Beyond

Майки всегда не нравились похороны, по вполне понятным на то причинам. Но кладбище каждый месяц, строго по выходным, в одно и то же время, он посещал, будучи все еще оставаясь любящим братом и верным другом. С мертвыми уже не поговоришь, не посмеешься с ними, как в былые времена, но отчего-то, стоя над их ними могильными плитами, чувствовал он себя на удивление спокойно. И вся та обида, которую копил по отношению к тем, по вине которых, вопреки стараниям защитить, погибли все его близкие, исчезала, словно и призраки, как обычно, маячась рядом и ложа свою невидимую руку на его плечо, успокаивали и шептали, что надо отпустить прошлое и попытаться жить дальше. И он отпустил. Но кому же от этого стало легче? Майки, действительно, крайне упрямый, не импульсивный, но и не злопамятный. Он простит и даже забудет, но густую тьму в своем сердце он все равно оставит, в какой-то момент, слабо представляя до каких невиданных ранее размеров это въевшееся пятно может разрастаться и повлиять на его окружение… Такемичи еще крепче прижимает к груди пышный букет нежно-розовых пионов, собранных и упакованных аккуратно и тонко одной дружелюбной, молоденькой флористкой из цветочного магазина. Крафт-бумажная упаковка слегка шуршит под натиском грубых рук. Пионы ‒ любимые цветы Хины. Мягкие и прекрасные, как и ее длинные волосы. Светлые и невинные, как и ее большие глаза. Она была самой душевной, открытой, чудесной и красивой девушкой на всем белом свете. В ней всегда можно было найти понимание, поддержку и необходимую опору, что в нужные времена могла стать нерушимым блоком, крепкой стеной, на которую можно было уверенно опереться и держаться, когда надежда и вера, казалось бы, окончательно в нем гасли. Только дотронется она своими хрупкими, прохладными пальцами до его шероховатой ладони, и он будет улыбаться, как дурачок, и благодарить ее, хоть десять раз на дню, за то, что она всегда рядом, и своим присутствием привносит в его жизнь безмерную радость. Парень шмыгает, не спеша ступая по ровно наложенным тротуарным плиткам узкой и длинной дороги кладбища. Не успел дойти еще до ее могилы, а уже начинает лить слезы. Не изменился. Все такой же плакса. И Хина на это просто улыбнулась бы своей неземной улыбкой, и нежно приобняла бы, без лишних слов принимая и эту его, весьма некрасивую, сторону. Ханагаки, наконец, останавливается. Несколько минут молча не отводит глаза от мраморной плитки, на которой крупными иероглифами выгравировано было «Хината Тачибана». ‒ Привет, Хина, ‒ замолкает и с трудом сглатывает застрявший в горле ком сожаления. Трепетно разгулявшийся осенний ветер взлохмачивает крупные, темные кудри, захватив с тротуара крупицы пыли и слегка подняв ввысь пожелтевшие, сухие листья. Такемичи немного ёжится, но откидывает с головы капюшон худи и наклоняется, аккуратно ложа букет на могильный мрамор. ‒ Как ты там? ‒ в ответ только ожидаемая тишина, и парень сильнее поджимает дрожащие губы. ‒ Надеюсь, у тебя там все хорошо. Ты счастлива, и, наконец, встретила достойного тебя парня. Умного, смелого и сильного. Главное ‒ не похожего на меня. Того, кто, действительно, сможет тебя защитить и уберечь. Х-хина, ‒ Ханагаки дергает носом и тянет край рукава толстовки до самых кончиков пальцев и вытирает по очереди глаза от непрошеных слез. ‒ Ну вот, я опять плачу… Снова он замолкает еще на несколько минут. Все также продолжает стоять на одном месте, практически не двигаясь. Лишь время от времени тихо шмыгает, и носочком кед задумчиво убирает в сторону, брошенный порывистом ветром к его ногам, пожелтевший лист. Столько всего хочется рассказать. Многими вещами поделиться. Но даже если бы и Хината слышала его, навряд ли стала бы спокойно слушать, да и до конца, историю его после их с Наото кончиной… А ведь рассказ его хоть и будет коротким, но не очень приятным для нее. Будь она здесь рядом, без особых требований объясниться, избила бы его, как раньше, до синяков на лице. Потому что у нее, действительно, крепкая рука. Такемичи слегка улыбается своим воспоминаниям. После вбирает в легкие побольше воздуха и разом выдыхает. Манджиро когда-то ему говорил, что нельзя спасти всех, даже если этого очень сильно хочется. Можно попытаться, но если вдруг не получилось и врата в прошлое навсегда закрылись, тогда постараться жить дальше, что он и делает по сей день. ‒ Знаешь, Хина, многое произошло за эти полтора года, ‒ уверенно начинает, но резко смыкает губы, отводит глаза в сторону, в некоторой степени даже стыдится, потому что испытывает чувство вины и мелко вздрагивает от внезапного холода, что неприятно задевает спину и мелкими мурашками скользит по коже, вбираясь даже сквозь плотно вязанную ткань одежды. Такемичи быстро встряхивает головой, насильно отгоняя идиотскую мысль о призраке, что безмолвно мог наблюдать за ним где-то там среди кустов или деревьев безлюдного кладбища, или за другими могильными плитами. Глупость какая. Не хватало, чтобы у него еще развилась паранойя на фоне его зацикленности на всякие неуместные и неестественные вещи. Сезонный ветер снова мягко задевает и трогает. По пути тихо шелестит и невесомо пробегается по бумажному букету мерно лежащих на скользкой поверхности живых пионов. Парень пару раз вздыхает, таким образом, возвращает себе потерянное спокойствие. Упорядочивает мысли, выбрасывая ненужное и скверное, складывает необходимое в должный порядок, и вновь переключается на те слова, которые и хочет озвучить. Но прежде, чем быть с Хиной предельно честным, Ханагаки тянет руку к шее, оглаживает пальцами тонкую, серебряную цепь и вытаскивает из-под ворота толстовки кулон в виде четырехлистного клевера. Не снимает, и просто сам не замечает, как засматривается на проблескивающее в дневном свете ювелирное укрощение цветом сочной травы. После невольно улыбается. ‒ Твой подарок… он всегда со мной, ‒ говорит он твердо и отцепляет глаза от ожерелья, вновь возвращая взгляд на иероглифую надпись. ‒ Ты не будешь против, если он и дальше побудет у меня? Не знаю, но с ним я чувствую себя более спокойно и даже защищенно. Странно прозвучало, да? ‒ натянуто улыбается и некоторое время растерянно пальцами теребит волосы на макушке, после опускает руку и принимает непривычное для себя серьёзное лицо. ‒ Как я уже и говорил: многое изменилось. Майки, после смерти Доракена, распустил свастонов. Ему тоже понадобилось время, чтобы прийти в себя. Хоть он местами и говорит, что с ним все в порядке, но я ведь вижу, что ему приходится гораздо труднее, чем нам всем. И знаешь… он иногда становится совсем другим человеком… ‒ Ханагаки невольно дергается, мысленно себя упрекает и резко замолкает ‒ кажется, он непроизвольно нарушил обещание себе, никогда не упоминать и говорить об этом, ‒ …но я справлюсь. Я должен справиться, ‒ уверенно настраивает он себя, укрепляя прежнюю свою решимость, после честно признается. ‒ Хина, я всегда буду тебя помнить, и я так же надеюсь, что ты сможешь меня простить. Но Майки… ‒ пусть он и будет последним мудаком, но он скажет, и напоследок тепло улыбнется, ‒ ...я люблю его. Я очень и очень сильно люблю его…

