Мой хороший

Сережа слышит, как на пару секунд стихают все звуки. В огромном концертном зале это кажется пугающим даже на короткие мгновения. Давящая, монументальная тишина отражается от высоких, немало повидавших стен и отзывается в груди тревожным, частым сердцебиением. Он замечает где-то на фоне Арса, прячущего нервный смешок в кулак, и Диму, на лице которого проявляется легкое удивление и растерянность. До ушей Матвиенко долетает чуть нервный, но хорошо знакомый хохот Шастуна, тем самым импровизатор пытается перевести произошедшее в шутку. Зал зависает на один миг, растянувшийся в сознании мужчины в вечность, а потом пускается весело гоготать вместе с парнем. Антон сам в шоке от собственной реакции и Сергей это прекрасно видит, ибо банально слишком хорошо знает друга. Любое неочевидное движение, мимолетное изменение в мимике, едва различимое преображение тона в голосе читается, как открытая книга. За эти шесть лет ребята провели чересчур много времени вместе. Комик сгибается, пряча лицо, но не потому что ему так нестерпимо смешно, а потому что он хочет хоть на момент сейчас укрыться от сотни жадных глаз и решить, как вести себя дальше. Плечи Шаста подрагивают из-за хохота, но они вялые и опущенные, что означает подавленное состояние человека. В голове Сережи оглушающе громко и на репите, словно любимая песня, гоняется непозволительно мягкое, нежное и проникновенное: "Да, мой хороший". Так обращаются к горячо любимому чаду или второй половинке, если у той выдался неудачный день и ты пытаешься лаской сгладить неприятные впечатления. Но совершенно точно так не обращаются к коллеге юмористического шоу во время концерта, вне образа и контекста. У Матвиенко перед взором стоит лицо Антона, на котором, как на телевизоре с помощью пульта быстро переключается картинка, так на нем сменялись выражения: от спокойного и уверенного в момент произносимой фразы, до осознания и испуга из-за собственного проеба. Шастун замирает с изумленным взглядом, уставившись на мужчину, и Сергей теряется в зеленом море глаз товарища, в которых разыгрывался целый эмоциональный шторм. Ладонь, по привычке опустившаяся на плечо армянина, странно обожгла даже через ткань футболки. Он и сам зачем-то непроизвольно тянется рукой к другу, но вовремя себя останавливает, хотя сознание утопает в каком-то сладком дурмане из-за непосредственной близости Антона и его бархатного тона, предназначенного Матвиенко. Шаст по необъяснимой причине продолжает наклоняться к импровизатору и кончиком длинной челки почти касается лба Сережи. Цитрусовый аромат шампуня с нотками мяты долетает до ноздрей актера, дразня рецепторы интересным миксом. Он автоматически делает глубокий вдох носом, пропуская запах через весь организм, желая, чтоб тот навечно остался внутри, въелся в кожу. Сергей вываливается из реальности, его уносит мягко и плавно течением в состояние полной прострации, мозг выдает бесконечные ошибки, как поломанный компьютер. Он напрочь забывает, зачем подзывал к себе Шастуна и что хотел спросить. Тот, наконец, выпрямляется, продолжая держаться за плечо товарища, крепко вцепляясь длинными пальцами в твердые мышцы под кожей. Громкий ржач парня раздается прямо над ухом и данный звук действует отрезвляюще, мужчина часто моргает несколько раз, будто пытаясь прогнать пелену, вздрагивает и поднимает взгляд на смущенного Антона. Это видит только Матвиенко. Широкая улыбка, смех и детская непосредственность, присущая Шасту ничего не значат, их сыграть проще простого. Истина же другая, на лице молодого комика застыла тень волнения, челюсти напряглись и хватка на руке неоправданно сильная, расслабленные люди просто из-за шутки не впиваются так в трицепс лучшего друга. Сережа понимает, что пора действовать, иначе пауза чересчур затянется и выбираться из неё будет так же сложно, как самого себя за волосы вытаскивать из болота. Актер объясняет, что забыл часть задания в "следователе" и за этим подозвал коллегу. Шастун реагирует молниеносно, шутливо и привычно для аудитории Импровизации, называя девушек из зрительного зала бухгалтерией, и советует обратиться к ним за помощью. Антон едва заметно кивает Матвиенко головой, будто бы говоря: "все нормально" и во взгляде мелькает призыв к действию вперемешку с принятием. С принятием ситуации, собственной реакции или еще чего-то Сергей понять не смог, но волны исходящие от Шаста в тот момент, заставили образоваться кому в горле, настолько необъяснимая грусть захватила сознание армянина. Хотя, возможно, грусть и тоска принадлежали самому мужчине, ибо он, наконец, в то мгновение открыл для себя неприятную правду. Правду, от которой бежал столько лет и которую столько времени отталкивал куда подальше, не позволяя ей даже на сантиметр протиснуться в его пространство, но она вернулась к импровизатору бумерангом, со всего размаха врезавшись прямо в лоб. Эту шишку, наставленную судьбой, Сергей точно никогда не забудет. Концерт Матвиенко доигрывал на автомате, не особо проявляя активность, выезжая в основном за счет мастерства. Обеспокоенные и непонимающие взгляды Попова, которые как бы вопрошали: "какого хуя?" актер предпочитал игнорировать. Он и сам не знал, какого хуя. Антон избегал прямого взаимодействия и зрительного контакта с Сережей, от чего они оба получали злобные зырканья со стороны Димы, бесившегося, что оставшуюся часть шоу приходится вывозить им на пару с Арсом. Понять праведное негодование друга армянин мог, ибо раздражался сам от себя и от Шаста не меньше. Профессионалы гребанные, не в силах собраться и отработать, как положено. Не раз получалось так, что на выступления гениальная четверка выходила посравшаяся, с температурой под тридцать восемь, с отравлением и банальными проблемами в личной жизни, совершенно без настроения и всегда всё получалось, а сейчас из-за какого-то недоразумения, пусть и неизвестного происхождения, двое бойцов практически вышли из строя. Когда аплодисменты стихли и ребята скрылись за кулисами, Шастун устремился вперед, быстрым шагом направляясь к гримерке, Сережа шел вторым, где-то позади дурниной орал Позов, оповещая, что в команде есть два гандона, чуть не испортивших концерт. Стас и Арсений с задумчивым видом плелись в конце, и меньше всего Матвиенко хотел сейчас заметить на себе пронзительный взгляд голубых глаз друга, пытливо вглядывающихся прямо в душу. Попов не дурак, он понимал, что что-то не так и это не просто обычная недомолвка двух товарищей, о которой трещал Дима, переодеваясь и настаивая, чтобы "дылда" поговорил со своим "коротышкой" и они решили все проблемы, потому что отыгрывать за них комик больше не собирается. Антон и Сережа