Аркан Тринадцать Смерть

Отшельник покинул мир, а может быть, был изгнан из него. Его цель — острая потребность быть вдали от социума наедине с собой. Внешний вид персонажа говорит о том, что данное желание основано на страхах общества. Он является вместилищем фобий, которые представлены в образе разлагающейся рыбы. Отшельник может спрятаться от людей, но ему не убежать от самого себя. И даже будучи в одиночестве, он всё равно выглядит зажатым, с лицом, перекошенным от страхов. Это говорит, что уход в себя — не решение проблемы. Он обладает скрытыми знаниями и может убеждать людей, но это не поможет ему скрыться от себя, хотя он старательно ищет одиночества. Главный страх — страх самого себя.

— Рит, ты вообще слушаешь меня? — раздался голос на русском совсем рядом, а до плеча рыжей дотронулись.       Девушка тряхнула головой и открыла глаза. Ощущение будто каждую кость или орган, что находился в теле её, вырывали, сжимали, измельчали, уничтожали и возвращали на место всё не оставляло. Несмотря на эту ужасную боль, девушка постаралась оглядеться и наконец найти источник шума, а после и понять, где она вообще находится.       Толпа людей, больше похожая на овечье стадо, где каждый стремится перекричать другого. Эти голоса сливались в один шум, отчего голова болела лишь сильнее. Дышать в помещении было трудно, всё же это здание не предназначено для такого огромного потока людей. Девушка сняла куртку, чтобы хоть как-то облегчить эти мучения, и встала ближе к стене, молясь, чтобы её не задавили ещё в коридоре.       Лишь сейчас она поднимает голову на собеседницу, что так упорно щёлкала пальцами перед самым носом Рестарик. Молодая девушка примерно одного возраста с ней и чуть выше Грейс встревоженно улыбнулась, но продолжила свой бессмысленный монолог, как только Рестарик попыталась выдавить улыбку в ответ.       Девушка пыталась понять, что происходит сейчас, что было вчера, раз сейчас она находится… а где она находится? Она огляделась ещё раз, уже намеренно ища хоть какие-то опознавательные знаки. Место казалось до боли знакомым, но всё никак не могла понять она, что это за помещение. Уже в третий раз оглядывает эти зелёные стены и чуть ли не каждого человека.       Останавливает взгляд вновь на собеседнице с русыми волосами. Она знает и её, раз сейчас первая так мило говорит о работе, учёбе и каком-то Андрее. Чувство дежавю не хотело отпускать. «Почему Рита? — вопрос, что не давал покоя больше остальных. — Святая инквизиция, меня не называли так с…» — Какое сегодня число? — Рестарик нервно сглотнула и прохрипела, перебив собеседницу. Та лишь как-то странно покоилась на неё, но ответить всё же соизволила: — С тобой точно в порядке всё? Это всё из-за твоих ночных, да? Я всегда знала, что ничем хорошим такой образ жизни не закончится. Может, я поговорю с Людкой на днях. Хотя куда ей до нас, — девушка отмахнулась, напрочь забывая про вопрос Рестарик. — Я слышала, она с мужем недавно в Геленджик ездила, представляешь? Так вот…       Ситуация начинала выводить из себя. Грейс прокашлялась вновь, обрывая уже надоевшую болтовню, и повторила вопрос. Ей был нужен точный ответ. Сейчас. — Святая инквизиция, просто скажи мне число и год, — чуть ли не кричит Рестарик. — Шестнадцатое декабря девяносто первого, — цыкнула русая и замолчала.       Этого не могло быть. Девушка незаметно ущипнула себя, но не помогло. Долгожданного пробуждения не произошло. Она всё ещё находилась в той же толпе, в тех же тёмно-зелёных стенах, рядом с той же русой девушкой, кажется, Светой. Так и не смогла понять Рестарик, что случилось такого, раз сейчас она стоит здесь. События до упорно ускользали, оставляя место лишь для страха. Ведьма прекрасно помнила, что произошло шестнадцататого декабря с ней. И, видят погибшие от её рук, не хотела она повторения истории этой.       