. — Лёш, в этом нет ничего сложного или страшного, но я боюсь, что тебе может быть неприятно слышать какие-то вещи... Можно обойтись и без... — Нельзя... — перебил его Лёха. — У меня башка взрывается от всех этих мыслей! Просто расскажи, чё те в падлу? Эрик спрятал победную улыбку в стакане, отпив ещё рома. — А если тебе не понравится то, что ты услышишь? — спросил он, пятернёй убирая волосы с лица. — Я знаю, что мужики в жопу ебутся! Чё мне ещё может не понравиться?!— нарочито дерзко бросил Лёха, тоже прикладываясь к выпивке. Эрик откинулся на стуле, рука беспокойно отбивала дробь зажигалкой по столу. Наверное, Лёха прав. О таком говорить нужно именно сейчас, пока он смелый. Где бы самому найти эту смелость и правильные слова, чтобы не вспугнуть. Он глубоко вздохнул. — Ну, например, тебе может не понравиться, что перед тем, как они приступят, одному из них нужно подготовить принимающего партнёра. Пальцами, со смазкой, расслабить мышцы анального отверстия... — Бляяяяя, — застонал Лёха, закатив глаза. Эрик замолк. — Извини. Я же говорил, что... Лёха хлопнул остатки рома из стакана, скривился, вытер рот о голое взмурашенное предплечье. — Давай дальше! Эрик смущённо кашлянул в кулак и продолжил: — ...Ну и вот... когда всё будет готово и растянуто, нужно надеть презерватив, добавить смазки и начать медленное проникновение... — на этих словах лицо Лёхи на миг омрачилось тенью. Эрик взмахнул обеими руками в разные стороны, словно разгонял назойливых мух. — Блять, Лёша! Ну это невыносимо! Это же не лекция по половому воспитанию! Звучит отвратительно! — он спрятал лицо в ладонях. — Да нормально звучит, чё ты! — отозвался Лёха. Он привстал со стула, плеснул ещё рома, закурил. — Слышь, а чё больно оно? — По-разному, — дёрнул плечом Эрик и залпом выпил весь стакан. — Тебе тоже может быть больно. Поэтому никаких резких движений. — В смысле – мне? — Лёха сильнее вжался в стул, инстинктивно защищая зад. — Ты, типа, и так, и так можешь? Ну, ты понял...— Эрик кивнул, перехватив у него сигарету и затягиваясь. — Я всё могу, Лёшенька, — пьяно усмехнулся он, глаза лукаво блеснули. — Но с тобой хочу быть снизу. Мне нравится какой ты! Есть в тебе что-то такое... — он пощёлкал пальцами в воздухе, подбирая слова, — животный магнетизм... Тебе хочется подчиняться... Лёха сглотнул комок, запил ромом и почувствовал, что опьянел – то ли от слов и взглядов, то ли от красивого, томного Эрика, рассуждающего на такие интимные темы, а может всё же от крепкого алкоголя, волнующего кровь. Он себя никогда не ощущал ни интересным, ни привлекательным, никакого такого магнетизма не замечал, а Эрик, углядев что-то в нагромождении говна, счёл его особенным – тем, кому хочет подчиняться. Внизу живота снова сладко потянуло, Лёха прикрыл глаза, борясь с накатывающей волной возбуждения. Эрик сам не ведал, какой властью обладал над ним, как исподволь подчинял своей воле... Или же знал, но предпочитал делать вид, что вовсе не он хозяин ситуации. В любом случае, Лёха от него терял свою дурную голову. — Так, ладно... если ты, допустим, снизу, то с хера ли мне должно быть больно? — спросил он. В комнате было дымно и душно, все эти разговоры напоминали бред сумасшедшего, и Лёха ощущал себя в каком-то безумном арт-хаусе, что крутили ночью по телику после порнухи. Эрик как никто другой вписывался в подобное кино. — Потому что, внутри тесно, кольцо мышц ещё нужно преодолеть, — улыбаясь Чеширом и не отводя глаз, Эрик с усилием протолкнул указательный палец в сомкнутое кольцо пальцев другой руки, — есть