Девушка, что живёт по соседству

— До завтра… — голос Саши до боли грустный.       Алёна причину грусти знает, но сделать ничего не может. Вечер после Выпускного они провели несомненно отличный, но время добежало до девяти вечера и чтобы не слушать лишние вопросы, стоит вернуться домой. Саша это знает, но всё равно, каждый раз, отпуская Алёну, чувствует неладное.       Младшая в ответ на прощание слабенько улыбается, лениво подняв руку в прощающемся жесте. Говорить отчего-то совсем не хочется.       Она ступает на подъездный пол, даже сквозь обувь чувствуя какой он ледяной. Движения её в край медлительны, медлительны от нежелания куда-либо сейчас уходить. Девочка неуютно поёживается, ещё раз улыбается Саше и услужливо прикрывает дверь её квартиры. Теперь на этаже совсем уж тихо (хотя за дверью тёти Маши отлично слышится телевизор, с орущими из него дядьками из программ по «России 1», а за дверью соседки Ани на полную громкость играют песни «Би-2», но Алёне всё равно кажется что подъезд умер, оставив в живых лишь гробовую тишину).       Алёна колеблется возле своей двери. Прислушивается. Остаётся очень удивлённой.       В квартире не шумно. Не слышно ни голосов, ни воплей, ни, даже, биения стекла друг о друга. Алёна крайне удивляется, и настроение её летит ввысь, заставляя забыть все нерадостные мысли о предстоящем вечере. «Неужели, мама дома одна?» — вертится в голове всего одна мысль, пока она прокручивает в замочной скважине ключ.       Алёна заливается тяжёлым кашлем сразу, как переступает порог. Невыносимо несёт сигаретным дымом. Разуваясь, девочка думает о том, каким таким чудом этот запах не был уловим ещё в подъезде.       Оксана сидит на кухне одна, а рядом с ней в пепельнице возвышается гора окурков. Один, по всей видимости новый, зажат меж пальцев.       Насупившись, Алёна плетётся к ней. — Ужасно, — комментирует обстановку в помещении себе под нос девочка, параллельно открывая на распашку форточку. Майский вечерний холодок врывается в квартиру, не спасая, но чуть улучшая ситуацию.       Алёна смотрит на женщину. Глаза её совсем пустые, оставшиеся без толики какой-либо человечности. Они не пьяные, ни как обычно потерянные — они мёртвые. Раньше они были как не взгляни растерянными, понимали ведь, что творят. Что в жизни их обладательницы происходит абсолютный пиздец. Сделать ничего не могли, но понимали! А сейчас лишились и этого. В какой момент — сегодня, вчера, месяц назад — Алёна не знала. Она старалась всеми силами избегать таких контактов. Она не знала этого, и оттого становилось вдвойне страшнее. — Откуда нарядная такая? — чуждый голос разрезает молчание и Алёна чуть вздрагивает. Наблюдает, как взгляд матери постепенно перебегает на неё, а губы растягиваются в ниточку глумливой, не обещающей ничего хорошего, улыбки. — Ты знаешь, — твёрдо, стараясь казаться расслабленной отвечает девочка. Страх стремительно сковывает всё тело, но она усердно пытается не подавать виду.       Женщина сипло смеётся. О чём-то своём, сумасшедшем, отнюдь не нормальном. Она медлительно, с своеобразной издёвкой делает пару затяжек, выдыхает куда-то в сторону Алёны и с силой закусывает свои и без того потресканные губы. Взгляд с дочери она не перемещает, но той кажется, что она смотрит куда-то мимо, совсем не туда, куда казалось изначально.       Алёна думает, что совсем скоро родительница начнёт отчаянно и возмущённо парировать. Как никак, твёрдость в алёнином голосе была отнюдь не доброй, а аргумент «как ты смеешь хамить родной матери» был рабочим в абсолютно любых состояниях.       