Не обращая внимания ни на кого, Рестарик разворачивается, желая покинуть это место как можно быстрее. Недалеко от них должен быть выход, девушка это помнит. Однако расстояние точное для неё остаётся неизвестным — в тот единственный раз, когда она была здесь, Рестарик было откровенно наплевать на эти жалкие шаги. Никогда не думала ведьма, что ей вообще понадобится это.       Но даже не зная точного расстояния, ей не составило труда понять, что-то не так. Выход уже должен был быть, не мог находиться он настолько далеко. — Рит, ты вообще слушаешь меня? — вновь раздаётся голос подруги, заставивший ведьму обернуться.       Она стояла всё на том же месте. — Твою ж Америку… — шепчет себе под нос Рестарик, понимая, что выбраться из этого кошмара будет ещё той проблемой.       Тяжёлая дверь в конце коридора захлопнулась с жутким грохотом, из-за которого несколько людей, стоящие рядом с подругами, невольно вздрогнули. Грейс напряглась. Она слишком хорошо помнит этот звук. Это чувство. Этих людей.       На какое-то время все разговоры утихли и воцарилась звенящая, давящая на каждого тишина, но позже шум вновь поднялся с новой силой. Никто не понимал, насколько они близки к смерти. Однако она понимала. Как понимала и то, почему на испытании новый вакцины от гриппа нет ни врачей, ни медсестёр. Лишь военные за той самой дверью в конце.       Кто-то, не выдержав напряжения и пугающей неизвестности, ушёл, напрочь забывая об обещанных деньгах. Грейс помнит, как она, переборов себя, решила остаться. Помнит те мысли, что теперь звучали не только голосом отца, но и голосом Карпова. Все внутренние колебания и неуверенность — помехи для достижения цели, не стоящие внимания. Они лишь показывают слабость. Помнит, как жалела об этом решении последующие десятки лет.       Теперь не выдерживал каждый второй. За некоторыми приходили люди в форме и отводили их в кабинет в самом конце длинного коридора, откуда никто ещё и не вернулся. «Там наверняка есть другой выход», — как и тогда подумала Рестарик. Как и тогда ведьма просто фыркнула. Однако сейчас в мыслях этих было больше обречённости. Смиренности. — Уже придумала, на что потратишь деньги? — вдруг осторожно спросила собеседница. Грейс кинула невнятное «не знаю» и попыталась совладать с паникой, медленно считая секунды. Всегда помогало. Подруга же не придала значение такому ответу, решив, что Маргарита, под каким именем она знала Грейс, просто не хочет рассказывать, но сама продолжила: — Я вот уеду отсюда. Опасное время нынче.       Да, опасное. Ведьма хмыкнула. Не уедет. Нет, это была не неуверенность в силах подруги. Отнюдь. Лучше бы она сделала это раньше. После того, как полковник Карпов получит Грейс, поступит приказ расстрелять каждого присутствующего по другую сторону. Рестарик знала, что этот разговор последний, однако была холодна, как и в первый раз.       Когда Света вновь замолчала, Рестарик наконец смогла прислушаться к себе и своим ощущениям. Паршиво. Отчего? Собственный страх и бессилие, что душили её раз за разом. Совершила она достаточно ошибок из-за них. Её всё ещё тревожил вопрос, почему она здесь. Это было невозможно. Было ли всё это сном, а может, сон — происходящее с ней и сержантом. Ведьма не знала. Но, раз убежать не получилось, она попытается исправить события дальнейшие. Будь это сном, Рестарик останется верной себе и сделает, что должно. — Прости меня, Свет, — неожиданно сказала Грейс, посмотрев в глаза собеседницы. — За что? — удивлённая столь внезапным заявлением девушка нервно усмехнулась, задавая вполне логичный вопрос. — Всё точно в порядке, Рит?       