риск порвать, например, уздечку, если слишком сильно толкнуться в партнёра. А если не порвать, то и при сильном растяжении тоже приятного мало. — А чё за уздечка? Я чё, конь?! — хохотнул Лёха. Волнение отступило. Пустая и лёгкая башка так приятно ощущалась на плечах. Эрик многозначительно взглянул на его широко расставленные ноги. — Могу как-нибудь показать. Ещё вчера Лёха бы провалился сквозь землю от такой откровенности, но то, что произошло между ними на излёте трипа, не давало ему больше права очковать. Хватит уже бегать и от Эрика, и от самого себя и строить из себя целку. Может, завтра он проснется с больной головой и пожалеет. Может, сейчас в нём говорят наркотики, но целовать обнажённого Эрика, держать его в руках и слушать все эти вздохи – это чистый мощный кайф! Утро не принесло облегчения. Они проснулись на одном диване в ворохе простыней и одеял, мучимые похмельем. Вчера так много было сказано и выпито, что сегодня говорить не было сил. Молча, чтобы не шокировать друг друга перегаром, умылись, почистили зубы, прибрали со стола. — Окно, — хрипло обронил Лёха, пока протирал стол от липких кружков, и Эрик открыл нараспашку створку, уколовшись об тёщин язык, который ночью резво шевелил щупальцами, а сейчас смирно стоял на своем законном месте, обсыпанный пеплом и утыканный окурками. Эрик заодно и здесь навёл порядок. С улицы в комнату ворвался поток свежего холодного воздуха с привкусом близкой весны. Завтракать яичницей в полдень, пить чай, переглядываться поверх чашек, знать секреты друг друга, и не стыдиться выглядеть глупо... Весь день провести под одеялом, лениво щёлкать каналы, накрываться с головой, чтобы греться и чувствовать близость. Лёхе в новинку такое нежное безделье. Будто душа, до этого неприкаянная, беспорядочная, оголтелая, устроилась кошкой в лукошке и мурлычет под тёплой ладонью. Казалось, что прошлое – это долгий, нехороший сон, один из тех, когда бежишь, боишься, падаешь и внезапно просыпаешься в холодном поту... Приходишь в себя и понимаешь, что ты в безопасности. Тревога стихает, сердце успокаивается – ничего не было, всего лишь дурной сон... Лёха покосился на Эрика у себя на плече, тот дремал под мыльную нудятину по телику. Он сжал его, сонного и расслабленного, вызвав недовольный скрипучий стон и тихий смех. Эрик, прижатый к груди, улыбался... Возможно, он умер от передоза в грязной подворотне, а всё происходящее сейчас лишь предсмертная агония мозга. Возможно. Пусть так. Но это лучшее, что могло с ним произойти. Стоило умереть, чтобы испытать столько счастья. Великая стена рухнула, они сами распинали её обломки. Эрик обнял Лёху, закинул на него ногу и сам вжался крепче, ближе, чтобы срослись атомы, чтобы вены проросли в друг друга... Теперь уже заскрипел Лёха. И подумал, что мужика не так-то просто тискать, ведь он, равный по силе, тоже может ненароком сломать ребра. Выходные пронеслись краткой вспышкой. Они даже из дома не выходили. Ели, спали, смущённо целовались днём и ждали ночи, чтобы оказаться в одной постели. При солнечном свете слишком ещё бросались в глаза шероховатости и щербинки. Было непривычно ощущать себя в отношениях, а уж тем более в отношениях столь странных. Ночь же мягко скрадывала все неровности под чёрно-звёздным пологом, провоцировала откровенные взгляды и осмелевшие поцелуи. Они словно знакомились заново. Новые грани, новые открытия. Химическая храбрость Лёхи схлынула, оставив жаждущее тело. Он втайне радовался, что Эрик берет на себя ответственность за эти поцелуи, иначе сдох бы без