мрачно молчали, с серьёзным видом складывая в рюкзаки вещи, повернувшись к друг другу спиной и явно не собираясь ничего отвечать Позову. - Оставь, сами разберутся, - спокойно проговорил Стас и положил ладонь на плечо мужчины. Дима закатил глаза и громко фыркнул. - Транспорт ждет, можно выходить, - обратился продюсер уже ко всем, задержав внимание на младшем подопечном. Когда Шастуна что-то выбивало из колеи, расстраивало, он становился похож на маленького, обиженного ребенка, у которого весь мир впадал в немилость. Шеминов это прекрасно знал и потому волновался за оставшиеся концерты, Антон не в духе - это существенное понижение качества шоу. Но сейчас всё выглядело иначе. Парень не матерился под нос, не огрызался, не строил демонстративно недовольные рожи, не просил оставить его в покое, он просто не реагировал. Ни на что. Шаст явно закрылся, рефлексируя о своем. Как и Сережа. Эмоциональный армянин уже сто раз бы послал Позова с его нравоучениями, но импровизатор, словно невидимый барьер поставил, который заслонял его от внешних раздражителей. Стас недовольно цокнул и в сотый раз поинтересовался про себя у мироздания: "за что же ему всё это?". В сумраке трясущейся маршрутки стояла тишина, все настолько устали, что открывали рты исключительно по делу, разговаривая короткими, точными фразами: "убери ноги с прохода", "во сколько завтра подъем?", "Матвиенко, блять, не проспи!". Попов, проплывая мимо на свои уже приватизированные, задние места, бросил в сторону друга короткий, колкий взгляд. Сереже показалось, будто сверкнуло в голубых очах легкое осуждение. Но за что его осуждать? За плохо отработанный концерт? Это не похоже на брюнета. Да к черту! Мужчина не хотел разбираться в завихрениях в голове у Арса, не тот момент, поэтому резко отвернулся, начав копаться в телефоне. Антон так же, по привычке, плюхнулся на родное, одиночное сидение возле окна, которое находилось напротив ряда армянина, что вызвало у Матвиенко тихий, тяжелый вздох. Все уснули довольно быстро с момента отправления, убаюканные неровностями российских дорог и усталостью после выступления. Сергей тоже потихоньку погружался в сладкую дрему, заткнув уши мелодичной, расслабляющей музыкой, будто бы являющейся саундтреком к его сну. Единственное, что мешало окончательно вырубиться - это постоянные шорохи с правого бока. Антон не мог умаститься на своем месте и ерзал на нем, словно в жопу ужаленный. Дутая, огромная куртка комика раздражающе шуршала, как мусорный пакет и этот звук пробивался даже сквозь наушники. Желание покрыть парня матом, чтобы тот угомонился было велико, но Сергей не хотел обращать на себя внимание Шаста, не хотел пересекаться с ним глазами и видеть в мягком полумраке салона насыщенный, темный, изумрудный оттенок, мерцающий так заманчиво. Не хотел слышать его глубокий, чуть хриплый шепот в ответ, а то, что импровизатор ответил бы, Матвиенко не сомневался. В голове снова начала крутиться эта роковая фраза: "мой хороший", Сережа до мельчайшей интонации помнил, как она была произнесена, от чего по рукам пробежали мурашки. Ужасно, просто ужасно. Мужчина чуть прибавил громкость у музыки, повел плечами, устраиваясь поудобнее, опустив подбородок на грудь и предприняв новую попытку заснуть. В висках неприятно пульсировало, под веками флэшбеками летала кучерявая челка, комик сильно зажмурился и понял, что шорохи стихли. В воздухе повисло странное напряжение, оно плотной, невидимой массой обволакивало сознание, заставляя ощущать себя очень неуютно. Сергей знал это чувство. Оно появляется, когда на тебя исподтишка кто-то смотрит. И Матвиенко точно знал кто. В груди неприятными, тяжелыми ударами ухало сердце и сохранять невозмутимый вид с каждой секундой становилось все сложнее. Армянин заерзал на сидении, поменял несколько поз, промотал пару песен вперед, но с досадой констатировал, что сон пропал совсем. Хотелось засветить за это Шастуну прямо меж его прекрасных глаз, но импровизатор лишь нашел имя друга в мессенджере и написал едкое замечание: "Ты дыру во мне прожжешь. Прекрати пялиться". Ответ пришел почти мгновенно: "Не могу уснуть. Надо обсудить то, что произошло". Сережа почти рычит от бессилия, но вовремя спохватывается, опасаясь разбудить остальных, и отсылает короткое: "Не сегодня". Демонстративно блокирует телефон, складывает руки на груди, показывая, что все-таки собирается поспать. Матвиенко всем своим повернутым затылком ощущает импульсы разочарования, исходившие от Антона, но объяснять в переписке, как малолетняя девочка, почему он поплыл во время важного мероприятия идея так себе. Сергей хотел бы вообще забыть этот момент и никогда не ворошить, но интуиция противно попискивала о том, что отделаться так просто не получится. Дальше были ожидание ночного рейса и сам перелет, который прошел в полубессознательном состоянии, потому что вся их команда с удовольствием пользовалась любым случаем, чтобы прикорнуть. Матвиенко даже не дернулся и из-за разбитости от переутомления не испытал неловкости, когда Шаст уложил голову ему на плечо, мило засопев в неудобном кресле аэропорта. Еще забавнее данная картина выглядела со стороны, потому что Антону для этого маневра пришлось согнуться в три погибели. Сережа только успел подумать, что вот они и приехали на станцию под названием "пиздец", ибо ранее он бы даже не обратил внимания на подобное поведение друга, потому что такое было в порядке вещей, а сейчас радуется, что неловкости не испытал. Напротив них с мудрым, как у совы из мультика видом восседал Арс, он по-доброму, всепонимающе ухмыльнулся, оглядев эту парочку, и снова вовлекся в короткий диалог с Димой. Плелась команда юмористического шоу по прилету до своих номеров, как зомби, медленно, с еле приоткрытыми веками, что-то кряхтя себе под нос. Как только за Матвиенко захлопнулась дверь, он быстрым движением скинул кроссовки, отбросил куда-то в сторону чемодан, за ним же на пол полетела куртка и мужчина рухнул в мягкое лоно двухместной кровати физиономией вниз. Раздеваться было жутко лень, даже рукой двинуть казалось непосильной задачей. Сережа так и лежал, балансируя между явью и сном, периодически думая, что неплохо было бы принять душ или хотя бы положение поудобнее, но уговорить себя пошевелиться никак не получалось. Он бы так и уснул, если бы не раздался глухой стук. Мужчина даже не сразу сообразил, что за звук и откуда, сознание не хотело возвращаться из пограничного состояния и воспринимать реальный мир в полной мере. Стучать не переставали и спустя минуту до импровизатора дошло, что барабанят в дверь. Медленно собрав себя по кусочкам и вновь трансформировавшись в человека, Сергей