Мир начинается с тебя

Первый день нового года начался со снегопада, по пустынному двору среди обрывков мишуры в вихре снега перекатывались чёрные коробки от салютов. Было так тихо, словно случился ядерный взрыв, всё живое вымерло, и только здесь, в комнате, чудом уцелели два человека. Лёха проснулся, утопая одной половиной лица в подушке, разлепил глаз и упёрся взглядом в приоткрытые губы. Память нехотя предоставила отчёт по прошедшей ночи, сердце ухнуло в пятки. Они вчера накидались до истерики и признаний, как в мыльной опере. Лёха скользнул взглядом по плечам, обнажённой спине и замер на расслабленной руке, лежащей между ними. На светлой коже уродливо темнели фиолетовые кровоподтёки, браслетами охватывающие запястье и предплечье. Эрик застонал, накрыл лицо ладонью, перевернулся на спину, обнажая грудь и вторую такую же синюю руку. — Это чё, брачные игры? Любишь пожёстче? — Лёха кивнул на синяки. — М? Да это уже не важно... — сонно пробормотал Эрик, лениво отмахиваясь. Он с блаженным стоном потянулся до хруста, улыбнулся Лёхе. — Доброе утро! Лёха выпутался из одеяла, разыскал на столе сигареты. Было до чёрта странно. — Это Доктор, да? — он выпустил изо рта дым. Эрик сел на постели, прислонившись спиной к стене – растрёпанный, помятый, улыбающийся – он был похож на мальчишку, и был красив какой-то нереальной красотой, какой не бывает в жизни. Лёха даже разозлиться не мог как следует. Улыбка Эрика погасла, он отвёл глаза к окну, пожал плечами. — Я сделал ему больно, — отстранённо констатировал он. — Нормально! — гневно фыркнул Лёха. — Надо будет побазарить, напомнить, что доктор лечить должен, а не калечить. Эрик невесело рассмеялся. — Не надо, Лёш. Ещё непонятно, кто кого... Лёха, сцепив зубы, вышел из комнаты, а Эрик поскорее надел рубашку. Увиденного, конечно, не развидеть, но лишний раз показывать последствия не хотелось. Синяки скоро сойдут, Паша смирится, Лёша перебесится и всё наладится – в утро нового года хотелось думать о хорошем. Эрик сменил Лёху в ванной, привёл себя в относительный порядок и засобирался домой. — А салаты кто будет доедать?! — беззлобно крикнул Лёха из кухни, пока он натягивал пальто. — Ты хочешь, чтобы я не пролез в двери?! — так же шутливо ответил Эрик. — Тогда мне придётся застрять здесь надолго! Лёха вышел из кухни в прихожую с полной тарелкой оливье, дожёвывая на ходу. — Так ты и... это... оставайся, — он пожал смущённо плечами, — ну, а чё, архитектор съехал, а Евдокия только рада тебе будет и берёт она по-людски... Эрик спрятал руки в карманы, опустил голову. — Мне отсюда до института далеко... — попытался возразить он. — Ничё! Вставать будешь раньше! — отрезал Лёха, взмахнув ложкой. — Зато Доктор твой не знает про эту хату. Он же будет тебя караулить! Знаю я таких истеричек! Эрик улыбнулся из-под чёлки. — Я подумаю, ладно, Лёш? — Вот, блять, только не надо! Давай, короче, чтоб вечером с вещами! Эрик промычал своё неопределенное "М-м", которое не значило ни "да", ни "нет" и выскользнул за дверь. В квартире стало совсем грустно. Лёха распахнул все окна; ухмыляясь, как дурак, махнул Эрику с балкона и принялся наводить порядок. Если он хочет договориться с Евдокией, нужно подготовить почву. Весь день прошёл на иголках. Лёха скитался по дому, починил оторванную щеколду в ванной, даже гречку сварил и котлеты разогрел в сковороде к приходу Евдокии. Хозяйка, ожидаемо, обрадовалась известию о новом квартиранте, но он всё не приходил. Уже давно стемнело, зажглись фонари. Лёха вполуха слушал трескотню Ильиничны, пил чай из огромной кружки вприкуску с печеньем и поминутно бросал взгляд на тёмный экран телефона, что лежал перед ним на столе. Сухое печенье битым стеклом застревало в горле. Или Доктор всё же достал Эрика, или Эрик решил его кинуть, как когда-то это сделал он сам. Лёха отошёл в туалет всего на минуту, как из кухни послышался звонкий голос Евдокии: — Алёша!! Тебе тут Шуберт какой-то звонит! Лёха успел только застегнуть ширинку и подлетел к телефону. — Лёш, я не смогу... — послышалось в трубке, затем пауза, шорох. Лёха сел на табурет, запустил руку в волосы. — ...Блин, телефон выпал... — усмехнулся Эрик. — Я не смогу один всё поднять. Можешь спуститься? — Баклан, сука!! — психанул Лёха, нажав на отбой и бросил телефон на стол. — Алёша! — возмутилась Евдокия. — Извиняюсь! — крикнул он уже из прихожей, впрыгивая в тапки. Он выскочил из подъезда. Снег невесомо падал на пустынную землю. Эрик стоял возле лавки, на которой покоились два больших чемодана. — Я тебя целый день жду! — выпалил Лёха. — А-а, я так и понял! — загадочно улыбнулся Эрик, окидывая его с ног до головы игривым взглядом. Лёха проследил направление этого взгляда. — Блять! — выругался он, схватившись за расстёгнутый ремень. — Не в том смысле! Эрик со смехом вручил Лёхе один из чемоданов, запретив ронять и опускать его на землю, а второй поволок сам, и вскоре они уже устроили грохот и возню в прихожей, а Евдокия аккомпанировала им радостными восклицаниями. Она, всё та же влюблённая гимназистка, не стала наставлять Эрика о бабах, ремонте, режиме, оплате и прочих приземлённых вещах, потому что "такой милый и воспитанный юноша не может быть неблагонадёжным". Получив ключи, Эрик открыл дверь в своё новое жилище. Он помедлил на пороге, прежде чем войти, Лёха подтолкнул его в спину. Щёлкнул выключатель, и на потолке зажглась огромная хрустальная люстра, искрящийся водопад света брызнул на стены, отражаясь от всех глянцевых поверхностей. Лёха присвистнул. Эрик завороженно стоял, задрав голову вверх. — Как в опере! — восхитился он. Снежинки таяли в волосах, и он сам искрился в этом волшебном свете. Лёха резко отвернулся и принялся затаскивать чемоданы. — Осторожнее, Лёш! — испугался