*&*

Такемичи поправляет сбившийся из-за ветра шнурок капюшона, после ёжится, сунув руки в карманы толстовки свободного кроя, минует кладбище, затем и длинную лестницу, по которой также незамысловато скользят осенние листва, тяжелой россыпью отпархивая по бетонным ступенькам. Дальше парень, не спеша, спускается по крутому склону, мелко, но тяжело ступая по асфальтированной дороге. Про себя думает, на мгновение взглянув на облачное небо, что, возможно, пойдет дождь, после двухнедельного отсутствия. Скоро зима, а затем и весна. Время неустанно продолжает двигаться вперед, оставляя незабытое прошлое далеко позади. После Ханагаки внезапно резко останавливается. В сердце снова зарождается знакомое тепло, и он невольно тихо вздыхает, когда видит перед собой Майки. Тот стоит возле обочины автомобильной дороги, возле фонарного столба, который мгновенно заливается тусклым светом, стоило дню только немного опуститься, приближая город к грядущей ночи. Смотрит куда-то в сторону, упираясь поясницей на свой черный байк, и засовывает руку в бумажный пакет, доставая уже последнюю рыбку тайяки. Посетив в первую очередь могилу Шиничиро, затем и Эмму, Доракена и Баджи, Такемичи просит Сано подождать его здесь, пока сам сходит к Хинате, вместе с тем еще и к Наото. Ханагаки двигается, ускоряется, после и вовсе бежит, и прежде, чем Майки кладёт в рот пирожный рыбный хвост с бабовой начинкой и поворачивает голову на приближающиеся шаги, Такемичи кидается к нему. Вжимается сильнее и обвивает руками его за шею. Манджиро немного удивляется, но не отстраняется. Просто принимает привычные объятия, чувствуя телом знакомое тепло и горячее, слегка сбывшееся дыхание у себя на шее, там, где чернильным узором татуирован был дракон. ‒ Долго ждал, да? ‒ шепчет Такемичи, еще крепче смыкая руки, прикрывает глаза и улыбается. ‒ Прости, что заставил ждать… ‒ Закончились, ‒ говорит тот в ответ, и для убедительности встряхивает бумажный пакет, успевший испачкаться маслом пирожных. ‒ Мои тайяки закончились. Купим еще? ‒ Да… «Хина, со мной, действительно, все в порядке. Даже если моя жизнь снова окажется на грани, я не могу отказаться от него. Хочу всегда быть рядом, несмотря ни на что».