Кивок. Усмешка. Маргарита прижимает девушку к себе. Её собеседница опешила, но вскоре тоже обняла Рестарик. Это было неожиданно для неё. Маргарита Соколова всегда была холодна и сдержана. Никогда не позволяла себе лишних эмоций и действий. Всегда Орлова проявляла теплоту в их паре. Иногда ей казалось, что Соколова и вовсе не способна на какие-либо эмоции. Она способна пить, будто живёт последнее мгновение, выкуривать пачку сигарет за считанные часы, но даже тогда оставаться холодной. Всего раз Света видела, как плачет Маргарита. Это был конец августа девяностого года, людей в кафе почти не встретишь, но редкие посетители всё же имелись. Соколова весь день срывалась на всех, а когда один мужчина нагрубил ей — та просто вывалила его заказ на него и ушла курить. Быстро уладивив ситуацию с гостем, Света выбежала к Рите, чтобы разобраться, что произошло, но увидела её в слезах. Девушка так и не объяснила причину, не дала себя обнять или поддержать.       А сейчас она сама прильнула к ней. И как всегда не сказала ничего. Да Орловой и не нужны слова были. За три года общения с подругой она успела понять, когда слова бывают лишними, научилась узнавать, что происходит в душе рыжей. Они стояли так порядка трёх минут и простояли бы того больше, если бы не грубый голос военного, окликнувший ведьму. — Маргарита Соколова?       Рестарик отстранилась, взглянув надменным взглядом в глаза военного. Его имя помнит она, как и множество других. Все они были в списке «навылет». Однако сейчас простое имя не имело значения. Это лишь сон, а в реальности этот человек давно мёртв, так к чему лишние данные? Девушка пытается, по привычке, нанести удар магией, однако попытка выходит не удачной.       Вариант осознанного сна отброшен. Ведьма нащупывает нож в потайном кармане джинс, и новая попытка становится более явной. Рестарик тянется к лезвию, что всегда лежало в самодельном кармане, однако руку успевают перехватить. Не медля, она отпускает лезвие, ловит его второй рукой, делает всего шаг и перерезает горло военному. Рестарик вытирает кровь с лезвия, поднимает голову, однако что-то заставляет её смутиться. Не обращая внимание на напуганную Орлову, Грейс разворачивается и пытается понять, что происходит чуть дальше от них.

***

      Холод. Это было первое, что почувствовал он, прийдя в себя. Жгучий холод, что был уже под кожей. Видимо, прошло слишком много времени, раз бессознательное тело успело настолько замёрзнуть. Не удивительно, ночи в Нью-Йорке были ещё слишком холодными после недавней зимы.       Мужчина поднялся с холодной земли, сразу же начиная оглядываться, чтобы понять, где находится. Один из переулков, коих полно в том же Бруклине. Да и дома слишком похожи на те, что в Бруклине. Через два дома от себя мужчина заметил вывеску цветочного магазина миссис Уокер. Знакомая надпись заставила его усмехнуться — не была миссис Уокер той женщиной, о которой хотелось вспоминать лишний раз. Будучи ещё ребёнком он разбил витрину этого самого магазинчика, из-за чего женщина чуть ли не притащила его к матери, чтобы та отчитала такого сорванца. Конечно, для вида мама и отчитала парнишку, но после…       Мама… воспоминание о ней было таким живым и необычно ярким. Точно это происходило совсем недавно. Барнс оглянулся ещё раз. В квартале отсюда должен быть их дом. Не обращая внимание ни на холод, ни на боль в голове Джеймс стремительно сокращал расстояние всего с одной мыслью: «только бы не ошибся».       