него. Проявлять инициативу по отношению к мужчине всё ещё было странно, но уже несравнимо легче. Воскресный вечер был как последний день школьных каникул, никакой тебе больше воли. От этого сердце тоскливо сжималось, хотелось задержать время. Эрик, как ни в чём не бывало, крошил картошку в большую миску. Будто ему всё равно, что завтра приедет хозяйка, и они продолжат жить всё так же вместе, рядом, но уже не так. Эрик при ней не позволит себе расхаживать по квартире в одних домашних штанах, спрячет свои родинки под футболку, а особую улыбку под вежливую маску. Лёха наблюдал за ним поверх кружки, из которой лениво цедил чай, взгляд блуждал от голой шеи с забранными в хвост волосами, вдоль позвоночника и спотыкался на широкой резинке штанов. Видимо, совсем он пропащий, если так тянет. Ни тебе наркотиков, ни выпивки – никаких оправданий. Он отставил чашку, встал, скрипнув табуретом, подошёл сзади, неловко прислонился щекой к голому плечу. Эрик замер. Лёха, словно случайно, мазнул губами по тёплой коже и остался стоять, прижавшись лицом к затылку. Эрик медленно развернулся. — Пожаришь? — низко пророкатал он, невесомо цепляя Лёхины губы своими. Лёха с нажимом провёл ладонями по тонкому трикотажу на его бёдрах, обхватил за талию, скользнул от плеч к локтям. Пальцы как-то сами собой смыкались сильнее, чем нужно. Лёха глухо угукнул ему в шею, навалился телом, прижимая Эрика к столешнице. Сам потянулся за поцелуем, утонул в нём, впервые на трезвую голову поймал вертолёты и едва не упал к ногам Эрика, когда тот, тихо смеясь, выдохнул: — Картошку, Лёш... Картошку... Пожаришь? Лёха поднял на него потемневший взгляд. В глазах Эрика плясали черти. — Бля... Ну да, пожарю... Совсем с тобой мозги набекрень! Эрик обнял его за шею, всё ещё сжимая в руке нож, потёрся кончиком носа о прикрытое веко, поцеловал в висок, скользя по коже нижней губой. — Завтра Евдокия приедет... — сообщил он. — Знаю, — недовольно буркнул Лёха, всё ещё сжимая его бока и борясь с возбуждением. — Я встречу. Поезд в двенадцать... #### — Чё ты лежишь? У тебя ж репетиция сёдня... — невнятно пробубнил Лёха, не вынимая лица из подушки, и провёл ладонью по тёплой спине. Он проснулся немного раньше, долго лежал, прислушиваясь к ровному дыханию, не хотел будить, но солнце настойчиво лезло сквозь задёрнутую штору, а, значит, уже не меньше восьми. Эрик сладко потянулся, поскуливая. — Нееет, не хочу никуда уходить... Лежать бы с тобой до конца света, — сонно и немного капризно пробормотал он, поворачиваясь. Он был лохматый, с отпечатком подушки на щеке... Лёха улыбнулся. — На следующих выходных будем лежать до конца света, а сегодня не получится! — он безжалостно стащил одеяло, снова удивился мужчине рядом с собой в постели. Пора бы привыкать, наверное. — Не будем, — заныл Эрик, пытаясь отжать обратно одеяло и спрятаться с головой. — Евдокия же... Ну да. Евдокия. Куда ж без неё. Может, ей путевку в санаторий организовать или турне по Золотому кольцу? Только когда это ещё будет? А Эрик вот он – сонный, тёплый, капризный и такой красивый... Лёха нырнул в одеяльный омут. Эрик оплёл его руками и ногами, как ленивец. Лёха не сопротивлялся, напротив, сам прижал его ближе, ласково, будто ребёнка, похлопал по заднице, обтянутой весёленькими трусами, покачал в объятиях. Шлепок превратился в мягкое поглаживание, а Эрик — вполоборота из дурашливого нытика в развратную бестию. Он прижался теснее, пробежал пальцами по груди, прихватил сосок – Лёха зашипел, руки осмелели... Пусть не было никакого опыта, но всё