Эрик, когда один из чемоданов упал на бок. — Да хера ему будет? Или там у тебя сервиз? — Там, Лёшечка, у меня музыка! Эрик взгромоздил чемодан на комод, снял кожаный кофр и явил миру виниловый проигрыватель. — Это, конечно, не твой граммофон, но тоже неплохо. Кстати, где он? — Эрик проверял целостность аппарата, перебирал пластинки и вдруг повернулся через плечо, тряхнув волосами. Лёха растерянно дёрнул плечом. — Загнал, — просто ответил он. Эрик понимающе кивнул. — Евдокия бухтеть будет. Она не любит шума. Эрик подключил проигрыватель и развернулся к Лёхе. — Во-первых, это не шум, а искусство! — наставительно изрёк он, подходя ближе. — А во-вторых, ты забыл, что я милый и благонадёжный! — он оказался совсем рядом. Лёха не мог пошевелиться. — Ты бухал, — как-то совсем тихо предъявил он. — Немножко, — улыбнулся Эрик, смыкая большой и указательный палец напротив блестящего глаза, чтобы показать сколь ничтожно мало он выпил. — Для храбрости... — И чё, помогло? — захрипел вдруг Лёха, не в силах сделать шаг назад, а Эрик уже нависал вплотную, вёл носом по щеке, шевелил горячим дыханием волосы. — Мм... — Эрик кивнул, вибрация его голоса разошлась по телу убийственным параличом. — Дверь... — просипел Лёха, одними глазами показывая на зияющую дыру, сквозь которую они были как на ладони. — Дверь! — весело воскликнул Эрик, достиг её в два шага, закрыл, и как ни в чём не бывало продолжил разбирать вещи. Лёха встряхнул головой, чтобы прогнать наваждение, вышел на кухню и вернулся с ополовиненной бутылкой коньяка. Эрик стоял над чемоданом, распутывая клубок ниток и стеклянных палочек. — Чё за хрень? — поинтересовался Лёха, расставляя рюмки. — Музыка ветра, — Эрик расправил висюльки, и вся эта конструкция мелодично зазвенела и засверкала. Он взобрался на стул и подвесил её на торчащий из оконной рамы гвоздь. В этой комнате, в отличие от Лёхиной, на окне был белый кружевной тюль и вообще обстановка здесь была совсем иная, а может, это из-за Эрика, который крутился перед носом, раздумывая, куда сложить книги и развесить чехлы с одеждой. — Везде у тебя музыка, — хмыкнул Лёха. — А как без неё? — Эрик пожал плечом, улыбнулся, разглядывая безделушку. Лёха налил коньяк, опрокинул свою рюмку. Эрик взглянул на него с осуждением. — Вообще-то, я хотел завтра выставиться, — сообщил он и выпил свою порцию. — Мне завтра на работу, — веско возразил Лёха. — И это... Если пьём, то вместе! — он снова разлил коньяк по рюмкам. — С новосельем! — выдохнул он и снова выпил. Эрик удивлённо поднял брови, сел на соседний стул с видом обиженного ребёнка. — Чё дома? — спросил Лёха, закуривая. Эрик дёрнул плечом. — Нормально. Мама удивилась. — А батя? — Отчим, — уточнил Эрик. — Ему всё равно. — А отец деньги шлёт и ладно... — вздохнул Эрик, отводя взгляд. — А он где? — Я бы тебе срифмовал, — грустно улыбнулся Эрик, выпил свою рюмку, потянулся к Лёхиной сигарете. — Блять, не хочешь не говори, только не выёбывайся! — вспылил Лёха, передавая сигарету. — Он в Питере крутой продюсер. Всё сокрушается, что я неформат, а то он давно бы меня раскрутил. — С хуя ли неформат? — Лёха даже коньяком подавился от таких откровений. — Они же там все смазливые педики! — выдал он на эмоциях, но тут же стушевался, взглянул виновато. Эрик даже бровью не повёл, курил как кинозвезда, улыбался. — Не парься! — бросил он, взмахнув сигаретой. — Я просто не хочу и не могу петь без души. Там песни, музыка – штамповка, понимаешь, фастфуд - пипл хавает. А я не хочу быть для всех! Они замолчали. Эрик подошёл к проигрывателю, долго копался в пластинках. — Смотри, чё есть! — не поворачиваясь, он показал через плечо конверт со знакомым чёрно-белым лицом. — Я сразу купил такую же, как у тебя увидел. Помнишь, тогда в том доме слушали? — Угу, — глухо откликнулся Лёха. Ему вспомнилась совсем другая ночь, когда вот этот холёный, красивый мальчик трупом лежал на грязном матрасе, а Лёха растирал его и молился забытому богу, чтоб он не сдох. По комнате тихо поплыла знакомая мелодия. "Нет, вы ошибаетесь, друг дорогой, Мы жили тогда на планете другой..." Лёха до дыр заслушал ту пластинку, пока не впарил граммофон. — Эрик... — позвал Лёха. Эрик покачивался водорослью в такт музыке. — М? — отозвался он, не поворачиваясь. Лёха долго молчал, сам не зная, зачем звал, просто вдруг захотелось позвать по имени. Что-то невнятное вертелось в голове, и этот грассирующий томный тембр пьяно навевал светлую грусть, и так было тревожно-приятно на душе... Песня закончилась, Эрик повернулся, облокотился поясницей на комод. Лёха цеплялся взглядом за предметы в комнате, но каждый раз соскальзывал на него. — Поцелуй меня... — тихо, но настойчиво попросил Эрик, глядя исподлобья потемневшими глазами. Лёха медлил, он дёрнул плечом, нерешительно поднялся со стула, придерживаясь за стол. Сейчас он мог уйти в свою комнату, а мог сделать несколько шагов и оказаться рядом с Эриком. Он склонялся к первому варианту. Он почти дошёл до двери, но затем резко сменил маршрут. Лёха подошёл к Эрику, остановился в паре сантиметров от лица и замер в нерешительности. Эрик с лёгкой улыбкой наблюдал за ним, словно брал на слабо. Большим пальцем Лёха провёл по маленькой выпуклой родинке у носа, прошёлся кончиками пальцев по гладкой щеке. Эрик отзывчиво потянулся за ладонью, оказался ещё ближе. Лёха поцеловал его так нежно, как никогда не умел, как хотел уже давно даже втайне от самого себя, притянул ближе, углубляя поцелуй. Эрик подался к нему всем телом, прикоснулся к шее, к волосам на затылке, тихо застонал в его руках. Лёха распахнул глаза, обнаружил себя, прижимающим мужика к комоду, в паху ломило, сердце вылетало, башка шла кругом. Он отстранился, отошёл на безопасное