поднялся с кровати, желая убивать. Он был уверен, что это Шеминов рвется лично ему напомнить поставить будильник на нужное время, дабы всем не пришлось ждать комика в холле отеля, как обычно. В затылке противно пульсировало, веки будто весили тонну, держать их открытыми получалось только благодаря невероятной силе воли, в груди нехорошим жаром нарастало раздражение. Одним резким движением Матвиенко распахивает дверь и на секунду задыхается от удивления, потому что на пороге стоял не тот, кого актер ожидал увидеть. С яркими синяками под глазами, похожими больше на фингалы, с осунувшимся лицом, Шастун выжимает из себя короткую, еле заметную улыбку вместо приветствия. Да, ночной перелет не пощадил никого из них. Чего этому кудрявому недоразумению не спится? Под ребрами у Сережи волнительно кольнуло, хотелось загробастать парня в охапку, уложить в постель, накрыть одеялом, чтобы тот, наконец, отдыхал, а не в чужие номера ломился. С другой стороны, мужчина нестерпимо желал, чтобы друг поскорее свалил, ибо ноги уже дрожали от бессилия. - Нам надо поговорить, - с нажимом, тихо произносит Антон. Сергей еле сдерживается, чтобы не пиздануть товарища со всей дури. Да о чем им говорить? Армянин смотрит на импровизатора и видит того худого, несуразного мальчишку, каким он встретил его впервые. Угловатый, застенчивый, до щеми в груди какой-то светлый, яркий и теплый, как летние, утренние лучи, что сияют во всю мощь, но пока мягко, без полуденной духоты. Шаст таким был во всем. Иногда от него рябило в глазах и он, словно это чувствовал, и тут же превращался в спокойный, безупречно прекрасный, манящий пастельными оттенками рассвет, ласкающий взор и дарящий умиротворение. Сережа относился к нему с самого начала, как к младшему брату, Шастуна действительно хотелось защищать, помогать, подсказывать, особенному тому Шастуну, только оторвавшемуся от маминого дома, жутко неуверенному и местами потерянному. А потом где-то через пару лет что-то переломилось, не менялось плавно, не переросло из одного в другое логически и предсказуемо, нет, просто сломалось и больше не могло срастись внутри у Матвиенко. Антон начал мужать, крепче стоять на ногах, чувствовать себя увереннее, расслабленнее и преображаться на глазах. Внезапно фанатки стали плыть от него не меньше, чем от Арсения, и вот уже не один Попов первый красавец на деревне, что вызывало у Сережи ехидное удовлетворение внутри, нарциссизм Арса иногда жутко бесил. А вот за Шаста было радостно. А еще до страшного удивительно, что расцвет трансформации друга Сергей воспринял, как его персональная поклонница. Мужчина восхищался молодым импровизатором от кончиков отрастающих волос до невероятной трудоспособности и остроты ума, который тот прокачал не хило. И даже особо не отрицал данного факта, если армянина спрашивали о коллеге. Он долго уговаривал себя, что эти реакции просто гордость за младшего товарища, который менялся на глазах и не без помощи самого Матвиенко. Но в какой-то момент Сережа просто обнаруживает, что не может отвести взгляда от Антона, наклоняющегося к нему слишком близко в сценке, что от случайных или осознанных касаний по позвоночнику стадами бегали мурашки, а в районе желудка происходила настоящая война. И Шастун ему совсем не помогал, постоянно ища общения с актером или зрительного контакта, неосознанно опуская ладони на плечи друга, трогая руки, хватая за запястья, приобнимая, зачем-то смягчая тон, обращаясь к мужчине. Парень ходил за Сергеем хвостиком на гастролях, записывая только вдвоем приветствие новому в их списке городу, сделав данную фишку традицией на то время, старался сидеть всегда рядом, неважно в самолете или в гримерке. Они дурачились, как дети, сражаясь всякими подручными средствами, какими-то резинками, ремнями, пели идиотские песенки и ржали над такими тупыми шутками, что стыдно признаться. Матвиенко тонул и даже не замечал, что захлебывается, потому что идти на дно моря нежно-зеленного оттенка, которое отражалось в глазах Антона казалось чем-то приятным. Неприятно стало, когда гастроли кончились и видеться приходилось гораздо реже. Каждый занимался личными проектами и делами, а у Сережи в душе образовалась страшная дыра. Он скучал каждую минуту. Мужчина так привык видеть повсюду солнечную, широкую улыбку Шаста, постоянно чувствовать длинные пальцы в кольцах на своих плечах, смотреть с ним в бесконечных переездах очередной популярный сериал, деля наушники и облокачиваясь друг о друга, что из-за нехватки всех этих моментов хотелось выть от тоски. Вот тогда то импровизатор и осознал, что попал в хитроумную, многовековую ловушку. Анализировать было страшно, признаваться самому себе в собственной голове в случившемся было еще страшнее, поэтому Сергей просто решил воспользоваться гениальной функцией человеческой психики- отрицать травмирующие моменты, сделать вид, будто ничего и не происходило. Задумываться над изменившимся поведением Шастуна комик не собирался в принципе, он и себя то понять не мог, не то что другого человека. Казалось, легче взять эту мешанину из чувств и волнующих воспоминаний, собрать в одну кучу и забетонировать, загородив таким образом проход в мысли, что армянин и сделал. По началу получалось не очень, сквозь пробрешины в выстроенной стене просачивались эмоции и Сережа снова начинал тонуть. Близость Антона, общение с ним превращали взрослого, опытного, характерного мужчину в слабовольного подростка, первый раз втрескавшегося по самые уши. Матвиенко злился на себя, на Шаста, иногда срываясь на друге, но тот ни разу не обиделся, принимая скверное поведение импровизатора, как само собой разумеющееся. В такие мгновения армянин задумывался: а не говно ли он, как человек, если парня не коробила его резкость? Привык? Поэтому к гамме разнообразных, разрывающих изнутри эмоций примешивалось еще и чувство вины. Сергей боролся долго и упорно, раз за разом замазывая дыры в несчастной перегородке, срываясь, как наркоман, желая закинуться дозой, но продолжал сражаться с внутренними демонами. Спустя несколько месяцев комик заметил, что упорство дало плоды, реакции, мысли начали лучше контролироваться и это было ожидаемо. Когда очень сильно, до одурения, до черных точек перед глазами что-то отрицаешь, мозг со скрипом принимает новую установку. Это не значило, что Сережа перестал поддаваться эмоциям, нет, но жить стало проще. Матвиенко даже решил снова пробовать с кем-то встречаться. Ибо до этого каждый раз, когда прикрывал веки, под ними возникали заразительная, прекрасная улыбка и блестящие, чарующие, зеленые глаза лучшего друга. Осчастливить кого-то другого в таком случае - заранее гиблое дело. В