получалось само собой. Эрик откликался на малейшее прикосновение, подставлялся под неумелые ласки. Лёха вжал его в диван, прижался болезненно напрягшимся членом к его. — Хочу тебя! — на выдохе едва слышно прошептал он в приоткрытые губы, которые тут же растянулись в хищном оскале. — М? — игриво переспросил Эрик, потираясь пахом. — Ты слышал... — шептал Лёха, с шипением закусывая губу. Эрик скользнул под резинку его трусов, сжал истекающую плоть. — Твою ж... Хочу тебя! — громче повторил Лёха. — Пиздец просто! Доволен? — дыхание сорвалось, щёки пульсировали от стыда и желания. Лёха решил, что терять ему всё равно нечего и, глядя на довольно кивающего Эрика, тоже запустил руку ему в трусы. Снова эти низкие гортанные стоны. Лёха губами чувствовал вибрацию его горла, всем телом ощущал дрожь приближающегося оргазма, но сдался первым... Слишком много ощущений для одного утра, слишком откровенно, вообще всё слишком... Эрик догнал его почти сразу, излился на простынь между ними и тяжело дыша откинулся на подушку. Финальным аккордом зазвонил его телефон, вырвав из блаженной неги и швырнув в действительность. Сначала звонила Евдокия, напоминая о своем скором прибытии, будто они могли забыть об этом, а затем сработало напоминание, окончательно вынудив прийти в себя. Лёха посмеиваясь себе под нос наблюдал за суетливыми сборами. Эрик чистил зубы, носился с мокрыми волосами в поисках рубашки, жужжал феном и был такой домашний и свой. А провожая его в прихожей, Лёха не мог отвести глаз – весь в чёрном, в облаке духов, с распущенными блестящими волосами, с лукавым прищуром – Эрик вызывал чувство благоговения. — Чё купить на вечер? — спросил он, наводя последний лоск на своих туфлях. Лёха пожал плечом. — Ничё не надо. Ты будешь ещё час по магазину таскаться. Давай, по быстрому спел там и приходи! — Ты будешь скучать?! — кокетливо удивился Эрик, приближаясь на расстояние вдоха. Не выдержав, Лёха поцеловал эту самодовольную улыбку. Отпускать Эрика не хотелось. — Ну, типа того, — Лёха смущённо почесал кончик носа и потупил глаза. Эрик выпорхнул из квартиры и, не касаясь ни ступеней, ни грязного асфальта полетел на репетицию. Уголок рта хранил тепло поцелуя. Солнце бликовало в окнах, бросало в лица снопы света, прохожие щурились, радовались первому теплу. Эрик сияющим вихрем ворвался в зал, где уже давно царила рабочая обстановка, все головы разом повернулись в его сторону. Он на ходу снимал пальто и лучезарно улыбался. — Елецкий, мать твою! Где тебя черти носят?! Без тебя уже прогнали, что смогли в первой картине! Быстро в дуэт с Германом! — заорал басом Теплицкий – царь, бог и всея столичной оперной сцены. — Простите! Вдохновение накатило, – непринужденно объяснил Эрик часовое опоздание и бухнулся на свободное кресло первого ряда, где сидели, лежали, зевали и вяло переговаривались артисты. — Очень на это надеюсь, князь! – гневно бросил режиссёр и снова заорал: — Герман! Где Герман! Епвашу за ногу! Набрал по объявлению на свою голову! Вот и давай дорогу молодым! Нахрена мне такие эксперименты! Симпатичная девушка с русой художественно растрепанной косой через кресло от Эрика отложила телефон и улыбнулась. Эрик рассеянно кивнул ей. — Я Лиза, в смысле Катя... Ты не помнишь меня? — А...