Как удачно перепутать автобус

      Кажется, на секунду у меня пропало дыхание, как глупо бы это ни звучало для людей, не часто читающих романтические истории. Но там именно так описывается реакция на всякие действия любовного интереса. Меня же пробила крупная дрожь, я почувствовала, как мои глаза перестали меня слушаться. Я всё продолжала смотреть в его глаза, с каждой секундой ощущая себя всё более и более открытой.       Ненавижу смотреть людям в глаза, особенно если они находятся недалеко от меня. Проявлять интерес к рассказу я могу не переставая, как хищник следя за учителем, но как только он поворачивается, я рассматриваю грязную школьную доску. Как давно я не мыла её? Помнится, в пятом классе нас частенько заставляли мыть доски на любых предметах. Сейчас же все перемены мы маемся дурью или готовимся к будущему уроку. Иногда, когда на моих руках снова оказываются выпавшие пряди волос, я проклинаю стресс, а если точнее — школу.       Прошлый мой опыт встречи глазами с возлюбленным оставил незабываемый отпечаток на моих чувствах. Я даже умудрилась расписать это событие на две страницы в своём личном дневнике. Мы стояли через два стола, и я лишь на миг поймала его взгляд. Это обстоятельство не помешало мне погрузиться в очередную порцию ванильных мечтаний о прекрасном сверстнике. Я снова и снова проигрывала в голове этот волшебный момент, вспоминая, как дрогнуло сердце от такой близости. Тогда я была ещё слишком наивна и искала намёки в любом действии.       Сейчас я не чувствовала ничего, кроме смущения. Я вспыхнула, хотя сама не была в этом уверена. Вокруг стояла жара, и я вполне могла перепутать два жара. Хотя они оба сжигают какую-то часть меня. Я вглядывалась в его глаза, гадая, что такого он на мне увидел, раз уж неотрывно наблюдает. И зачем смотреть в глаза? Неужели нет более интересных мест для рассматривания?       Но я сама не могла остановиться, просто глядела. Синева его глаз удивительно контрастировала со стелющейся сзади речной глади. На меня смотрели два сапфира, удачно скрывающиеся в тени ресниц и густых волос. У меня самой синие глаза, но серый цвет делает их не такими уж и выразительными. Возможно, я слишком редко смотрю людям в глаза, чтобы сполна понимать возможную красоту человеческого взгляда. Но глаза Тимофея показались мне самыми выразительными и изумительными из всего, что я когда-либо наблюдала у людей.       Я не могла понять, что таилось в чёрной глубине этого моря. С одной стороны мне хотелось забиться в угол и закрыть голову руками, потому что я не могу смириться с этим чувством открытости, с другой — я бы подошла ближе, чтобы рассмотреть его глаза. Какое странное для меня чувство. Для меня, неуверенной в себе девчонки, которая и говорить с парнями не может. Которая после каждой брошенной фразы ещё часы думает о том, что испытывал человек и как это отразится на наших отношениях.       Я настолько удивилась собственной смелости, что ляпнула свои же мысли вслух: — Нифига себе.       Парень наконец-то оторвал от меня взгляд и вздохнул. Вроде как с облегчением, видимым в расслабленных губах и разгладившихся складках на лбу. Как я вообще смогла их заметить под завесой его волос с моим то «потрясающим» зрением? Я решила, что самое логичное объяснение — моё воображение.       Тимофей подошёл ко мне и я неожиданно заметила, что между нами был по меньшей мере метр. Теперь всё, что я увидела на его лице, казалось мне всё менее реальным. Или же полной игрой моего мозга, который перегрелся на солнце. И правда, пот блестел на нас обоих. Вспомнив про своё желание пойти в тень, я вспыхнула небывалым энтузиазмом к разговору. Стоять там одной будет не скучно.       Тимофей открыл рот, собираясь что-то сказать, но я слишком увлеклась идеей и перебила его ещё даже не начавшуюся речь: — Пошли в тень, у меня сейчас мозги расплавятся.       Он удовлетворённо хмыкнул и кивнул. Восприняв это за согласие, я повернулась в поиске тени. Какая удача, что мы стояли совсем недалеко от пустой скамейки. Почему я раньше ничего не заметила? — Оттуда минуты две назад ушли люди. — Ты читаешь мои мысли? — спросила я, быстро шагая к спасительнице моих ног. — Нет, — последовал ответ из-за моего плеча. — Ну я же не могла это вслух сказать, — буркнула я. Осмотрев скамейку на предмет посторонних предметов и жидкостей, я уселась. Возможность дышать полной грудью вернула мне полную ясность ума. Я смотрела на зелёную крону раскинувшейся надо мной берёзы и наслаждалась пением ветра, виртуозно игравшего на листьях деревьев и брызгах воды в фонтане. — Я прочитал это по твоему озадаченному лицу, — Тимофей сел рядом со мной. Я повернула голову, чтобы увидеть его лицо. Синие глаза наблюдали за детьми в воде. Я тоже посмотрела туда, наслаждаясь долгожданным расслаблением.       