расстояние. Эрик тяжело дышал, смотрел помутневшими глазами и, сука, улыбался! — Н-на работу завтра... Я... это... спать пойду! — зачастил Лёха, пятясь к выходу. — Спокойной ночи! — усмехнулся порозовевший Эрик. И только лёжа в постели, Лёха понял, что он имел ввиду. ####### На новом месте спалось плохо. Чужие запахи и тени будоражили неспокойный разум. Старая кровать с панцирной сеткой звенела и раскачивалась при малейшем движении. Эрик не до конца понимал, как так вышло, что он теперь здесь. Он просто пришёл утром домой, мать с отчимом смотрели на кухне нетленную "Иронию судьбы". Эрик через порог поздравил их с Новым годом; как во сне, достал из-под кровати чемодан и, вытряхнув из него старые конспекты, принялся укладывать туда свою жизнь. Её не так много оказалось: немного одежды, несколько любимых книг да парочка дорогих сердцу безделушек. Мать, заслышав непривычный шум, пришла следом, уперев руки в бока. — Эрик! Ты что, снова пьяный? Куда ты собрался? — страдальческим голосом позвала она. — Мама, ну почему сразу пьяный?! Я трезвее был разве что младенцем! — вдохновенно воскликнул Эрик, сдергивая с кровати своё постельное бельё. — Да белка у него! Очередная сверхценная идея! — вставил своё веское слово отчим по пути в туалет. — А вот и нет, уважаемый Иван Сергеевич! Я съезжаю и оставляю вас наконец в покое! Мать одной рукой схватилась за сердце, другой прикрыла рот. — Где ты будешь жить? Что ты будешь есть, Эрик? Ты же и яйца себе не сваришь?! Что за глупости?! — Маама, — протянул Эрик. — Ну я же, можно сказать, ваш союз спасаю! Сколько раз ты говорила, что Иван Сергеевич из-за меня уйдёт! Теперь у него нет объективных причин оставить тебя! Разве это глупости?! — Эрик, прекрати паясничать! Куда ты собрался?! — Адрес я тебе написал, там на трюмо в прихожей... — Эрик! Это несерьёзно! Как ты там один будешь! — Ма, я не один. Я с другом буду. — Да что за друг такой дороже родной матери! — пробухтел Иван Сергеевич на обратном пути из туалета. Мама побежала за ним следом. Эрик оставил сборы и, набросив пальто, хлопнул дверью. Он болтался по заснеженным улицам до самого вечера и всё думал - а действительно, что же там за друг такой? Он промёрз до костей, и даже фляга уже не спасала от холода, мысли превратились в кисель. Его тянуло, неудержимо тянуло в старую сталинку, с высоченными потолками, будто созданными для полётов, с окнами в полстены, к тому, кто стал той самой сверхценной идеей. Он звал его, и Эрик не мог не идти! Дома ждал собранный чемодан и плачущая мать с выхлопом корвалола. — Иван Сергеевич сдержал слово и наконец ушёл? То-то слышу, что птицы не поют... — хмыкнул Эрик, целуя её в растрёпанную макушку. Мать покачала головой, указала на стул рядом. — Его на рейс вызвали... Эрик, не о том речь. А о тебе! Ты растрачиваешь свою жизнь, свой талант! Вот я же вижу, что ты снова пил! Съезжать надумал ни с того ни сего! Не посоветовался, не объяснил толком! По-твоему это поступки взрослого человека?! Когда ты уже возьмёшься за ум! Девушку бы нашёл, может она смогла бы на тебя повлиять, если я не могу! У тебя последний курс, нужно напрячься! А ты к другу уезжаешь, снова пьянки пойдут – ну детский сад, ей-богу! — Я люблю его, мам... — Эрик запустил руки в волосы, растекся по столу, пытаясь сфокусироваться на сахарнице, остальное расплывалось, даже мать маячила как-то невнятно светлым пятном футболки. Она надолго замолчала. Эрик даже думал, что на этом всё, но спустя целую рекламу по телевизору, мама вдруг разревелась, наплескала себе коньяка в ту же рюмку, откуда пила корвалол. — Я чувствовала, что-то не так! — всхлипнула она. — Ты что, из этих... гей? — Эрик кивнул, не поднимая глаз. — Господи, я так надеялась, что ошибаюсь! Ведь ты всегда был один! У нас во дворе все мальчишки как мальчишки, войнушки там, рогатки, футбол, потом с гитарами на лавке под домом горлопанили, девчонки с ними крутились! А ты или в музыкалку или с музыкалки чешешь! Это я виновата! Растила тебя под банкой, как рассаду! — И выросла репка большая-пребольшая! — пьяно засмеялся Эрик в ладони, за что тут же получил гневный взгляд. — Вот опять ты дурачка включаешь! Эрик, ты такой талантливый! Ну зачем тебе это всё?! Эрик долго думал зачем ему это всё, но так и не пришёл ни к чему конкретному. Нужно! Вот так иррационально, кровь из носу нужно быть там! Чтобы перестать наконец чувствовать себя на необитаемом острове, где, кроме диких обезьян, и поговорить не с кем. Чтобы одиночество разжало наконец свою холодную руку, сжимающую горло уже много лет. Может, и правда белку поймал или с жиру бесится... Чёрт его знает... Он запаковал свой проигрыватель в кофр, застегнул чемодан, вызвал такси. Мама так и не вышла его проводить, но по тишине в квартире Эрик вполне мог определить, что она не ненавидит его – сердится за пьянку, за отъезд, винит себя, но всё ещё по-своему любит. И он был благодарен. Эрик раздражённо натянул одеяло на плечи, перевернулся на другой бок, подняв перезвон сетки. Сон не шёл, бился о сомкнутые веки как муха в стекло, навязчиво жужжал над ухом, но так и не смог прорваться сквозь толчею мыслей. Утром он выполз из своей комнаты разбитый и взлохмаченный. Евдокия Ильинична топталась на кухне. — А Алёшка-то с утра пораньше на работу ушёл, — болтала она, соскучившись сидеть в тишине. — Часам к трём будет дома. Эрик невольно бросил взгляд на настенные часы. Она разливала кофе из турки, болтала о том, о сём, кокетливо улыбалась. — Ты если друг, помоги ему, — перешла она вдруг на заговорщицкий шёпот. — Вот уж беспокойная душа! Он, конечно, хорохорится, но я-то вижу, что одиноко ему, и сердце мается. Ты вот приехал, так у него и глаза загорелись. Один он ведь на всём белом свете. — Не