да... Помню, конечно! Моя невеста, — улыбнулся Эрик. Катя очаровательно зарделась. Эрик видел её всего раз на общем сборе. Тогда она показалась ему какой-то сердитой. Теперь же даже мечущий громы и молнии Лев Константинович был ему вполне симпатичен. И Герман, он же Женя, приятный худощавый юноша в тёртых джинсах и клетчатой рубашке, показался очень славным малым, пусть и закатывал глаза, отправляясь на сцену. Эрик легко сорвался со своего места и встал рядом с партнёром. Ощущение причастности к чему-то важному, великому, экспериментально-новаторскому не могло соперничать с пульсирующим в уголке губ поцелуем. Именно сегодня по пути на репетицию Эрик понял, как он чувствует Елецкого. Осознание сразило его посреди тротуара, заставило замереть и прислушаться к себе. Людская река огибала его, неловко цепляла локтями и сумками, а Эрик стоял с закрытыми глазами, боясь упустить хоть малейший оттенок тех чувств, что взрывались сверхновыми под сомкнутыми веками. По команде взъерошенного режиссера наступила полная тишина и два сильных голоса в унисон заполнили огромный зал до самого лепного потолка. Где-то совсем рядом звучал тенор Германа – он проклинал князя, сокрушался о своей судьбе, а Эрик, преисполненный любви и благодати, не просто пел, а поведывал зрителям всё то, что рвалось изнутри: Счастливый день, Тебя, тебя благословляю! Как всё соединилось, Чтоб вместе ликовать со мною! Повсюду отразилось Блаженство жизни неземной... Всё улыбается, всё блещет, Как и на сердце у меня, Всё жизнерадостно трепещет, К блаженству райскому маня! Какой счастливый день, Тебя благословляю я! Эрик тряхнул волосами, улыбнулся со сцены всем и никому, сорвал аплодисменты и восхищённый взгляд Льва Константиновича. — Зафиксируйся в этом состоянии, Эрик! — велел тот, похлопывая по плечу новоиспечённого князя. — Такая одухотворённость! Альберт говорил, что ты очень глубоко чувствуешь, но чтобы настолько!! Молодец! Часа через четыре, когда желудок уже приклеился к позвоночнику, а от нехватки никотина сводило челюсть, Эрик вышел наконец на морозный воздух и первым делом с наслаждением закурил, заодно вынимая телефон из кармана. — Совсем голос не бережешь... — покачала головой подошедшая со спины Катя. Она была по самый нос закутана в огромный шарф размером с одеяло. Эрик глубоко затянулся и с улыбкой выпустил в сторону дым. — Отлично спел, кстати! — похвалила она. — Спасибо, — Эрик слегка поклонился, вызвав смешок. — Может, кофе? Обсудим заодно... — она неопределенно взмахнула рукой в воздухе, как бы очерчивая круг вопросов, которые намеревалась обсуждать. Эрик отрицательно качнул головой, мягко улыбаясь всё тем же беспокойным уголком. — Извини. Тороплюсь домой. Давай в следующий раз? Вон Герман наш грустит и явно хочет кофе... Да, Жень?! Женя обернулся, заулыбался коллегам и подошёл ближе. Завязалась непринуждённая беседа с восхвалением Теплицкого и его новаторского подхода. Взять в большую оперу молодых безымянных певцов, соответствующих возрасту героев – было, как минимум, рискованно и, как максимум, безрассудно, но это давало шанс прорваться на такую верхотуру, где безраздельно правили маститые, но давно утратившие былой шарм и юношескую лёгкость звёзды... Эрик ушёл по-английски. Прицельно бросил окурок в урну и подняв воротник от разыгравшегося ветра, зашагал в сторону остановки. Репетиция окончилась позже, чем он рассчитывал, быстро стемнело, срывался снег. Он забежал в гастроном у дома, где работал Лёха, купил вина, сыра, несколько пачек сигарет и всякого по мелочи набросал в корзину. Очередь двигалась довольно быстро, и вскоре он уже взлетал на этаж, прыгая через ступеньку, вытаскивая на ходу ключи и дрожа от неясного волнения предвкушения встречи. — Лёшкааа! — во всю мощь запел он с порога своим баритоном, вкладывая в этот зов переполняющие его чувства.