итоге ни с кем так ничего и не срослось, но мужчине хотелось верить, что существование Шастуна где-то неподалеку не имело к данному факту никакого отношения. И все старания пошли прахом, когда не так давно у них произошел новый виток. Почему? А точнее, какого хуя? С хуя ли? И другие вариации этого вопроса не давали покоя, как и не давали никаких ответов. Просто в один прекрасный день, казалось бы, крепкую заслонку в голове у Сергея снесло к чертям и на пороге во всей красе стоял Шастун со своими невероятными кудрями, магнетическим, пробирающим насквозь уверенным взглядом и преобразившимися чертами лица. Он снова возмужал, превратившись в двухметровую, сексуальную катастрофу. Его энергетика, подача, стиль, манера говорить завораживали настолько, что Матвиенко опять обратился в малолетнюю фанатку Антона, которую сдерживал внутри себя из последних сил. Правда, на этот раз всё было иначе. Их вновь окрепшая связь заставляла касаться намного откровеннее, чувственнее, приближаться, не оставляя пространства между лицами, прижиматься крепче, говорить двусмысленнее, практически заигрывать и флиртовать, в нужный момент уводя всё в шутку или подъеб. Но и ощущалось все теперь намного острее. Каждое прикосновение Шаста, словно оставляло ожог, дыхание рядом, когда он становился вплотную позади било по нервам нещадно, превращая их в оголенные провода, духи парня въедались в ноздри настолько сильно, что Матвиенко еще сутки кроме этого аромата больше ничего не чувствовал. Проявилась жгучая, разъедающая, как серная кислота внутренности, отравляющая существование, ревность. Сергей не знал, почему именно сейчас, почему не тогда. Возможно, он вовремя поставил блок и сохранил душевное равновесие в предыдущие моменты, но в настоящем он даже не пытался. Абсолютно бессмысленная затея. Теперь он так сильно желал Шастуна каждой клеточкой своего тела и души, что лишь простое напоминание о их долгих отношениях с Ирой разрушало хрупкий мир и мнимое спокойствие мужчины в щепки. Сережа находился в настолько нестабильном, расшатанном состоянии, что один вид Антона вызывал болезненные ощущения. Сердце больно ухало в груди, голова раскалывалась от постоянных, угнетающих дум, плюс переутомление от бешенного графика подкидывало дров в костер безумия. Иногда казалось, что даже моргать больно. Периодически доводя себя бессонными ночами до морального истощения, пытаясь найти выход из положения, Матвиенко тупо избегал комика на следующий день, вздрагивая всем телом от его неожиданных касаний. В эти мгновения Сергей ловил на себе удивленный, преображающийся в извиняющийся взгляд Шаста. Импровизатор был уверен, что тот всё понимает и тоже испытывает к старшему товарищу какие-то эмоции, как и был уверен, что эмоции эти намного слабее его. А теперь это чудо со своими огромными, зелеными блюдцами стоит у Сережи на пороге, испытывая на прочность терпение мужчины, которое звенело тонкой, непрочной струной, держащейся на одном честном слове. Усталость на грани изможденности уже вызывала легкую тошноту, в горле застрял противный ком, глаза раздраженные и сухие, будто под веки песка насыпали, слипались при каждом моргании. Комик ощущал себя стертым и затасканным, как старая, половая тряпка. Их бешенный график съедал команду заживо и в момент, когда нужно отдыхать, потому что уже сегодня очередной концерт, Шастун пришел выяснять отношения, которых и нет? Антон почему-то тяжело дышал носом, будто сначала сгонял на пробежку перед тем, как появится около номера друга, грудная клетка очень заметно двигалась в такт вдохам и выдохам. Кажется, он волновался. Матвиенко поднял взор с туловища актера на его лицо, их взгляды пересеклись. Парень что-то судорожно искал в мимике человека напротив, расширенный, черный зрачок маленькой точкой скакал в глазном яблоке. Сергей чувствовал, как Шаста разбирает неуверенность, страх, сомнения, как наперекор этим эмоциям импровизатор неосознанно корпусом тянется к мужчине и воздух между ними электризуется, становится гуще, плотнее, а сладостное напряжение пробегает по всему телу, словно разряд, рождая под ребрами странную смесь из желания и одновременно отторжения. Они оба это ощущали, играя в гляделки, не моргая, общаясь не словами, а считывая то, что видели в отражении глаз друг друга. Сережа не собирался помогать Антону, развеивать его опасения, идти навстречу или что либо обсуждать, особенно в данный момент. В их состоянии не то что невозможно вести внятный диалог, даже имя свое с трудом вспомнить получится. Да и какой смысл в разговорах? К чему тут можно придти? Матвиенко устал до опизденения, он хотел лишь покоя и забыться сном хотя бы ненадолго, дабы уйти от реальности. Мужчина опускает голову, трет переносицу пальцами и с тихим, глухим звуком просто захлопывает дверь прямо перед лицом Шастуна. - Спокойной ночи, - бесцветным голосом произносит Сергей, прекрасно зная, что друг слышит пожелание через деревянную преграду. Когда двери лифта беззвучно отворились, армянин четко представлял, какую картину увидит, ибо Стас оборвал ему весь телефон. Вялая и помятая после нескольких коротких часов сна команда Импровизации сидела на мягких креслах и пуфиках в холле отеля, ожидая недостающую часть их коллектива, которая не желала дружить с пунктуальностью. Как бы ужасно это не звучало, но Сереже даже чуть-чуть стыдно не было на этот раз. После ночного визита Антона он свалился в постель, не раздеваясь, и отключился прямо так, поперек кровати. Надо ли говорить, что подобный способ спать не самый лучший? Отдохнувшим Матвиенко себя не ощущал даже на один процент. Голова гудела, как пчелиный улей, на темечко невыносимо давило, так что отдавало острой болью в затылок. По лицу будто утюгом прошлись, оно сползло от усталости и недосыпа куда-то вниз, а под глазами образовались новые мешки. Не торопясь, мужчина принял душ, желая хоть ненадолго себя почувствовать человеком под упругими, теплыми струями воды, а не загнанной лошадью, прекрасно понимая, что опоздает. О Шастуне же Сергей мысли отгонял ожесточенно и резко, любое поползновение сознания в сторону друга импровизатор сразу же блокировал. Иначе сборы заняли намного больше времени, потому что комик постоянно бы зависал. Проходя мимо друзей, актер даже не поздоровался, двигаясь напрямик к выходу. Те не очень-то и расстроились, а что-то забурчали себе под нос, хватая в руки рюкзаки, и следуя в том же направлении. Единственный мрачный, недовольный взгляд который армянин успел поймать - это Антона. Тот развалился в огромном кресле с высокой спинкой, широко расставив длинные ноги в своих безразмерных штанах, пряча насупленное, недовольное, не