волнуйтесь, Евдокия Ильинична! Я его не брошу! — улыбнулся Эрик, допивая свой кофе. — Ну и ладненько! Я сразу поняла, что ты достойный юноша! Только ты чашечку за собой помой! Очень нехорошо, когда посуда в раковине. Пришлось возвращаться и мыть чашку. Несмотря на плохую погоду, Евдокия ушла совершать ежедневный променад, а Эрик, послонявшись по пустой квартире, уселся на своей скрипучей кровати в компании Гёте и его Вертера. Стрелки на часах, будто приклеенные, стояли на одном месте, а когда чтение всё же затянуло, хлопнула входная дверь. Лёха пришёл в половине пятого, когда за окном уже смеркалось. Он без стука вошёл в комнату, включил свет. Эрик зажмурился, отложил книгу. — Чё в темноте сидишь?! Глаза сломаешь! — Евдокия говорила, ты придёшь в три! — с укором протянул Эрик, сползая с кровати. — А про фуру, застрявшую в пробке, она ничё не говорила?! — насмешливо парировал Лёха. — Пошли пожрем чё-то! Я щас сдохну! Он поставил на стол мокрый пакет, и Эрик, как в детстве, нырнул туда с головой. Лёха уже вовсю разогревал на плите старухину стряпню. — Там йогурты... не знал, какие тебе нравятся - всех по одному взял, — сообщил он, оглядываясь через плечо с такой улыбкой, что Эрик и сам невольно улыбнулся. Ему выделили нижнюю полку в холодильнике, но он бесцеремонно сложил всё на среднюю. Рядом с Лёхиной копчёной рыбой, тошнотворной кровянкой и слипшимися макаронами теперь красовались яркими этикетками красивые баночки. Лёха по-братски разделил по тарелкам вчерашнюю гречку, остатки котлет и свою жуткую колбасу. Он уплетал с таким аппетитом, что Эрик даже позавидовал. — Ты чё, ещё торчишь? — спросил он, отставляя свою пустую тарелку. Эрик поднял на него глаза от своего почти нетронутого ужина, завис с вилкой у рта. — Чистый с прошлого года, — пожал он плечами. — Я просто вот эту колбасу на дух не выношу. Она же из крови! — Ага, а гречка из гречки, а котлеты из мяса! — сердито пробубнил Лёха, забирая порцию Эрика, чтобы доесть. — Чё ты, вообще, жрешь?! Только бухаешь! Надо есть!! А после ужина они чинили кран в ванной. Точнее, чинил Лёха, а Эрик исправно подавал инструмент и светил телефоном. За этим делом их и застала вернувшаяся хозяйка. — Вот молодцы! Вдвоём и дело спорится! А то, помнится, Алёша обещал ещё в прошлом месяце, а всё никак! То прокладки нет, то настроения! А ведь руки-то золотые! — Вы даже представить себе не можете, какие это руки, Евдокия Ильинична! — отозвался Эрик, и тут же был расстрелян на месте тяжёлым гневным взглядом. Но он больше не боялся. ###### У Эрика в голове оказалось не так много тараканов, как казалось вначале, а с теми, что были, вполне можно было жить. Он занялся репетиторством, ходил в институт, по вечерам включал Рахманинова, читал вслух Гёте, трепался с Евдокией об искусстве и упадке нравов, и в целом вел себя чинно, как и подобает благовоспитанному юноше. Иногда они пили вино, и тогда Эрика несло на философию, а Лёху пробивало на пожрать. Эрик постепенно учился есть не для того, чтобы не сдохнуть, а просто для удовольствия. Лёха подсовывал ему то шаурму, то пельмени, но к кровянке приучить так и не смог. А ещё он стал замечать, что спешит с работы домой. И обязательно в кармане шоколадка, чтобы увидеть, как зажгутся алчностью тёмные глаза. Кроме водки, Эрик, оказывается, любит сладкое, но не жрёт, потому и грустный такой. Лёха был вынужден признать, что скучает без него. Видит каждый день, говорит, слушает его распевки и скучает. Эрик больше ни разу не просил его поцеловать, не отпускал идиотских двусмысленных фраз, не прикасался и галантно пропускал в дверных проёмах, случись им столкнуться во время суетливых утренних сборов. Лёха гнал от себя дурные мысли, но это произошло в ванной, когда он изо всех сил пытался фантазировать о симпатичной кассирше, а вместо этого, будто наяву, услышал Его тихий стон – он поймал такую яркую вспышку, что съехал в ванну по мокрому кафелю и схватился за голову. До этого ещё была надежда, что это всё-таки дружба – странная, с поцелуями, но дружба. Но это был провал и безоговорочная капитуляция. Больше он не мог смотреть Эрику в глаза – боялся, что тот всё поймёт. А тот, как назло, держался легко и свободно. Приходил в гости смотреть кино, делился мыслями о художественной ценности третьесортных фильмов, слушал Лёхины байки из гастронома или из прошлой жизни. Лёха рассказывал о себе из прошлого, как о старом знакомом с погонялом Шустрый, с которым давно разошлись пути. Будто никогда не было Зюзи, Хилого, Вэса, будто никогда не было Укропа. О нем Лёха говорить не хотел. В тот вечер Эрик пришёл позже обычного, принёс в накуренную комнату свежий воздух с улицы и бутылку портвейна. — Чё так долго? Задержали на репе? — спросил Лёха, окинув его осоловелым взглядом. — Да нет, с ребятами посидели... Давно не собирались, — Эрик пожал плечом. — А чё за повод? — удивился он, оглядывая натюрморт из бутылки водки и вскрытой консервы кильки в томате. — Ты же говорил, что пьём вместе... — вдруг его взгляд зацепился за вторую полную стопку, накрытую куском чёрного хлеба. — Так и ты с ребятами не чаи гонял, — будто с укором вздохнул Лёха. — А у меня личный повод! Эрик подошёл к столу, заглянул в одну из чашек, выплеснул остатки чая в вазон с цветком. — Ладно, один-один, — улыбнулся он и налил себе водки. — Я просто посижу с тобой, можно? Лёха не хотел, чтобы сегодня Эрик был здесь, но равнодушно пожал плечом. Эрик был весь невозможно-тонкий, будто высеченный из мрамора, с талантом до небес и нереальной красотой - он был другой до мозга костей – ему совсем не нужно знать, что бывает иначе. Они выпили, не чокаясь, Лёха занюхал хлебом, налил ещё. Эрик молча наблюдал за ним, озабоченно хмуря брови. — Лёёш... кто у нас