Это было совсем не то, что девочка желала выслушивать. Мимолётно глянув на распахнутую форточку, которая изначально и была целью посещения кухни, Алёна помялась пару секунд на месте и на пятках развернулась к выходу. Если повезёт, так она точно избежит озлобленных криков. — Ты, Алён, девочка умная…       Младшая замерла в проходе, разделяющем кухню и коридор. Её уставшее лицо выражало максимальное удивление, даже, скорее небольшой шок. Она уставилась на мать, где-то там, в душе надеясь, что продолжение сего монолога(именно монолога, она очень хотела, чтобы на уровень диалога это ни коим образом не вышло) будет хоть капельку, самую малость, приятно. — В школе всё отлично… прошлый год ты с отличием закончила, — женщина как-то забвенно взглянула в окно, вновь поднося к губам сигарету. Алёна нервно теребила край платья, от простого незнания куда себя деть в данный момент — и дослушать хотелось, и предчувствие неладного рвало изнутри. — Рисуночки твои… тоже не в промахе. И шаражку свою, ты с отличием окончила, если я не ошибаюсь…       Возникла пауза. Длинная, томительно-длинная. За эти молчаливые секунды, помещение успело ещё больше заполниться дымом — Алёна всё косилась на окно, в мыслях страшно проклиная его за бездействия. — И лицом, и телом ты удалась, не смотря на…       Продолжения почему-то не последовала, но девочке это шло только в угоду. Слышать его не было ни малейшего желания. Это предложение было ей максимально неприятным и без того. — Идеальная ты, девчонка, в общих чертах, — резко резюмировала родительница и отвернулась от окна. Фраза прозвучала так небрежно, словно она выплюнула её, желая поскорее избавить свой язык от этих слов.       Алёна улавливала в каждом её действии совсем не доброжелательный настрой. Стало не по себе, и она чуть попятилась назад, не сводя с матери пристального взгляда. — Только… слушаться напрочь отказываешься. Упрямая ты, до невозможности.       Осознание того, о чем заводится речь пришло мгновенно, едва ли успела пройти жалкая парочка секунд. Алёна безысходно промолчала, устало(уже даже не от того, что физические силы были на исходе) и разочаровано поджав свои губы.       Сигаретный бычок остался догорать на столе, оставляя на нём неприятный след, а та, в чьих пальцах его держали считанные секунды назад, встала со стула, поспешно коротая расстояние, являющееся для Алёны спасением.       Девочка назад не пятится, и даже не озирается на входную дверь, готовясь вдруг что убежать. Ей кажется это более чем бесполезным, так или иначе, с этим «разговором» к ней пристанут — не сейчас, так позже. К тому же, бегать надоело, сил, откровенно, уже не было. — Это… так мерзко, — женщина стояла совсем близко, но не вплотную. Алёна исподлобья смотрела на неё, в мыслях грязно матеря каждый сантиметр, прибавляющий им такую разницу в росте. Будь Алёна чуть выше(или Оксана ниже) чувство уверенности в этот момент бы никуда не слиняло. — Ты и твоя подружка… Неужели, мои предупреждения были для тебя пустым местом? — она отвела взгляд и губы её растянулись в глумливой ухмылке. — Или ты думала, что я не знаю?       Алёнины глаза предательски заслезились. От обиды(всё ведь только наладилось, почему именно сейчас?), от банального страха, от… ненависти. Ненависти, буквально рвущей изнутри, желающей в любом виде вырваться наружу. — Ничего хорошего из этого не вытечет. Ты хоть раз мать послушай, а?       Алёна почувствовала, как её руки сжали чужие — холодные и неприятные. Стало больно. По щеке всё же потекла слеза, которую убрать никак не вышло(хватка была не слабой). — Не мать ты мне, — с ярко выраженной желчью в голосе, прошептала Алёна. Слёзы стояли в горле, вот-вот готовые её подставить, но пока всё сказанное звучало более чем твёрдо. — Ты проебала меня. Давно, чёрт подери, давно!       