Здание одно, второе, третье, поворот. Губ Барнса касается глупая улыбка. Это действительно был их дом. Такой, каким его помнил Джеймс. Не изменилось ни единой детали. — Твои фокусы заходят всё дальше, Грейс, — шепчет он, видя ответственной за то, что происходит сейчас с ним Рестарик.       Ну а как иначе? Ещё недавно мужчина пребывал в Ваканде, участвуя в схватке с инопланетными тварями, а сейчас, очевидно, лежит бессознания всё в той же Ваканде, быть может, с тяжёлыми ранениями, а Рестарик вновь взяла в свои руки контроль над его головой, тем самым отвлекая и себя, и его. Проворачивала она такое уже множество раз, так чем этот особенный?       Тем, что она не была в Ваканде.       Барнс тряхнул головой, точно пытался отгородиться от других мыслей. Всё, что происходит сейчас — происходит по воле Грейс, не более. Очередной способ сбежать от реальности туда, где нет никаких проблем. Что быть может местом лучшим, нежели родительский дом? Только родителей уже давно нет в живых, как и сестры. Да и того, кем Джеймс был раньше, тоже нет. И нахождение в доме этом, пустом доме, лишь напомнит об этой потере вновь.       Ключ от дома, как было всегда, лежал под одним из горшков с цветами. Мужчина ухмыльнулся, взяв ключ и провернув его ровно один раз. Странные звуки. В помещении кто-то был. По привычке Барнс тянется за оружием, однако не находит его. Что ж, так и быть. К тому же, он был уверен, оружие и не понадобится. Шаги. Принадлежат они совершенно точно не мужчине. Даже не молодой девушке.       Ещё один поворот ключа, и Барнс открывает чёртову дверь, почти сразу сталкиваясь с полными тревоги голубыми глазами. Не теряя и секунды, женщина притягивает его к себе и заключает в объятия. Джеймс чувствует, как дрожат её руки, слышит сбитое дыхание, но сам так и не осмеливается повторить действия женщины. Тогда та отстраняется, чтобы взглянуть в его глаза вновь и взять в свои ладони его лицо. — Ох, милый, я так переживала за тебя, — шепчет женщина, большим пальцем ласково проводя по его щеке, сама всё ещё пытаясь сдержать слёзы.       Барнс недоверчиво следит за её движениями, а после обнимает, укладывая голову на плечо, и тихо шепчет лишь одно слово: — Мама…       Ушла из жизни брата и сестры она слишком рано. Джеймсу едва семнадцать исполнилось, Ребекке — девять. А сейчас живая, стоит рядом. Если это и было вмешательство Рестарик в мысли Барнса, то даже предположить не мог мужчина, для чего выбрала она именно это воспоминание. Именно этих людей.       Впрочем, мысли эти не столь долго терзали Барнса. Вскоре их все затмило едва ощутимое прикосновение к его ноге. Маленькая девочка с длинными каштановыми волосами обнимала ногу Баки, ведь выше просто не доставала. Мужчина мгновенно напрягся, опустил голову и сразу же мягко улыбнулся, положив на голову девочки свою ладонь. — Ребекка, ты должна уже давно спать, — слишком устало произнесла Уинниферд и вынуждено отстранилась от сына. — Я не хочу спать без Баки! — тихо ответила девочка, сильнее обнимая ногу брата.       В прошлый раз Джеймс вернулся лишь под утро, хоть и понимал, что ни мама, ни сестра не смогут спокойно спать, зная, что он не дома. Не зная, вернётся ли он вообще домой. Барнс и сам не знал этого. В тот раз, ещё в начале тридцатых, они поссорились с матерью, и наговорил он ей слишком много всего. Осознал правда лишь утром следующего дня, а извиниться сил так и не хватило. — Позволь, — Барнс прикоснулся к предплечью Уинниферд, отвлекая от разговора с Ребеккой и обращая внимание на себя, — я уложу её.       Женщина чуть опешила, однако маленькой мисс Барнс эта идея пришлась по душе, и она радостно захлопала в ладоши. Джеймс аккуратно перехватил руку сестры, освобождая её от руки матери, и, кинув что-то похожее на «из-за меня же не спала она», направился с Ребеккой в комнату.       