Девушка, что живёт по соседству

             Саша всегда помнила своё детство в мелочах. В памяти откладывалось всё до единого: и хорошее, и самое-самое плохое. Она отлично помнила, как папа однажды сводил её на выставку с картинами. Правда она была тогда совсем маленькой, но это стало большим толчком к её будущему — именно после этого она загорелась желанием рисовать. И отец тогда, хорошим мужчиной был. Уже пил, но пока чётко видел все границы.       Она помнила свою первую влюблённость, которая потом перетекла не в то, что хотелось бы вспоминать.       Она помнила свои тринадцать и отлично помнила свои заплаканные глаза в зеркале после первого случая с отцом. Отлично помнила, как тогда, совсем маленькая, совсем ничего не понимающая, смотрела на своё отражение и пыталась переварить в голове случившееся. Это было первое, самое огромное предательство в её жизни.       Она помнила свои шестнадцать лет. Помнила, как закончила девятый класс и с горящими глазами обсуждала со своим молодым человеком план того, как можно ретироваться из города. Тогда он казался ей самым лучшим парнем, она была уверена, что лучше уже не найти — потому что и нет таких вовсе. Она была уверена, что безошибочно любит его, и что он любит её. Также горячо и вечно. Саша помнила, как буквально на третье число июня, почти сразу после выпускного, идеальный парень получил от неё то, чего хотел (как оказалось потом, всё это было из-за глупого спора) отнюдь не приятным способом. А утром четвёртого числа, она наткнулась на отца в далеко не приемлемом состоянии и тогда же решила: план побег состоится, пусть это и произойдёт в гордом одиночестве. Тогда же она осознала всю свою ненависть к мужскому полу. Через неделю случился её так долго обитающий лишь в мечтах «побег», она ушла из дома. Только потом её вернули, а следующие моменты Саша помнила уже в стенах треклятой больницы с неописуемой болью по всему телу.       Она помнила ежедневные мучения, происходящие в период семнадцати лет. И каждое, было всё извращённей и извращённей.       Она помнила, как наконец уехала. В Санкт-Петербург. Её счастью тогда, не было предела. Там же она поступила туда, куда хотела. И всё самостоятельно! В одиночку.       Самая главная деталь, запомнившаяся из всех этих моментов: она всегда была одна. Ревущую, маленькую Сашу, в растерянности стоящую перед зеркалом в ванной никто не обнимал, не говорил, что всё наладится и чуть повзрослевшую, там, в больнице, тоже никто ни разу не успокоил. За билеты в Петербург никто не платил и за поступление на бюджет тоже никто не похвалил. Она. Сделала. Себя. Сама. И, сейчас конечно, для неё это лишь плюс, но где-то внутри, она всё ещё сломлена.       Она разбита и если, к примеру, год назад, трещинки не продолжали расползаться, приближая её к тому, что вскоре всё разлетится на кучу маленьких осколков, то сейчас — сейчас, пока под боком находится Алёна, сашины раны были близки к разрыву.       Воспоминания в её голове были в доскональном виде, но они были сложены в ящик с замком и запрятаны максимально далеко где-то там, в подсознании. Добраться до них было сложно. Однако, это смогла сделать Алёна. Маленькая девочка с розовыми волосами и большими голубыми глазками. Девочка, что жила по соседству, буквально за стенкой. Она сделала это той холодной осенью. Понемногу, девочка (хоть и совсем случайно), демонстрировала Саше до боли знакомые события.       Она была совсем такой же. И рассказы её были такими же. Она стремительно ломала Сашу, но в то же время, старалась залечить все её ранки своей любовью. Ещё детской, наивной, но совершенно искренней.       Саше эта любовь была нужна. Поэтому, нужно было в срочном порядке избавить от такого до боли знакомого Алёну. Алёна пока, лишь на половине пути, и Саша, всем своим сердцем, немного подбитым, но горячо любящим, желала, чтобы дальше Алёна шла не одна.