выспавшееся лицо под козырьком кепки, но вскинул голову, когда увидел, ковыляющего рядом комика. О, в этих больших, зеленых блюдцах отражалось столько укора, что Сережа усмехнулся про себя. Матвиенко понимал, что парень не обижается, они никогда не обижались друг на друга, Шаст даже на Диму мог дуться иногда, но не на Серегу. В этот раз ничего не изменилось, потому что помимо укора, мужчина смог заметить привычную нежность, которая давно поселилась во взоре Антона, когда он смотрел на старшего товарища. После немногословного завтрака в кафе ребята отправились на саунд чек. Во время трапезы Поз попытался уже не в первый раз пристыдить друга за бесконечные опоздания, но был послан без лишних слов одним суровым взглядом в пешее эротическое. Стас, отметив нарастающее напряжение, быстро перевел тему на обсуждение концерта, а вот Попова заинтересовало иное. Он бегал глазами от Шастуна к Сереже, понимая, что эти двое уже достаточно давно делят одно настроение, но видимо, до недавнего момента не происходило чего-то существенного, чтобы придать особое значение данному факту. Нет, замечал Арсений много, просто не желал анализировать, ему и своей жизни с её проблемами хватало. К сожалению, наступает время, когда игнорировать некоторые вещи становится невозможно. Кажется, они давно не разговаривали с Матвиенко по душам, надо бы это исправить. На площадке все были заняты своими делами. Ну, почти. Крап и Стас проверяли звук, свет и прочие технические нюансы. Арс долбал Диму и Оксану сторисами и фото для инстаграма. Антон ходил с боку от кулис, разговаривая по телефону, а Сергей просто залипал в удобном, мягком кресле, что ребятам предоставили для выступления, игнорируя окружающую, подготовительную суматоху. Армянин почти погрузился в сладкую, мягкую дрему, когда услышал неприятный скрежет около себя и вздрогнул от неожиданности, возвращаясь в реальность. Потревожил покой импровизатора Шастун. Тот подтянул свое кресло, таща его по старому покрытию сцены вплотную к Сережиному, и с довольной рожей плюхнулся на седушку. Матвиенко смерил кудрявое недоразумение недовольным взглядом и снова прикрыл веки. - Перестань. Мы не можем избегать друг друга, - очень легко, будто рассказывая очередную дурацкую шутку, проговорил Шаст. Мужчину передернуло от сказанных слов, он повел плечами и спокойно, медленно протянул в ответ: - Я не избегаю тебя. Антон шумно вздохнул, чуть склонился головой к другу и тихо, как-то успокаивающе произнес: - Мы оба всё понимаем. Нет смысла притворяться. Но так бывает. Это нормально. Не грызи себя за это. Ничего страшного не произошло. Между нами всё по-прежнему. Шастун говорил короткими, но ёмкими фразами, которые отдавались в груди Матвиенко тревожными вибрациями. Теплое дыхание парня долетало до Сережиной щеки и виска, очень хотелось подставиться под горячие, мягкие губы Шаста, ощутить их бархатное касание, но вместо этого импровизатор взмахнул темными ресницами и посмотрел на молодого комика в упор. В нежной зелени глаз актера отражался свет софитов, висящих над сценой, очи гипнотизирующе переливались в этом сиянии, приобретая более темный, насыщенной оттенок. Во взгляде Антона, обращенного к Сергею выражалось столько тепла, надежды, что тот перестанет его отталкивать, ласковой просьбы прекратить отгораживаться. Армянину хотелось возмущенно орать. Так бывает? Все нормально? Ничего страшного не произошло? Шастун сам то понимал, что несет? Внутри у мужчины будто лавина обрушилась, сминая под собой последние остатки хладнокровия, ломая все принципы и договоренности с самим собой, хотя внешне он выглядел абсолютно невозмутимо. Эта наигранная сдержанность давалась тяжело. Но Матвиенко видел с какой детской непосредственностью актер глядел на друга, искренне желая наладить общение, что просто не мог позволить себе сорваться на Шасте. Совесть потом загрызет. - Все же хорошо? - подтягивая на сдвинутых подлокотниках свою руку вплотную к запястью товарища, аккуратно поглаживая длинным, изящным пальцем манжет чужой, красной толстовки, поинтересовался актер. Антон смотрел исподлобья, заискивающе, забавно надув щеки, как самый настоящий ребенок, просящий конфету у строгого родителя. Сережа опускает голову, качает ею из стороны в сторону и улыбается, признавая поражение. Он не в силах игнорировать Шастуна, сие невозможно чисто физически, как и поставить рамки в их общении, Матвиенко не может холодно относиться к парню, быть просто коллегами. Природное очарование импровизатора обезоруживало, актер каждого пленил по-разному, утягивая в сети своего обаяния, но факт оставался фактом, все плясали вокруг него. Начиная от Стаса, что носился с комиком, как с писанной торбой, до последнего оператора в команде или работника съёмочной группы, старающихся угодить звезде. Непонятно, что являлось тому виной: звонкий, приятный, как перелив колокольчиков смех, солнечная, нежная энергетика, доброжелательность, ослепительная улыбка, может, все вместе. Просто возникало странное желание радовать этого человека, окружать заботой, хотя сам он подобного ни от кого не требовал. Шаст вообще никогда ни от кого ничего не требовал, все всё давали сами. Но, кажется, Сергей попал сильнее остальных. Неожиданно в их тихий, уютный, незаметный для остальных мир вторгаются громкие звуки классической музыки. Импровизаторы одновременно вскидывают головы в направлении, где находилась кабинка со всякими техническими прибамбасами и видят, как Крап и Стас довольно машут ребятам руками сверху. Издалека они казались тенями маленьких, забавных человечков, словно вырезанные из картона. На деле же шла работа и проверялось качество звука. - У меня идея, - вдруг произносит Шастун, повышая тон, чтобы его лучше было слышно. Матвиенко оборачивается на парня и видит хитрющее выражение, застывшее на красивом лице. Кривоватая улыбка, больше похожая на ухмылку, растянула ярко розовые губы, в глубине больших глаз танцевали чертята. Сереже уже не нравилось. Антон берет ладонь друга в свою и мягко тянет того с сидения, заставляя подняться. Мужчина внимательно следит за комиком, пытаясь понять, что он хочет, но со своего места встает. Выработанная годами привычка доверять партнерам по сцене без лишних слов действовала и в жизни. Сережа с опаской глядел на друга, который неотрывно смотрел армянину в глаза и уже лыбился широко и довольно, словно чеширский кот. Они медленно отходят от кресел в сторону, Шастун вдруг резко дергает Сергея на себя и тормозит в паре сантиметров от своей груди, опуская руку товарищу на плечо, становясь с ним в исходную, танцевальную позицию. Матвиенко от неожиданности коротко выдыхает воздух, который внезапно