Девочка сразу же легла в кровать, смотря на брата полными любви и благодарности глазами. Джеймс лишь хмыкнул. Маленькая манипуляторша всегда знала, что сделать нужно, чтобы именно брат укладывал её, а не мама. Нет, конечно, она любила Уинниферд, но с Джеймсом всё было несколько иначе. Бекке хотелось проводить время с ним, быть похожей на брата, что буквально заменил ей отца.       Будто у Джеймса выбор был.       Отец — слишком неоднозначная фигура для Барнса. Джеймс помнит, как в детстве они играли, отец чему-то учил его и всё было как у всех обычных семей. До появления Ребекки. На седьмой день после её рождения он ушёл от них, объяснив это тем, что родилась девочка. И после случая этого, Барнс, казалось бы, должен был возненавидеть сестру. Однако он не хотел опускаться столь низко, как сделал это глава их семейства.       Когда ты — мальчик-подросток, желания уходить, когда игра во дворе лишь началась, потому что маме нужно идти на ночную смену, сразу со школы возвращаться домой или, что того хуже, брать сестру с собой погулять — невыносимо сложно. И Джеймс, в силу возраста и характера, часто высказывался об этом Уинниферд. Однако что могла сделать одинокая женщина, воспитывающая двух детей во времена великой депрессии?       Да и в тот раз совершенно дурацкая ссора произошла из-за отца. Вернее от его отсутствия в жизни брата и сестры Барнс. Мальчику хотелось проводить время со вторым родителем, но тот чувства его не разделял. Уинниферд, как бы того не хотела, понимала, что не может дать всего, что дал бы сыну её муж. Уже бывший. Однако женщина старалась делать всё возможное, отдавала себя детям, а в ответ…       «Лучше бы я остался с отцом».       Точно приговор. А после Джеймс и правда ушёл и, чёрт бы знал, где ей искать мальчика. К этому добавились и переживания Ребекки. Миссис Барнс вернулась домой почти два часа назад. Без Баки. К переживающей Ребекке. Первым, что сделала она, — выпила успокоительное. Сейчас она уложит спать дочку, а дальше… Нужно было решить, что же ей делать дальше.       В этот раз Барнс появился на пороге дома раньше, сам того не зная. И как же счастлива была Уинниферд, видя, что с сыном всё в порядке. И ни слова о ссоре.       Барнс вышел на кухню, где всё ещё сидела его мать. Подошёл к столу, там уже стояли две чашки с чаем, который у Уинниферд получался особенно вкусным, и сел напротив женщины, всё ещё не веря, что она здесь. Что ж, эти чувства были схожи. Потому и начали они одновременно. — Прости…       Два непонимающих взгляда, а за ними — лёгкая улыбка. Уинниферд аккуратно берёт руки сына в свои, словно боясь, что он вновь сорвётся и уйдёт. Джеймс отдёргивает левую руку. Даже если это очередной сон или галлюцинация, он не хочет, чтобы его мать видела то, что с ним сотворили. В кого его превратили. Однако она точно и не замечает, что с сыном что-то не так. — Милый, я знаю, что не могу дать тебе того, что сделал бы отец. Если хочешь, могу попробовать связаться с ним, попросить проводить больше времени с тобой… — Прекрати, — бросает он слишком грубо, нежели прозвучать это должно было, и Барнс тут же исправляется. — Не стоит унижаться перед человеком, которому наплевать на всех нас.       Быть может, для пятнадцатилетнего мальчика, котором его знала Уинниферд, эти слова были слишком неожиданны. Однако не для того, кем Барнс является сейчас. Быть может, когда он был ребёнком, ему и правда хотелось больше внимания отца, да и остаться с ним, а не с мамой и сестрой, казалось куда лучшей идеей. Однако спустя столько лет, за которые мужчина буквально узнал себя и всё своё прошлое заново, он может смело заявлять то, что услышала от него мать. Если бы этот человек захотел появиться в жизни Джеймса — появился бы. И плевать на Ребекку. Она стала лишь предлогом для ухода отца. — Ты прав, — спустя минуту тишины отвечает миссис Барнс, явно удивлённая словами сына. Женщина мягко улыбается, радуясь тому, что Джеймс, на которого она всегда могла положиться, не только не осуждает её, но и поддерживает.       