умер? — осторожно позвал он. Лёха поднял на него глаза, нижняя губа предательски дрогнула. — У меня! — Лёха стукнул себя кулаком в грудь, им же утёр нос. — Не у нас! У меня! — Извини, — Эрик склонил голову, закурил. — Ничё, ты не виноват, — Лёха смягчился от его растерянного вида. — Моя вина... — В чём твоя вина, Лёш? — спросил Эрик, затягиваясь. Он поймал Лёхин взгляд и больше не отпускал, и Лёху прорвало. — А в том, что друг из меня – говно! Я тебе говорил, а ты не верил! — воскликнул он. — У меня человек на руках кровью истёк! Его пером в решето истыкали! А в скорую звонить нельзя – всех накроют! Если б я тогда не зассал, он живой был бы... — Укроп? — тихо спросил Эрик, не отпуская взгляд. — Денис... — прошептал Лёха и заревел как шкет зелёный, растирая рукавами по лицу слёзы. Эрик вдруг оказался рядом, встал на колени рядом со стулом. — Лёш, ты не виноват! Ему бы не помогли, не успели... Твоей вины нет, слышишь! Нет твоей вины! — он гладил Лёху по содрогающейся спине, по волосам, и говорил так уверенно... Лёха обхватил Эрика за шею, уткнулся в плечо со своими слезами и впервые за два года почувствовал облегчение. Эрик покачивал его как маленького, всхлипы становились всё реже. Лёха сжал его в объятиях до хруста, отстранился, вытерся ладонью. Эрик всё ещё стоял на коленях, тревожно заглядывая в глаза. — Я нормально, — ответил Лёха на неозвученный вопрос. Эрик, не вставая, сгрёб со стола рюмки и бутылки, потянул Лёху за руку на пол. Они уселись на сером местами прожжённом паласе, который совсем недавно выделила Лёхе Евдокия из личных запасов, и стали пить. Лёха вывалил на Эрика всё, что болело долгие два года. Он рассказал про того самого Укропа, в миру Дениса Укропина, который был больше, чем другом. И про ящера рассказал – как Денчик сам форму вырезал и пластмассой расплавленной залил, а потом перед смертью этого ящера Лёхе отдал, всего кровью перемазанного. Изрядно захмелевший Эрик лёг на спину, запустил руки в волосы и, уставившись в недостижимо-высокий потолок, тихо сказал: — Бляяять, прости, Лёш! Если б я знал, никогда бы не сжёг его. Лёха тоже устроился рядом, стараясь не задеть бутылки. — Проехали! Зато если бы не сжёг, я бы его забрал и мы бы разошлись. А так я о тебе каждый день вспоминал... Укроп, сука, на небе там угорает, наверно! — Лёха со смехом погрозил кулаком в потолок. — Он любил тебя... — тихо улыбнулся Эрик, повернув голову к Лёхе. Они встретились взглядами. — Ты чё гонишь?! — возмутился Лёха. — Укроп мужиком был! Это я пидор оказался! — Сам гонишь! Кто мешает быть мужиком и любить мужчину? Ты же любил его? Лёха задумался, долго пялился в потолок, обвешанный паутиной. — Любил... Как брата любил! Трахнуть я его точно не хотел! Эрик задумчиво смотрел вверх, Лёха скосил взгляд на его красивый профиль. — А меня? — тихо спросил Эрик, повернув голову набок. Лёха подавился воздухом, пожал плечами, отвёл глаза и вдруг почувствовал, как Эрик взял его за руку, переплёл пальцы. — Расслабься, Лёш, — протянул он с улыбкой, — я пошутил! Лёха поудобнее перехватил его руку. На потолке колыхалась длинная паутинка, а Лёхины мысли плавали в желе из водки. Он чувствовал себя легче той паутины, в голове слегка мутилось, рука Эрика ощущалась так тепло и приятно, и весь он был близкий и свой, даром что педик. Он возложил сегодня свои ладони и, как блядский папа римский, отпустил все прегрешения, забрал и стыд, и вину, по-братски разделил утрату... Смерть единственного друга терзала Лёху лениво, исподволь, почти не ощущаясь на фоне свалившихся неприятностей, он привык жить с этой болью, а сегодня случайно взглянул на дату в календаре, и дремавший демон ожил. Особенно паршиво было от того, что Укроп гниёт в земле под гранитным камнем, а Лёха живёт в сытости и довольстве. И что бы он сказал, узнав, с кем теперь водится Лёха? Он просто избил бы Эрика до кровавых соплей... В груди болезненно кольнуло, Лёха снова взглянул на него, крепче сжал его пальцы. Язык чесался сказать, что он не позволил бы даже Укропу обидеть его, и вообще любого бы размотал. ##### Утренний кофе, музыка с новых пластинок, ужины под абажуром с бахромой, забытые книги у Него на диване, бытовые перепалки, страшные тайны, взгляды украдкой, случайные и не очень прикосновения – всё было ново, всё наполняло счастьем до краёв. Оно едва помещалось в груди, и Эрик с трудом сдерживался, чтобы не выплеснуть это счастье на того, кто был ему причиной. Долгая дорога до института и обратно казалась приятной прогулкой, Эрик улыбался в шарф, не в силах совладать с распирающим изнутри чувством. Частные уроки приносили немного денег, отец исправно слал переводы, мать в телефонном режиме инструктировала, как жарить картошку и чем мазать ожог от масла – жизнь текла по новому руслу, и только в тёмных глубинах этой реки покоились ржавые остовы прошлого. Они больше не беспокоили, течение омывало их и катило дальше, и Эрика больше не тянуло ко дну. Он заметил Лёху через запотевшее стекло издалека, тот сидел нахохлившись на остановке и провожал взглядом каждый подъезжающий автобус. Эрик легко соскочил со ступеньки, махнул ему рукой. — Чё так долго?! Я примёрз уже к этой лавке! — бухтел Лёха, пряча голую шею в ворот куртки. — Профессор был недоволен моей эмоциональной наполненностью. Несколько раз прогоняли... — устало улыбнулся Эрик. — А чё с твоим наполнением не так? — уточнил Лёха. — Трагизма нет, Лёшенька. А я, цитирую: "со своей драматичной внешностью просто создан для таких арий". Лёха окинул его оценивающим взглядом, Эрик ответил улыбкой. — Так и хорошо, что нет его, — усмехнулся Лёха. — Давай в магаз за пельменями? — Не хочу, — Эрик сморщил нос. — Может, зайдём куда-то, поедим? — В столовку, что-ли? — Нет. В