застрял посреди горла и поднимает вопросительный взгляд на Шаста. Антон, как в замедленной съёмке, растягивая секунды во времени, наклоняется к уху Сережи, томно облизывая пухлые губы, и глубоким, чуть хриплым голосом просит: - Хочу, чтобы ты научил меня танцевать вальс. На самом деле, это не звучало, как просьба, он настаивал, даже в какой-то мере давил, делая яркий акцент интонацией на слове "хочу", опаляя горячим дыханием мочку уха и скулу армянина. У Сергея резко закружилась голова, удушливый жар сильной волной прошелся по всему телу, а стадо колких мурашек вихрем пронеслись внизу живота, он прикрыл глаза, дабы хоть как-то отгородиться от подобного безобразия и с трудом проглотил слюну в пересохшем горле. Хотел ли Матвиенко чему-то учить Шастуна? Нет. Имел ли он силу воли или мимолетную мысль отказать ему в этом взбалмошном поступке? Тоже нет. Играл ли с ним Антон сейчас? Конечно. Но не по злому. Парень явно цеплялся за нити, что связывали их, желая снова затянуть концы потуже, сделать несколько узлов разом, чтобы те больше не разорвались, судорожно ища варианты, как это провернуть и потому не гнушался самых странных способов. Видимо, игнор от мужчины оказался для импровизатора болезненным. Сергей сжимает челюсти и мысленно ругает себя. Раз уж решил учить человека, то и себя нужно взять в руки. Комик моментально внутренне собирается, выпрямляет спину, расправляет плечи, кладет ладонь на талию Шастуна, другой ладонью сжимает, обвитые кольцами длинные пальцы парня, четкими движениями поправляя того, показывая, как нужно правильно стоять и держаться. Он уверенно поднимает голову на друга и совершенно спокойно, твердо смотрит ему прямо в глаза, а потом расслабленно, даже как-то покровительственно, как и принято учителю, произносит: - Делай, что я говорю. Теперь можно и поиграть. Антон схватывал быстро. Не смотря на его неуклюжесть и очевидную корявость, обучался актер легко и даже попадал в ритм. Шаст имея обе ноги левые, каким-то чудесным образом умел преображаться и становиться плавным, грациозным и пластичным. Сережа прекрасно знал об этой способности и потому будучи профессионалом подошел к делу серьезно. Никакого флирта или хоть чего-то мало мальски романтичного в данном импровизированном уроке, как планировал парень, и близко не присутствовало. Матвиенко моментально шлепал по бедру ладонью, строго осаживая, если молодой комик начинал не с той ноги или пытался вести в танце. Отдать роль ведущего Антону означало через пару секунд тут же рухнуть на пол, тот путался в своих нижних конечностях, как в самом сложном механизме. Сергей постоянно дергал товарища, заставляя выпрямить спину и вообще держаться ровно, но Шастун все время забывался и горбился, следя за шагами, потому что чувство автоматизма движений не было отработанно. Минут через пятнадцать армянин заметил прогресс, у них получилось покружиться плавно пару раз, от чего Шастун радовался, как ребенок. Парень в победном жесте вскидывал кулаки вверх, подпрыгивая на месте, и его кудряшки забавно пружинили, зависая в воздухе на мгновение. Ликуя от небольшого успеха, он просил: "ещё, ещё, ещё", крепко вцепляясь в руку мужчины, желая улучшить результат. Матвиенко и сам получил свой процент удовольствия, импровизатор обожал танцы всей душой до сих пор, они расслабляли, выветривая из головы всё ненужное, заставляя концентрироваться только на настоящем и самом простом. Это приятное, знакомое ощущение окрыляло, действуя словно обезболивающее для души. Сейчас произошло тоже самое. Сергей учил, рассказывая нюансы, показывая па, следя, чтобы у обучаемого получалось, а все волнения остались за ширмой, которая разделила этот момент на до и после. Когда у друзей вышло провальсировать еще раз, при чем намного дольше и не запнуться, Сережа сжал пальцы на талии Антона сильнее, вцепляясь в мягкую ткань чужого худи, торопливо, со знанием дела прокричал, пытаясь переорать музыку: - Ты молодец. Не останавливайся, пошли по периметру сцены! Шастун моментально повиновался, не выпав из ритма, хотя явно уже собирался останавливаться. Парень слегка напрягся при развороте, но чувствуя, как уверенно его направляет Матвиенко, тут же расслабился, подстраиваясь под шаг ведущего. И вдруг всё далось так легко. Шаст из двухметровой, неповоротливой дылды превратился в довольно сносного танцора. Каждым последующим движением, выступом они изящно рассекали воздух, кружась свободно, играючи, на короткие мгновение пересекаясь взглядами, и Сергей каждый раз умирал, видя в зеленном море истинный восторг от происходящего и восхищение, обращенное в сторону мужчины. Внезапно вокруг них все вспыхнуло на мгновение, будто молния ворвалась в помещение, окрашивая реальность в иные оттенки. Приятный, сиреневый свет прожекторов направили на импровизаторов, две танцующие фигуры тонули в сияющих лучах, которые следовали за каждым их новым шагом. Сережа заметил боковым зрением, что Оксана снимает всё действо на видео с глупой улыбкой на губах, надо будет проследить, чтобы не выложила ничего лишнего. Осветительные приборы слегка били по глазам, хотя само сияние было не ярким, но Крап добавил эффект мигания и это раздражало. Антон, кажется, тоже сбивался из-за данного фактора, крепче хватаясь за плечо товарища, нуждаясь в лучшей опоре. Друзья по инерции буквально пролетели еще круг, от чего в груди у Матвиенко рассеялась приятная щекотка и гордость за друга. А потом Шаст заплелся в собственных ногах и дабы не рухнуть на пол, повис на Сереже, что конечно, не помогло из-за разницы в росте и они пытаясь удержаться за туловища друг друга, смягчая падение, приземлились на старый паркет сцены. Оба распластались на спине в позе звезды, немигающим взглядом пялясь в высоченный потолок концертного зала и тупо хихикали. Разноцветные лучи прожекторов блуждали по сотрясающимся от тихого смеха телам, мимо ходила остальная команда, не обращая внимания на валяющихся дураков. Не смотря на громкую музыку, всё еще льющуюся из колонок, но то уже была не классика, мужчина отлично слышал тяжелое, шумное дыхание Шастуна рядом. Его грудная клетка неспокойно поднималась и опускалась в такт рванным вдохам и выдохам. Непривыкший. Хотя, сам Матвиенко не то, чтобы далеко ушел от товарища. Воздух с тихим свистом проходил через глотку, стопорясь в районе ребер, вызывая желание откашляться. Господи, какой дурак! Зачем он вообще согласился участвовать в этом бреде? Сережа прекрасно понимал, что со стороны их танец не выглядел даже на два с плюсом, но по ощущениям это были все сто баллов. Словно Чемпионат Мира выиграл. Армянин давно не получал такого удовольствия от взаимодействия с партнером, от