Уинниферд подходит к Баки, вновь кладёт ладони на его лицо, прижимает голову сына к себе и целует в макушку. Она ласково перебирает его волосы, кажется, даже не обращая внимания на то, что они куда длиннее, чем были ранее. Однако какая же это мелочь, по сравнению с тем, насколько хорошо от этого жеста становится. Так хорошо и чертовски тепло. Лишь с одним человеком Барнс испытывал нечто похожее. И этого же человека винил сейчас в том, что находится здесь.       Об этом думать не хотелось. Ему хотелось лишь чувствовать прикосновение рук матери, слышать её голос и не думать ни о каких проблемах, что ждали его за пределами этого дома. — Я и не заметила, как ты вырос, — продолжила шептать Уинниферд, не отпуская сына из своих объятий.       Если бы и тогда всё было настолько просто.       Джеймс усмехается. Не заметила, потому что последние девяносто лет и не присутствовала в его жизни. Это не её вина, отнюдь. Просто жизнь распорядилась именно так, а не иначе. Значит, тому, кто наблюдает за всем дерьмом в жизни Барнса действительно забавно с этого.       Впервые он не хочет разрывать объятия с матерью. Когда-то он стыдился этого. Сейчас нет. Сейчас он искренне надеется, что этот момент не прекратится никогда. Что эти ласковые касания не заменит очередной удар под рёбра иди разряд тока. — Проснись, Солдат! — голос раздаётся где-то вдалеке, но после повторяется уже громче, совсем рядом. — Проснись, Солдат!       Джеймс хмурится, не желая того, отстраняется и с ужасом замечает окровавленный нож в руке. На его щеке кровь. Все руки в крови. — Они все мертвы. Из-за тебя, — шепчет такой знакомый голос ему на ухо, отчего тело напрягается.       Фиолетовая вспышка перед глазами. Слишком знакомо такое явление ему. Когда ты находишься в непосредственной близости с ведьмой двадцать лет — успеваешь изучить все её фокусы. И то, когда она решает вмешаться в твои воспоминания то же.       В этот раз Барнс не сразу замечает изменений. Лёгкая головная боль переключает внимание на себя. Всё те же окровавленные руки, в которых лежит оружие. Теперь это пистолет, направленный точно на цель. И, видят павшие, не хочет признавать Джеймс, что за цель стоит перед ним.       Испуганный взгляд уже взрослой Ребекки, что полезла не в своё дело. Девушка с каштановыми волосами, собранными в низкий хвост, прижимала какие-то документы к груди, точно они могли спасти её от выстрела. — Пожалуйста, Баки, — шепчет она, умоляя остановиться. Это же его маленькая Бекка, которая ревновала его к девушкам, которой он читал сказки перед сном. Если бы эти воспоминания ещё значили что-то для Зимнего солдата.       Он отчётливо слышит звук выстрела. Слабый крик сестры. Её дыхание, что замедлялось с каждой секундой. Пустой взгляд.       Барнс и сам не понимает, как оказывается рядом с дверью в комнату, где должна спать Ребекка. Как он выбрался из пут ведьмы. Однако особо остро ощущает он потребность проверить, что сестра в безопасности; она заставляет подумать обо всех вопросах позже. Ребекка должна быть жива.       Джеймс дёргает за ручку и первое время не понимает, что происходит. Где находится он. Почему находится он здесь. До того момента, пока вновь не чувствует прикосновение материнских рук, а до него не доносится одна простая фраза: — Ох, милый, я так переживала за тебя.