***

      Саша вырисовывает на краешке документов извилистые узоры. Карандаш средней мягкости почему-то ведёт линию до боли жирную, но девушка списывает это на «стрёмную фирму», игнорируя своё в данный момент волнение. Уголок офисного листа теперь выглядит красиво, а сашины нервы сдают на совсем. Карандаш небрежно и резко падает на стол. Скатывается на самый край, но цепляясь за подставку для ручек, на пол не падает.       Всеобщая тишина давит. В здании художественной школы так тихо, как не было ещё никогда. Лишь часы на стене сашиного кабинета монотонно отбивали секунды, на мгновение давая знать, что время вокруг, вообще-то, не остановилось.       Телефон, лежащий в аккурат рядом с локтями девушки, кратко зазвенел. Яркое «дзынь» разнеслось по пустой аудитории. Скоро моя очередь. Стрёмно, знаешь. Если я умру прям в кабинете истории, знай, что я тебя любила, Саш.       Контакт подписан ласковым для Саши и таким, уже надоедливым для кое-кого «Лёля». Ниже сообщения был отправлен стикер с ревущим котом. Алёна умудряется ещё и стебаться над самой собой перед аттестационным экзаменом. Саша даже на миг задумалась: а кто вообще волнуется больше — она или Швецова?       Алёна побыла в сети ещё пару минуток, вероятно, ожидая чего-нибудь от Саши, но вскоре вышла — либо ждать надоело, либо одногруппник на трясущихся ногах уже вывалился из кабинета, "приглашая" внутрь Алёну.       Алёна с утра была на позитиве. Сашу заверила тем, что сдаст всё запросто, потому что «ну вообще-то я выучила все десять билетов! И нет, на самом деле их там не восемнадцать, тебе кажется!». Саша ей конечно не поверила. Как минимум потому что вчера, над этими самыми треклятыми билетами они сидели до талого, но перед самым уходом на один из самых лёгких вопросов первого билетика, Алёна гордо ответила, что основоположником идиотского русского импрессионизма был идиотский Клод Моне, который на минуточку, жил во Франции. Алёна глупой не была, конечно, просто готовиться ночью, с затуманенными мозгами — идея, ну, так себе.       Телефон снова пиликнул. Ника в слезах вылетела. Говорит билеты совсем другие. Поставь потом на мою могилку фиолетовый цветочек, пожалуйста.       Саша обречённо выдохнула. Раз уж даже Вероника — алёнина одногруппница, что по своей натуре была заучкой, с запущенным синдромом отличника всё провалила, то… Ладно, Саш, хватит. Сдаст.       И следующие полчаса проходят в молчании. Алёна больше не пишет. В коридорах школы шумней так и не становится. Хотя оно и понятно. Экзамен, результаты короткого пойдут в аттестат — штука не весёлая, даже учитывая то, что в дальнейшем мало на что повлияет. Саше не по себе, даже не смотря на то, что волнение( она так и не поняла откуда оно взялось: экзамен, как никак, не для неё ) давно отпустило. — Приветик, — розовая макушка совсем неожиданно появляется в дверном проёме, неуклюже заваливаясь внутрь. — Ай, блин, — пискнув, Алёна удерживает закачавшуюся из стороны в сторону гипсовую фигуру головы Венеры, и скромно улыбнувшись, проходит к Саше.       Алёна интригующе помалкивая нависает над сидящей Сашей, пальчиками вырисовывая кольчатые узоры на столе. Взгляд голубых глаз бегает по лицу старшей, выжидая, пока та что нибудь вымолвит. — Ну… как сдала? — опасливо интересуется Саша и косится на дверь. — И дверь на замок закрой, пожалуйста.       Алёна меланхолически вздохнула, лениво вернулась к двери. По кабинету разнёсся гулкий щелчок. — На пя-я-ять, — самодовольно улыбнувшись протянула девочка, неохотно переставляя ноги в обратном пути к Саше. — Серьёзно? — А ты в меня не верила?       Саша виновато пожала плечами и улыбнулась краем губ. Уже не внушая абсолютно никакого доверия покачала головой из стороны в сторону, и решив деликатно перевести тему, обняла ученицу. — А кто импрессионизм основал в России? — прошептала на ухо девочке старшая. — Моне…       Кабинет вновь обаяла тишина. Но произошло это всего лишь на мгновение, потому что через долю секунды, Алёна засмеялась. Заливисто, так звонко и искренне, что вскоре на смех пробило и Сашу. — Коровин, Саш, Коровин, — всё же без шуток ответила девочка, когда обе успокоились. — Я тогда спать хотела просто!       Саша вымолвила лишь неубедительное «ага» и сильнее прижала к себе Алёну. Алёна с минуту просидела в объятиях, а потом оживилась, вдруг заявив, что хочет прямо сейчас идти гулять. Причем, в компании Саши — это было обязательным условием.       Отказать Саша Алёне не смогла. Наплевав на гору бумажек, которые между прочим сами себя никак не заполнят, Саша согласилась. Через пару минут, они уже оказались на улице, и Саша улыбаясь наблюдала за счастливой в данный момент Алёной. Алёна была рада своими результатами за экзамены, она была рада держать Сашу за руку и с неподдельным желанием рассказывать ей всё то, что накопилось в её голове. О том, какой страшной была сегодня историчка; о том, как наконец-то круто ощущать свободу от учёбы, потому что всё самое важно сдано и теперь можно не беспокоиться ни о чём; о том, какая Саша сегодня по-особенному красивая и по-загадочному задумчивая.       А Саша была рада тому, что девочка, потихоньку сворачивает на верный путь, по крайней мере тот, что уже розниться с её собственным.       Алёна смущаясь и рдея, зацеловывала сашины щёки, когда они ушли за несколько дворов от художки. Она засыпала её комплиментами и ласковыми жестами. Она точно была счастлива, по-настоящему счастлива. — Я люблю тебя, — впервые сказала Алёна. Очень потом смутилась, но спрятала алый румянец, уткнувшись носом в сашину грудь.