самого процесса и просто от движения. Ему понравилось учить, хотя, скорее всего, ему понравилось учить именно Шастуна. Но важны ли нюансы, если доза давно забытой эйфории снова пролилась прямо в вены? Какие бы ворчливые, поверхностные мысли не возникали в голове, в глубине души комик был абсолютно счастлив этой маленькой шалости, боязливо признаваясь данному факту. Стрелки часов, висящих в номере, показывали не очень позднее время, всего десять вечера. Но Сережа, не спавший нормально почти двое суток, после концерта и горячего душа ощущал себя, как трясущееся желе на ножках. Организм его особо не слушал, желая оказаться в горизонтальном положении. В принципе, план был именно такой - отдыхать, проспать крепким сном всю ночь. Матвиенко почти улегся в кровать, когда раздался глухой, настойчивых стук. Мужчина хмыкнул, ни капли не удивившись. Какой же Шастун предсказуемый. Он был уверен практически на сто процентов, что парень заявится и потому подсознательно ждал хорошо знакомый звук, постоянно прислушиваясь. Правда, актер осознавал горькую правду. Если бы Шаст не пришел, то Сергей сделал бы это сам. Может, не сегодня, а завтра или послезавтра. Но однажды не выдержал бы и приперся, прекрасно зная, что тот не прогнал бы. Импровизатор быстро натягивает на ходу чистую футболку, выудив её из гастрольного рюкзака и оттуда же шорты, в которых иногда спал, шлепая босыми ногами до двери. Открывая, первое, что видит армянин - влажную, очевидно расчесанную лишь пальцами челку, локоны еще не начали завиваться в кольца, подкручиваясь лишь на концах, щеки парня окрасились приятным румянцем, видимо, он тоже только недавно принял душ. Матвиенко, глядя на Антона, вспомнил, что плохо подсушил собственные волосы, завязав их в слабый хвостик, но уже какая разница. - Ты ужасный человек. К тебе невозможно заявиться с предложением выпить, обычно это резко сближает людей, - спокойно, чуть растягивая слова, проговорил Шаст, облокачиваясь плечом о дверной косяк. Сережа смерил его скептическим взглядом, вопросительно приподнимая черную бровь. - Поэтому я принес твое любимое мороженое, - подытоживает комик и вынимает из-за спины небольшое ведерко, показывая его другу. Армянин поднимает взор, все еще недоверчиво всматриваясь в лицо актера. Шастун выглядел абсолютно умиротворенным и расслабленным, даже немного замлевшим, словно кот, сожравший целую банку сметаны. Мужчина не понимал подобное поведение товарища его радует или напрягает. Что это могло значить? - Обещаю, никаких лишних разговоров и выяснений, - кривляясь, состроив наигранно серьезное лицо, прикладывая свободную руку к груди, заверяет молодой импровизатор. - Имел бы Библию, поклялся на ней для достоверности... Матвиенко оборачивается спиной к гостю и проходит в глубь номера, показывая тем самым, что парень может зайти. - Я не верю в Бога, ты же знаешь, - кидает через плечо Сергей. Слова тонут в негромком хлопке, закрывающейся двери. Антон уверенно шествует до разобранной кровати, странным, отсутствующим взглядом исследует её и ставит ведерко с фисташковым мороженным рядом на тумбочку. - Ты где его взял? - кивая головой в сторону холодной сладости, складывая руки на груди и облокачиваясь пятой точкой о небольшой столик, стоящий около плазмы, интересуется армянин. - Представляешь, доставка продуктов есть не только в Москве, - изящно взмахнув кистью, иронично отзывается Шаст. Мужчина закатывает глаза, подавляя улыбку, которая норовила расплыться на лице. На самом деле, Сережа был рад находиться сейчас с другом только вдвоем. Он ценил эти особенные мгновения, складывая их в сундук своей памяти, словно драгоценные камни, частенько отрывая заветный ящичек, перебирая алмазы-воспоминания в своей голове, наслаждаясь их манящим блеском. - Я, кстати, не знал, что нам необходимы какие-то посредники в виде еды или выпивки, или чего-то еще, чтобы стать ближе, - не желая зарываться в своих мыслях, Сергей подкалывает Антона, ехидно, демонстративно ухмыляясь. Шастун недовольно поджимает губы и вяло поясняет, прекрасно зная, что Матвиенко выебывается: - Это предлог,- указывает на ведерко длинным пальцем. Только в этот момент комик замечает, что на друге отсутствуют привычные цацки: ни колец, ни цепей, ни браслетов. Видимо, решил не надевать после душа. Без любимых украшений парень всегда казался таким...беззащитным? Трогательным, уязвимым, словно побрякушки являлись для Шаста броней, что придавала уверенности и решимости, он практически не показывался на публике не наряженным, но вот перед близкими спокойно представал, не одевая свои талисманы. - Ладно, выбирай, что будем смотреть, я пока хвост нормально завяжу... Пол ночи двое взрослых, состоявшихся мужчин смотрели "Друзей", лежа поперек кровати на животе и поедали мороженное одной ложкой из посудины, поставленой между ними прямо на чистые простыни. Почему использовался только один столовый прибор Матвиенко так и не понял, ведь он воткнул в холодное лакомство две штуки. Да и сказать, что они действительно смотрели сериал было бы преувеличением, ситком выполнял функцию развлекательного фона, который точно не будет напрягать и без того распухшие от усталости мозги. Сюжет всегда простой, шутки смешные, герои живые, в любой момент можно отвлечься от незамысловатой беседы и понять, о чем идет речь, посмеяться и снова увлечься новым диалогом. В принципе, именно по этой причине Шаст выбрал данное шоу, одно из его любимых, оно не загрузит и создаст теплую, ламповую атмосферу. Если обоих спросить, о чем друзья столько болтали, ни один не ответит. Дело вообще было не в темах беседы, а в ощущениях. Антон пришел, дабы убедиться, что то чувство комфорта, которое он испытывал только рядом с Сережей никуда не делось. Настолько расслабленно и хорошо Шастуну бывает лишь дома в Воронеже. Ритм жизни с каждым годом становился только бешенее, ответственность увеличивалась, измотанность накапливалась, а сюрреалистичность происходящего сжирала полностью. Парень до сих пор не верил, что всё это его реальность, возможно, потому что представлял себе её иначе. Всё представлял иначе: и успех, и поклонников, и личную жизнь. Импровизатору очень бы хотелось сказать, что ту же сладкую истому, разливающуюся в груди и душевный покой он чувствует, находясь около своей девушки, но какой смысл врать самому себе? Матвиенко - единственный человек, присутствие которого помогает Антону разжиматься внутренне, парень, словно позволяет отпустить тугую пружину потрепанных нервов, зная, что Сергей всегда придет на выручку, как на сцене, так и в жизни. Армянин же просто ловил волшебные мгновения, любуясь, как в колдовски прекрасных глазах