Раздался звук хлесткой пощёчины. Алёнина щека загорела алым, а во рту, с края губ почувствовался металлический вкус. — Куда же без этого, — едва ли слышно пробормотала Алёна, пятясь ближе к спасительной стене. — Злишься за мои слова. Ты считаешь иначе? Неужели можешь припомнить хотя бы один момент, когда ты была со мной?       Сказать в ответ, конечно, было нечего. — Ты ни разу за последние месяцы не спросила, как я. Ни разу не заметила, как мне паршиво. Из этого дерьма меня вытащила Саша. Она, слышишь, не ты! Ты не имеешь права, что-то предъявлять мне насчёт неё. Не имеешь ни малейшего права на это… — теперь слёзы текли свободно, желания их скрыть не появлялось. И голос теперь дрожал, и слова давались не с первого раза — казалось, что девочка заикается. Но ей было не сильно важно, хотелось сказать хоть краткую малость того, что витало в мыслях. — Отпусти мои руки. Дай мне, блять, уйти! — Дослушай, мелочь, — грубо отрезала женщина, больно дёрнув дочь за руки.       Алёна непроизвольно всхлипнула, молча поднимая заплаканные глаза. Состояние было предистеричным. — Если ты, сука, не прекратишь свои радужные извращения, я накатаю на неё заяву. Ты несовершеннолетняя, это раз. Вспомни в какой стране мы живём, это два. С такими как вы даже возится долго не станут, уж поверь.       Алёнины глаза растеряно забегали по лицу родительницы. Нужные мысли в голове вдруг расплылись в одну сплошную кашу. — А мне есть, что сказать полиции насчёт тебя. Насчёт твоего драгоценного Славика, Серёженьки и кто там у тебя ещё есть. Вы делали вещи пострашней, уж поверь.       Алёна дёрнулась в попытке освободиться, больше не смотря на старшую. Совсем не хотелось, к тому же, она определённо знала, что сейчас выражали глаза той. — Ты хотела, чтобы я послушала твои речи. Я это сделала. Теперь перестань скручивать мне руки!       Неожиданно для Алёны, боль в кистях утихла. Значит, её больше не держали. Она недоверчиво покосилась на женщину и попутно размазывая по лицу все слёзы(ей казалось, что она их устраняет, но солёной влаги было куда больше, чтобы можно было избавиться от неё просто ладонью) метнулась к входной двери. — Если ты сейчас уйдёшь, ты можешь больше сюда не возвращаться.       Алёна кивнула самой себе, по-ненормальному улыбнулась и подцепив одной рукой свои кеды, выскочила в подъезд.       Алёна знала, что последняя сказанная матерью фраза было правдой. Знала, что и сама бы туда больше не сунулась. Потому что надоело, потому что все всё решили, потому что нужно с этим кончать.       Она стучится к Саше. Снова начинает плакать, потому что на душе очень больно. Она забывает о своём внешнем виде, о том, что лицо её между прочим ещё и в крови, о том, что Саша однозначно перепугается. В голове пусто, мыслей никаких нет.       А Саша пугается и вправду. Пугается алёниного неожиданного визита(с того момента, как она ушла, не прошло и часа), пугается её вида и в конце концов, состояния. Она совсем сбивается с толку, обнимая содрогающееся тело и шепча первое, что приходит на ум, в попытке выведать хоть что-то. Алёна лишь судорожно говорит о том, что всё, кажется закончено, и Саша решает, что пока спрашивать ничего не надо.       Младшая ещё долго плачет в сашино плечо. С её прихода, они почти не меняли положения. Оставались сидеть в обнимку на полу коридора, не взирая на неудобства.       Саша проклинает себя за то, что не смогла уговорить Алёну остаться с ночёвкой. Алёна думает о том, что мосты в изредка желаемое «как раньше» полностью сожжены и теперь всё-всё точно поменяется.