какое-то приятное место... — протянул Эрик, взглядом пробегаясь по вывескам заведений. — Давай! Я угощаю! Я сегодня богат! Приятным местом оказалась небольшая кофейня на несколько столиков. Внутри было тепло, одуряющий аромат кофе и выпечки сбивал с ног прямо с порога, из невидимых колонок ненавязчиво звучала приятная музыка. Эрик снял пальто, повесил на рогатую вешалку, Лёха последовал его примеру. Они заняли маленький круглый столик у большого витринного окна, уселись в мягкие разномастные кресла с высокими спинками. — Мы – как Шерлок и Ватсон! — восхищённо заметил Эрик, изображая игру на скрипке. Лёха рассеянно кивнул, он напряжённо наблюдал за приближающейся официанткой, одёргивал и без того растянутые рукава свитера. Улыбчивая девушка поприветствовала их как добрых приятелей, рассказала о сотне видов кофе, предложила на выбор сдобные булки, пироги, рогалики, эклеры. — Мой друг хочет чего-то посерьёзнее, — заметил Эрик, выслушав длинный перечень наименований. — Легко! — бодро ответила девушка и тут же повернулась к Лёхе. — Попробуйте сэндвич с запечённым тунцом, сыром Бри и вялеными томатами! Уверена, вам понравится! Лёха заторможенно кивнул. — Ты будто на еже сидишь, — улыбнулся Эрик, придвигаясь ближе вместе с креслом. — Чё за пафосное заведение?! Ты видел, как она смотрела?! — забубнил Лёха, оглядываясь по сторонам. — Обычное заведение, — Эрик пожал плечами. — И никто здесь на тебя косо не смотрит, — он ободряюще улыбнулся. — Вон тип за стойкой пасёт! — Лёха дерзко кивнул парню, заставив того поспешно отвернуться. Эрик снова рассмеялся, тряхнув волосами. Лёха бросил на него беглый взгляд, улыбка робко тронула губы, но тут же пропала – к ним уже подходила официантка с полным подносом. На столе появились две огромные чашки кофе с высокохудожественными разводами на пенке, кусок шоколадного пирога для Эрика и разрекламированный сэндвич со следами гриля на хрустящем хлебе. — Так это чё, бутер что-ли?! — радостно воскликнул Лёха, придвигая к себе белоснежную тарелку размером с футбольное поле. — И как тут есть надо, ну типа, по этикету?! — Как удобно, так и ешь! Это демократичное место... — ответил Эрик и откусил от своего пирога большой кусок. Лёха поколебался, но взглянув на Эрика, тоже решил есть руками. — Прикольно! — сообщил он с набитым ртом и потрясая своим сэндвичем. — Ещё мазик сюда и вообще отпад был бы! Эрик прыснул и едва не подавился. Ну, что взять с вандала, готового майонезом испортить хорошее блюдо?! За стеклом сновали спешащие люди, машины тащились в вечной пробке, сигналили, дымили, где-то под землёй, громыхая, неслись поезда, а здесь для Эрика время замерло. Он даже жевать перестал. Откинулся на спинку кресла с чашкой в руках и пытался остановить момент, прочувствовать его до доли секунды, запечатлеть в памяти, чтобы потом любоваться вандалом в красном плюшевом кресле, жадно поедающим фирменный бутер. — Чё? — кивнул Лёха, заметив на себе пристальный взгляд. — У тебя крошка на губе прилипла, — Эрик потянулся рукой к лицу Лёхи, но тот отпрянул как ошпаренный, утёрся рукавом, огляделся по сторонам. — Проблемы?! — с наездом бросил он парню за стойкой, случайному свидетелю этой сцены. — Прости, — стушевался Эрик. — Я не подумал... Лёха выдернул салфетку из деревянной салфетницы, вытер пальцы, ещё раз прошёлся по губам и подбородку, скомкал её и бросил в пустую тарелку. Эрик расплатился по счёту и вскоре они оказались в той толчее, за которой он наблюдал из окна кофейни. Эрик едва поспевал за стремительным шагом Лёхи, постоянно натыкаясь на прохожих. — Не делай так больше! — Лёха так внезапно остановился, что Эрик чуть не врезался в него. — Лёш, успокойся, всем плевать! — попытался он увещевать его. — Если тебе неприятно, я не буду... Лёха глубоко вздохнул, порылся в карманах в поисках сигарет. Эрик дал ему свои вместе с зажигалкой. — Никакой хуйни на людях! — прошипел он. — Мне потом за нас двоих придётся встревать! — Ладно, — смиренно произнёс Эрик, мысленно соглашаясь, что невольно перегнул. — А дома можно? — он склонил набок голову, улыбнулся. Лёха пристально поглядел в глаза Эрику, затянулся сигаретой. — Можно... — выдохнул он с дымом и пошёл обычным шагом бок о бок с Эриком. — Давай всё-таки за пельменями заскочим? — уже миролюбиво сказал он спустя сотню метров, кивая в сторону магазина. Получив официальное разрешение на тактильный контакт, Эрик всё равно не мог прикоснуться. Страх, который он увидел в глазах Лёхи, застрял в голове занозой. Эрик понимал его, но всё равно было больно. Они прикасались друг к другу только будучи пьяными, и каждый раз в животе дёргались бабочки, отравленные этиловым спиртом. Эрик прекрасно осознавал, что только алкоголь снимает с Лёхи ответственность за их странные отношения. И он надеялся, что однажды Лёха поймёт – любовь не имеет пола, возраста, социального статуса, она либо есть, либо её нет. Он так боялся испортить их и без того ненормальные взаимоотношения своей любовью, что приходилось просчитывать каждый шаг, думать над каждым словом. Но через несколько дней, когда всё улеглось, Эрик вышел утром на кухню и позабыл о предосторожностях. Лёха стоял у плиты с деревянной лопаткой, на сковороде пузырился омлет, утренние сумерки окрашивали обстановку в мягкие сероватые тона, сглаживали резкость и даже немного приглушали звуки. Очарованный атмосферой, Эрик застыл на пороге. — Уже встал? — Лёха повернулся внезапно, заговорил быстро, разрушая волшебство момента. — Давай, щас быстро жрём и потом в кино. Пацаны на работе говорили, кинчик новый вышел, все уже сходили. А я блин в кино лет с семи не был, — он тараторил, но вдруг остановился и как-то погрустнел. — Или у тебя сегодня занятия? — Всего одно... — Эрик даже