***

— Рит, ты вообще слушаешь меня?       Рестарик оборачивается, понимая, что сделала очередной круг. На коже появляется новая метка. Эта попытка была тринадцатой. Тринадцать раз ведьма пыталась разорвать этот чёртов круг. И все они заканчивались одинаково: она возвращалась на то же место, к той же Орловой, что встречала её одной и той же фразой. — Что с твоей рукой?       Этот вопрос слышит Рестарик уже в шестой раз. Когда меток на руке, оставленных ей же, стало больше пяти, они начали привлекать внимание. Однако ведьме было абсолютно всё равно. Это — способ вести хоть какой-то отчёт. Способ не сойти с ума. И пока что получалось довольно неплохо. Раз она до сих пор пытается изменить что-то, значит, получается очень даже хорошо. Или же это всё — уже другая грань безумия. — Не стоит внимания, — отмахнулась Грейс, убрав руку подруги со сгиба локтя своей руки. — Это всё из-за твоих ночных. Я всегда знала, что ничем хорошим такой образ жизни не закончится, — начинает вновь причитать Орлова, на что Рестарик только закатывает глаза. Весь её монолог она уже может повторить наизусть. Ничего нового не услышит она в нём.       Девушка не успевает проклянуть это место и этот день в сотый раз, как их снова прерывает всё тот же рядовой. Находиться рядом с ним мерзко. Рестарик хочется ударить его. Да, это не поможет выбраться ей, однако душу она отведёт. Пересилив себя, ведьма соглашается пройти с ним в кабинет, что в самом конце коридора. Но только для того, чтобы встретиться с ним.       Человек в красном берете. Именно таким ведьма впервые увидела военного, занимающего устойчивое второе место среди людей, которых она ненавидит всеми остатками души и которым желает смерти.       Просто человек в красном берете. Лишь много позже она узнала, что отец был знаком с ним. И это объясняло слишком многое. Однако в девяносто первом Рестарик даже не представляла, чем закончится их встреча.       Человек в чёртовом советском красном берете, чьё имя Василий Карпов.       Ведьма спокойно идёт за рядовым, хотя дорога известна ей. Пальцы нервно подрагивают в предвкушении встречи с лицом военного. На губах лёгкая ухмылка. Как и в Кливленде. Тогда Рестарик опоздала со своим правосудием, но была благодарна убийце военного. Однако куда слаще нести месть самой. Своими руками убить этого ублюдка. Пусть это и всего лишь нелепая выдумка её мозга.       Как только дверь в кабинет Карпова открылась, ведьма с силой отталкивает руки рядового и всего за три шага оказывается рядом с полковником. Левая рука ложится ему на шею, как её учили когда-то, а сама Рестарик делает шаг назад использует мужчину как живой щит. Позиция рук меняется лишь на секунду. Теперь лезвие у горла Карпова. — Получилось удивить вас, полковник? — шепчет она ему на ухо, усмехаясь. — Вам давно пора в отставку.       Рестарик надавливает на лезвие сильнее и резко отводит руку в сторону. Она слышит столь прекрасный хриплый голос полковника, что, кажется, пытается вымолвить «Хайль Гидра». Откинув едва живое тело Карпова, лезвие, которое была в руках Грейс, в мгновение оказывается в горле рядового, что привёл её сюда. Третий военный стреляет в ведьму, однако эта рана остаётся практически незамеченной. Ни один из трёх выстрелов не является для девушки препятствием. Потому уже в следующую секунду она, не жалея сил, ударяет рядового головой об стену, слыша хруст. Ещё один удар и тот теряет сознание. После — способность дышать.       Рестарик смеётся. Безумная улыбка. Она это сделала. Она, а не Зимний солдат, которого ставили ей в пример, убила троих военных, о смерти которых мечтала годами, имея при себе одно жалкое лезвие. Глаза зловеще переливаются фиолетовым, однако этот оттенок быстро исчезает, когда до слуха ведьмы доносится голос подруги. — Рит, ты вообще слушаешь меня?       Грейс проводит руками по волосам, пытаясь вспомнить, что такое нормально дышать, а после резко разворачивается, понимая, что сейчас окажется в том же коридоре, что и несколько минут назад, и со всей силы бьёт в стену. Костяшки пальцев начинает неприятно саднить, а на холодной стене остаются следы крови Рестарик. Ведьма опускается на пол, прижимая повреждённую руку к себе, и едва слышно шепчет: — Сука.       Она закрывает глаза, мысленно молясь, чтобы этот кошмар закончился, пытается найти лезвие, но понимает, что оно осталось у Карпова. Смысла обращать внимание на подругу более нет. Рестарик до крови кусает губы, ожидая прихода рядового.       Всё начинается сначала.       И прошлая попытка становится четырнадцатой.