Beyond

Мицуя вздыхает, с беспокойством снова оглядывается, бросает взгляд куда-то в сторону, после ерошит пальцами окрашенные в черный цвет волосы и опускает голову, ложа ее на низкий, дубовый стол. Похороны зачастую проходят в привычной молчаливой обстановке, вбирая традиционные для страны устои и обычаи, но окружаемая тишина порой настолько томно угнетает, удваивая тревожность и тягостно погружая сознание в состоянии апатии, что возвращаться в нормальную, привычную жизнь, кажется теперь трудным или вообще невозможным. Смерть лишь мгновение. Но людям от этого не легче. Ведь, умерев, ты уже не будешь ничего чувствовать и переживать о своем завтрашнем дне, когда-как живые будут сгребать эту боль внутри, оплакивая гибель близкого еще многие годы и, при этом, храня в сердце только хорошие воспоминания. Такаши снова вздыхает, из-под лба коротко бросает взгляд на то, как, напротив сидящий Па-чин, наливает в чашку саке, и не успевает тот поставить обратно керамическую бутылку на стол, как Мицуя хватает чашку и залпом опустошает, на что друг недовольно цокает. Алкоголь не унимает, но хотя бы немного отвлекает… С усопшим они, конечно, были знакомы не настолько близко, как того хотелось бы, но подобные поминки заставляли невольно вспоминать и о других потерях среди близких людей. Отпив рисовый напиток до последней капли, парень с глухим стуком возвращает глиняную, мелкую посуду на дубовую поверхность и расстёгивает несколько передних пуговиц на белой рубашке, почувствовав, как она начинает сильно душить. Гости продолжают прибывать, как можно без постороннего шума, ступая по паркету в своих белых носках, и в традиционном поклоне дают дань уважения почившему, выражая при этом глубокую скорбь его родным и близким. ‒ А с ним все в порядке? ‒ подает голос Аккун, оборачиваясь куда-то через плечо, и Мицуя поворачивает к нему голову, переведя на него свой тяжелый взгляд. ‒ Он сидит, не двигаясь, уже больше полтора часа. Может… Только поднимается он с места, как Чифую усаживает его обратно, ложа руку на его плечо, поверх гладко выглаженного, классического костюма. ‒ Давай пока оставим его… И вправду, иногда стоит дать человеку время принять и смириться с тем, что в прошлое теперь уже не вернуться, и все они остаются в этом знакомом будущем, где многих, так или иначе, не удалось спасти. Казутора также вздыхает, тянет пальцы к глиняной чашке, после снова отдергивает руку, так и не вобрав в себя ни одной капли саке с момента прихода. После поднимает янтарные глаза и, как и остальные, обращает взгляд на Такемичи. Тот, так и не проявив никакого участия в том, что происходит вокруг, продолжает неподвижно сидеть, опёршись спиной на белоснежную стену, вытянув вперед ноги и опустив голову. Он потерял во всем этом какой-либо смысл. В том, что он до сих пор жив, отчего-то может дышать ‒ хотя и не заслуживает ‒ и… двигаться. Но куда? Куда теперь двигаться? Все кончено. Наото мертв. И больше не будет никакого прошлого, ровно, как и шанса изменить темное будущее, в которой близкие люди все также мертвы. Отчаяние, злость, раскаяние… Эмоции оседают, но после снова режущим ветром поднимаются где-то внутри, отчего боль все сильнее и прочнее вгрызается в кровоточащее сердце. И сознание все глубже и быстрее опускается в ту чернильную пустоту, где не видно было ничего и не слышно было даже собственного дыхания. Он слаб. До омерзения никчёмен. Не он должен был обладать способностью заглядывать сквозь завесу времени. Не он должен был стать тем, который станет для кого-то героем. Ха. Герой? Нет. Он не герой и никогда им не был. Он лишь жалкое подобие человека, который так и не смог никого спасти. Но откуда-то спереди, после уже и рядом, он чувствует сладкий запах мяты, что приятным ароматом рассыпается по ноздрям, и успокаивает. И он, наконец, едва заметно дергается, поворачивает тяжелую голову и пустыми глазами смотрит на Майки. Тот вздыхает, запрокидывает голову, макушкой упираясь на стену. Молчит, несколько минут сидит с закрытыми глазами, после открывает, и тоже взгляд свой переводит на Такемичи, который тихо шмыгает. ‒ М-майки… ‒ хныкает тот, поджимает дрожащие губы и томно сглатывает, ‒ п-прошу, прости меня… А Сано ничего и не говорит. Только смотрит ‒ прямо и внимательно. И темный взгляд его лишь усиливает горькое чувство вины. Да, он виноват. Его и только его вина в том, что мать Наото сидит в углу и тихо плачет, мирясь с тем, что пришлось похоронить сначала дочь, теперь и сына. Только его вина, что он больше не сможет вернуть их ей, также, как и родных Майки. ‒ Я… я… я… ‒ Ханагаки снова шмыгает, рукавом костюма проходится по глазам, ‒ я не спас. Я… так и не смог никого сп… ‒ Такемичи, ‒ жестко перебивает его Манджиро, и хмурится, ‒ ты не бог. И ты не можешь решать, кому жить, а кому умереть. ‒ Но… ‒ Как бы ты не старался, прошлое все равно не изменить. Поэтому, ‒ он улыбается, и улыбка его отчего-то кажется неискренней, ‒ просто попробуй жить так, как ты и жил до всего этого.