растерялся от такого напора. — В двенадцать... — Блин, ладно... — Лёха снова воспрял духом. — Тогда сходим после обеда. Он разложил омлет по тарелкам. Эрик неотрывно следил за его руками - оголёнными до середины плеча, с голубыми рельефными венами, со светлыми волосками на внешней стороне предплечья и гладкой белой кожей на внутренней части. Лёха, занятый поеданием завтрака, в который раз перехватил его взгляд. — Замёрз? — спросил Эрик, наблюдая за волной мурашек, вздыбившей волоски и внезапно положил тёплую ладонь на предплечье. — Угу, — мрачно отозвался Лёха, будто через силу глотая кусок омлета, но руку не убрал. Мурашки перекочевали на Эрика, он улыбнулся ощущениям и смущённому Лёхе, но быстро отстранился, заслышав из хозяйской комнаты отдалённый кашель Евдокии. ##### Лёха, ругаясь, протёр раковину и пол вокруг от брызг – Эрик мыл посуду и всегда расплёскивал вокруг целые моря. Эрик повсюду растаскивал свои вещи, а потом в спешке искал то книгу, то конспект, то расчёску. И ладно бы сам метался, так ещё ведь и других привлекал. "Где мои ключи? — стенал он, стоя обутым в коридоре. — Лёшаа, посмотри на кухне! Евдокия Ильинична, будьте другом, гляньте на стиралке!" И ведь все суетились. Ильинична, охая, ковыляла в ванну. Лёха был уверен, что она поковыляла бы и на другой конец города, если бы Эрик вот так жалостливо её попросил и состроил умильную физиономию. И эта физиономия постоянно маячила перед глазами, давно бы уже нужно привыкнуть и не обращать внимания, но это сложно. В выходные он мог ходить по дому в трениках, с хвостом на затылке, проводя время лишь с книгами и иногда нехотя отвечая на вопросы, а мог устроить вечер музыки, вальсировать с Евдокией или петь Руслана, обращаясь к ней как к Людмиле. В доме постоянно звучала музыка, и вскоре Лёха смог отличать голоса певцов, узнавать знакомые мелодии. Он даже стал читать. Взял однажды забытую Эриком книгу и пролистал от нечего делать, прочёл первый абзац, затем второй и сам не заметил, как дошёл до половины. Лёха читал медленно, не с первого раза понимал смысл длинных витиеватых фраз, приходилось возвращаться в начало и пытаться со второго захода одолеть мысль. Закрыв дверь за Эриком, Лёха снова улёгся с книгой. Она была про одного фраера, который жил беззаботно и радостно, пока по уши не втрескался в бабу. И всё – пропал пацан. Стал киснуть, потерял смысл жизни. Его каждое новое письмо корешу становилось всё хуже и хуже. Лёха уже дошёл до места, где Вертер решает умереть, и закурил. — Дебил, бля! — выругался он, цокнув языком. Увлёкшись историей и привыкнув к стилю, он читал уже намного лучше, чем вначале, теперь ему не приходилось перечитывать особо сложные места. Процесс стал приносить удовольствие, если удовольствием можно назвать наблюдение за чужим падением. В дверь позвонили. Лёха пошёл открывать вместе с сигаретой в зубах и книгой, заложенной указательным пальцем. — Кто? — крикнул он в прихожей. — Эрик дома? — приглушённо раздалось из-за двери женским голосом. Лёха удивился, но открыл. На пороге стояла женщина средних лет, в меховой шапке, в кроличьем полушубке и перчатках шитых бисером. — Нет его, — буркнул Лёха, не вынимая изо рта сигареты. — Может, чё передать? Женщина явно расстроилась, затем подняла с пола большую клетчатую сумку и протянула её Лёхе. — Да, вот, передайте, пожалуйста... — торопливо заговорила она. — Я тут ему приготовила... Там ещё баночка грибов и варенье... Он же почти ничего не ест... — Так вы мать его, что-ли? — Лёха подавился дымом, вынул изо рта сигарету и, схватив сумку, затащил её вместе с женщиной в квартиру. — Эрик не говорил, что вы приедете... — Ой, а он и не знает. Я хотела сюрприз сделать, — смущённо улыбнулась она, и Лёха наконец признал в этой улыбке знакомые черты. У Эрика от матери не было ничего, кроме этой мягкой женственной улыбки. — Проходите, он скоро вернётся с занятия. Щас чай сделаю... — Лёха отобрал сумку и попёр её на кухню. Мать Эрика разделась в прихожей и пошла следом, вертя головой, как в музее, заглянула в ванную и в туалет, огляделась на кухне. — Вы наверное и есть тот самый друг? — спросила она, сканируя Лёху взглядом. — Лё... в смысле, Алексей! — представился он, не зная, нужно ли протягивать женщине руку при знакомстве, и что значит "тот самый"? — А я Ольга... Ольга Петровна, — немного нервно улыбнулась она. — Хорошо у вас здесь, уютно... Так вы вдвоём живёте? Лёха уже ставил чайник, он мотнул головой. — Не, с нами ещё хозяйка – Евдокия Ильинична. Точнее, это мы с ней. Её щас нет, ей гулять надо много. Ольга Петровна принялась разбирать сумку. На столе образовалась приличная гора продуктов, газетные свёртки, банки с соленьями. — И как она к вам относится? — голос её звучал немного напряжённо, но Лёха был занят чаем, он легкомысленно пожал плечами. — Да нормально. Она вообще от Эрика тащится, даже разрешила ему в своей комнате громко музыку включать, а то он, видите ли, мощи не чувствует... Нормальная такая тётка, ой, простите, женщина... Ольга Петровна с удивлённо приподнятыми бровями приняла из рук Лёхи чашку с чаем. — Вы в разных комнатах живёте? — Н-ну да, а как ещё? — смутился Лёха, потупил глаза, затем быстро взглянул на часы. — Эрик через полчаса где-то придёт. Вы присаживайтесь. — И как вы с ним? ладите? — спросила Ольга Петровна, занимая излюбленное место Эрика у стены. Лёха кивнул, шумно сглатывая чай. Он чувствовал себя будто в ментовке. Мать Эрика - с виду милая женщина, но этот шмонающий взгляд! За Эриком он такого не замечал. Она допила чай, по-хозяйски помыла свою кружку в чужой раковине и повернулась к Лёхе. — Значит так, Алексей! Ждать я его не буду, мне на работу надо. Здесь вот пирожки, — она стала указывать на свёртки, — здесь - тушёные овощи, в банке - суп, в контейнере - голубцы. Эрик ест плохо, больше пьёт, так что кушайте вдвоём, — заметила она с горечью, и Лёха почувствовал, что должен вступиться. — Эрик не бухает... в смысле, не пьёт... — Давно ли? — саркастично хмыкнула Ольга Петровна. Лёха снова пожал плечами. — Ну, как приехал сюда, так и не пьёт особо. И ест он тоже нормально... Недоверчивый взгляд Ольги Петровны стал будто немного мягче, она долго глядела на Лёху и тому захотелось, чтобы здесь был Эрик и сам отчитывался перед матерью. — Ты хорошо на него влияешь, Алексей! — улыбнулась она наконец, и Лёха выдохнул. — С Эриком бывает невыносимо сложно... — коротко бросила она и пошла в прихожую одеваться. Лёха поплёлся следом. — Да не, всё выносимо! — глупо улыбнулся Лёха и вдруг вспомнил, что женщинам нужно подавать верхнюю одежду. Он снял с вешалки полушубок и помог Ольге Петровне одеться. Она снова смотрела на него долго и странно. Лёха даже немного покраснел. — Вы это... позвоните Эрику в следующий раз, а то вдруг никого дома не будет... — сказал он на прощание. — Обязательно позвоню! — и поколебавшись добавила: — Ну, всё, Лёш, давай.. целуй его от меня. Она ушла так быстро, что шокированный Лёха не успел сказать "до свидания". Он закрыл дверь и только потом перевёл дух. Книга больше не читалась, телик не смотрелся. "Целуй его от меня" на повторе билось в голове. Эрик пришёл через час. Весь морозный и в хорошем настроении. — Лёёш! — закричал он с порога. — В кино идём? Он зашёл на кухню, где Лёха на стрессе наворачивал голубцы прямо из контейнера. — Это чё? — удивился он. — Гуманитарная помощь! — с набитым ртом прокомментировал Лёха. — Мать твоя приходила... — Зачем? — бестолково спросил Эрик, разворачивая пирожки из газеты. — Я ей утром звонил, ничего не предвещало... — Сюрприз хотела тебе сделать, балбес! Ты чё, вообще к ней не заходишь, что ли? Эрик помотал головой, откусил пирожок, достал себе вилку и пристроился рядом с Лёхой. Они ели из контейнера пищу богов и Лёха чувствовал, как напряжение, вызванное внезапным визитом, отступает. — Слышь, а чё этот Вертер, выпилится все-таки в конце? — жуя, спросил он. Эрик поднял на него ошалелые глаза, едва не поперхнулся. — Ты читаешь Гёте?! Лёха обиженно фыркнул. — Ну а чё?! Я вообще-то умею читать! — Блин, прости, я просто не думал, что тебе может быть интересно. Так что думаешь? — Думаю, что нормальный тип дофига загоняется. Помирать надумал из-за этой Лотты! Ну ничего же такого не произошло, чтобы концы рубить! Эрик перестал жевать, отложил вилку. — Иногда просто нет другого выхода, — сухо сказал он. — Брехня! — Лёха резко отбросил свою вилку. Эрик вздрогнул. — Выход есть всегда. У меня знаешь сколько дерьма было, и ни разу я не думал о таком! — Ты сильный, Лёш. А ему больше незачем было жить, некуда идти, и что бы он ни делал, всё утратило смысл... И он осознал, что продолжая жить будет недостойным пятном на чести и памяти возлюбленной... — Бред! — снова выпалил Лёха. — Так он умрёт, да? — Не скажу, — через силу улыбнулся Эрик. Автобус был битком, и на каждой остановке входили новые пассажиры. Эрик и Лёха оказались забиты в угол задней площадки. Лёха руками упёрся в поручень и стену позади Эрика, чтобы сдерживать напор людей. — Бля, да куда они все едут?! — бухтел он, отпихивая локтем сильно нетрезвого гражданина, норовящего облокотиться ему на спину. — Может, тоже в кино? — улыбнулся Эрик и размотал свой шарф, чтобы хоть как-то справиться с духотой. — Хочешь, поменяемся местами? — Ты туфли полчаса чистил! Потом будешь нудить, что все ноги оттоптали! Стой уже! Эрик усмехнулся и уставился в грязное заднее стекло. Лёха редко мог видеть его так близко и, пользуясь случаем, бесстыдно пялился. — Ты меня в краску вгоняешь... — покосился на него Эрик со смущённой улыбкой, щёки его, и правда, порозовели. В это время автобус затормозил, дёрнуло вперёд, потом все посыпались назад. Поднялась ругань и сутолока. Лёху вжало в Эрика, он случайно ткнулся губами в оголённую шею, на него нежно пахнуло тёплым парфюмом, закружило голову и, наверное, помутило рассудок, потому что отстранился он на долю секунды позже, чем мог бы. — Тьфу, бля, гомосятину развели! — послышалось позади громким пьяным голосом. Задняя площадка притихла. Это было как удар в спину. Лёха дёрнулся всем телом, Эрик с глазами полными ужаса вцепился ему в руку. — Чё сказал, мудила? — процедил Лёха, возвращаясь к почти позабытым интонациям. Он схлестнулся взглядом с тем самым нетрезвым гражданином, что так беспардонно облокачивался на него. — Лёша, спокойно! — шепнул Эрик. — Да ты подожди, товарищ мне тут хочет чё-то поведать! — не разрывая зрительного контакта, ответил ему Лёха. — Ты об меня всю дорогу тёрся, пидор старый! А мне теперь предъявить чё-то хочешь?! — Педерасты вкрай охуели! Когда такое было?... — громче, чем нужно заявил мужик, оглядываясь по сторонам в поисках поддержки. Но народного бунта не вышло. Люди опасливо косились, но высказаться вслух никто не решился. Лёха развернулся всем корпусом, игнорируя руку Эрика на своём запястье. — Что ж ты, сука, не толерантный такой, а?! — угрожающе зашипел он, хватая за грудки оппонента. — Добрее надо быть! — он легонечко и незаметно ткнул кулаком ему в печень. Глаза у мужичка полезли из орбит, он хватал ртом воздух и не мог выдавить из себя больше ни слова. В это время автобус остановился, двери открылись. Народ стал ломиться на выход. — Давай, дядя, твоя остановка! — Лёха вытолкнул гражданина на улицу, едва сдержавшись, чтобы не наподдать ему под зад. — Лёша, твою мать! — строго зашипел Эрик, когда Лёха, как ни в чем не бывало, встал на своё место. Лёха глянул исподлобья, дёрнул плечом. — А я чё?! Нормально всё...