напротив мелькали разноцветные блики, отбрасываемые работающим экраном телефона. Он будто загипнотизированный рассматривал, в какие невероятно красивые кольца завернулись высохшие локоны товарища, Антон мило морщился, если челка лезла в глаза, привычным жестом, убирая её в бок. Шастун выглядел инопланетно прекрасным, не существовало земных слов, чтобы описать красоту парня, а иных Сергей не знал, поэтому залипал на ярко розовые, слега обветренные губы, бледную, бархатную кожу и тонкие, изящные запястья, которые хотелось расцеловать. В один из таких моментов Шаст замечает очередное зависание Матвиенко, правый уголок его рта трогает легкая улыбка, он чуть подается вперед и ласково, словно кот трется кончиком носа о бородатую скулу импровизатора. У Сережи перехватывает дыхание, а сердце пропускает удар и замирает, мужчина прикрывает глаза, заставляя себя из последних сил не сорваться. Комик старается не думать, насколько волшебными, сладкими, мягкими и податливыми могут оказаться губы Антона, если он сейчас резко развернется и прильнет к ним. Старается не представлять, какая гладкая, нежная кожа у того под футболкой в районе поясницы и как чудесно умеет Шастун стонать, если потянуться и прикусить мочку его уха. Мужчина отмахивается от всех этих волнующих картин в своей голове и запускает пальцы в шелковистую шевелюру друга на затылке, целомудренно поглаживая, словно успокаивая. Парень отстраняется, оставляя между их лицами расстояние в пару миллиметров, опаляя чужой подбородок горячим дыханием, которое явно участилось. Вдохи и выдохи переплетаются, секунды тянутся, как кленовый сироп, медленно, тягуче, сердцебиение оглушающе долбит в ушах. Сережа замечает в уголке рта Антона маленькое, засохшее пятнышко от мороженого, не в силах отвести взор от забавного недоразумения, он машинально тянется, стирая капельку большим пальцем. Шаст хмурится, непонимающе рассматривает, что убрал с его лица товарищ, хмыкает и поднимает на армянина взгляд полный радости. Матвиенко понятия не имеет, что так осчастливило комика, но решает, что пора закругляться с посиделками, иначе кончится это плохо. Точнее сначала хорошо, но потом, все таки, плохо. А такой расклад актера мало устраивал. Он быстро облизывает сладкое пятно с пальца, приподнимается на локтях и твердо произносит: - Пора спать. Выйдя из ванны после умывания и чистки зубов, Сергей планировал увидеть иную картину - свою пустую кровать. Но то ли Шастун не понял намек, то ли его внезапно покинули силы, но импровизатор тупо уснул поперек постели. Очаровательно подложив ладонь под щеку с трехдневной щетиной, слегка надув и приоткрыв губы, подтянув колени к груди, Антон мило сопел. Светлые ресницы отбрасывали мягкие тени прямо на яркие круги под глазами и у Матвиенко заныло в районе сердца. Совесть не позволила потревожить сон друга, особенно зная, как они все в последнее время выматываются и недосыпают. Переложить Шаста удобнее и не разбудить при этом тоже не вышло бы. Поэтому Сережа берет одну подушку и аккуратно подкладывает её парню под голову, другую кидает рядом, вытаскивает из шкафа номера запасной плед и накрывает им себя и товарища, потому что нормальное одело вытащить из под двухметровой туши - миссия импосибл. Да, мужчина мог бы аккуратно достать из кармана Шастуна ключи от его номера и спокойно выспаться там, но очень не хотелось оставлять Антона одного и оставаться одному тоже не хотелось. От молодого комика исходило успокаивающее, расслабляющее тепло, размеренное дыхание спящего человека действовало на Сергея, как снотворное и через пару минут он плавно провалился в мир Морфея. Проснулся Матвиенко из-за того что шея нещадно затекла и ныла, импровизатор открыл глаза, несколько секунд заняло на то, чтобы просто проморгаться и увидеть перед собой не размытую кашу, а знакомые очертания номера. Потом армянин попытался приподнять голову, но позвонки прострелила острая боль и пришлось лечь обратно. Он медленно повернулся на бок и понял, что спал на остром локте Шаста, который каким-то ебанутым образом оказался на его подушке. Тот сладко дрых в позе сломанной куклы, волосы всклокоченные стояли дыбом, лицо помятое, спасибо, что хоть слюна не течет. У фанаток бы случился культурной шок, если б они узрели своего кумира в таком виде. Когда в сонной тишине помещения раздается яростный, громкий стук, Сережа подлетает на месте, забыв о боли в шее. Следом за ним подрывается Антон, уставившись в пространство перед собой, пытаясь проснуться в жестокую реальность, где вместо "доброго утра" и чашечки кофе будят хорошим испугом в постель. Он оборачивается на армянина, окидывает его изумленным взглядом, потом кровать под собой, кривит лицо и протяжно стонет: - Бляяять, я что заснул у тебя? Произнести ответ мужчине не удается, потому что вновь слышится бешеный долбеж, к которому присоединяется зычный голос Арса: - Матвиенко, ебанный рот! Стас рвет и мечет! Ты ни трубку не берешь, не открываешь и Шаст, кажется, от тебя заразился, тоже никак встать не может! Шеминов вас с говном сожрет, если вы не проснетесь сейчас же! Сергей бьет себя ладонью по лбу, вспоминая, что никто из них не поставил будильник, а у команды с утра вылет в другой город. Видимо, парень осознает тоже самое и одним резким скачком спрыгивает с кровати, запутывается длинной конечностью в пледе и с тихим стуком приземляется на пол, после чего слышатся бесконечные маты сквозь зубы. - Матвиенко! - истерично раздается по ту сторону номера. - Да иду! - орет в ответ армянин, закатывает глаза и устало вздыхает. Комик быстро помогает подняться Антону и они оба оказываются у порога за считанные секунды. Шастун так резко распахивает дверь, что Попов из-за неожиданности отшатывается назад и шокировано вылупливается на товарища, потом переводит взгляд за плечо импровизатора, замечает друга и глаза брюнета становятся еще шире. У Арсения на физиономии застыло такое ахуевшее выражение, что только на камеру снимать, а потом пересматривать и ржать, жаль сама ситуация не очень веселая, не до съёмок и приколов. - Какого х... Он не успевает договорить, потому что Шаст боком торопливо просачивается мимо него, бросая на ходу: - Всё потом, - при этом кидает на армянина пронзительный, но плохо читаемый взгляд. - У вас десять минут на сборы, иначе мы опоздаем, - громко, чуть заторможено, находясь под впечатлением, тянет мужчина в спину уходящему. Когда дверь соседнего номера, принадлежавшего Антону захлопывается, Арс оборачивается на Сережу всё еще с глазами по пять копеек, и взмахнув рукой перед лицом актера, требовательно интересуется: - Какого хуя? - Всё потом, - повторяет Сергей и убегает собираться.