Как бы сильно ни любила я сидеть дома, ничто не могло заменить посиделки под тенью дерева в солнечный день. Лёгкий прохладный ветер гладил меня по лицу и путал распущенные волосы. Перед глазами шумела вода, взлетая в небо кристальными брызгами. Иногда весенний ветер сдувал морось к стоящим рядом людям, и они с радостью принимали эту частичка прохлады. В тот же момент над лебединым озером, скрытым за несколькими рядами деревьев, наверняка расцветала радуга. Совсем небольшая, она всегда приносила ощущение спокойствия. Словно с мире нет никаких видимых проблем. Словно такие мгновения можно хранить вечно. — Почему ты решил стать психологом?       Я покосилась на него, успев заметить, как парень вздрогнул. Может, я затронула слишком личную тему, но этот вопрос стал часто оббивать порог моего сознания, заявляя о собственной важности. Раньше мне было боязно спросить, ведь я не могла даже предположить, что когда-нибудь мы будем вместе сидеть в парке и смотреть на фонтан. Но сейчас я слишком расслабилась, чтобы думать о том, чего не следует говорить. Глупо, но я так редко была честна в своих желаниях, что слова рвались наружу. Хотя я бы с радостью просто послушала его голос. Что угодно, главное — спокойствие в моей душе. — Честно говоря, я вообще об этом сначала не думал, — сказал Тимофей, откинувшись на каменный бордюр за нами. Я посмотрела на него, приготовившись внимательно слушать и запоминать. Истории из жизни особенно хорошо откладываются в моей памяти. Парень взглянул на меня. Что-то мелькнуло в глубокой синеве, но он снова отвернулся и воззрился на реку. Теперь его шевелюра скрывала лицо. — Мой отец всегда мечтал сделать меня адвокатом. Он обожал детективные истории, криминальную хронику и фильмы про мафию. В общем, всякую бадягу про ментов и преступников, — я почувствовала в его голосе отвращение, — которую показывают по НТВ и снимают в фильмах. И его всегда раздражало, что против преступника либо выдвигали слишком уж много доказательств, либо его отмазывал прогнивший до мозга костей адвокат. И он вбил себе в голову, что я должен стать блюстителем закона. — Но это больше звучит как прокурор. Или я не догнала? — Да, ты права, — он хмыкнул. — Но прокуроров он считал тоже продажными и тупыми, потому что они постоянно выдвигают обвинения против невиновных. В начале, естественно. Но отца это не волновало. Я даже сам не до конца понимаю, с чего он решил, что я вообще нужен в этом бизнесе. И есть ли у меня к нему какая-то предрасположенность. Я его не понимаю. Не понимал.       Тимофей повернулся ко мне, и я уже догадалась, что он собирался сказать. Сказать этим прошедшим временем. Но на лице друга я не видела признаков душевной боли. Его глаза всё также были чисты, разве что веки были немного опущены. Таким описывали лицо персонажа, когда тот давно смирился с потерей.       Но он продолжил свой рассказ: — Вначале сопротивлялся, но что я мог в свои десять? Ничего. Смирился. Вместе с ним смотрел все эти фильмы. Да я даже всего Шерлока прочитал в это время, — он сухо рассмеялся. — Я ненавидел его. За то, что тратил кучу времени на бесполезные и неинтересные мне вещи. Что он давал мне кучу обязательного материала, когда я обязан был учить уроки. А сам на недели уезжал из дома в очередной рейс. Я видел, что со временем даже мама стала корить себя за этот брак. Но я должен был угодить отцу. После перевозок он приходил усталый и злой. Если я не сделал что-то, он мог и оскорбить меня. Или маму, которая беспощадно сражалась за мою свободу. И как бы я не любил отца, адвокатское будущее меня бесило. Да и его зацикленность тоже, — я позволила себе тяжело сглотнуть. Не впервые я вижу человека с трагичным прошлым, но всё равно было сложно принять. — Но мои «приготовления» не длились долго. Семь лет назад он не справился с управлением фуры и погиб.       Тимофей засмеялся сдавленно и нервно, скривившись от воспоминаний. Я хотела выразить свои соболезнования, или скорее положить свою руку на его трясущееся от смеха плечо. Но я не могла заставить себя сдвинуться с места. Я смотрела в одно место, переваривая услышанное. А ведь это наверняка было не всё. Это точно была лишь предыстория к ответу на мой вопрос. Я помолилась, чтобы продолжение не было настолько же ужасным. В каком из смыслов, я не знала. Я не могла понять, что мне чувствовать к его отцу, к его собственным чувствам по этому поводу. Мне было его жаль. Мне самой никогда ничего не навязывали. Особенно так. А пережить смерть близкого в двенадцать… Я не могла представить, что пережил этот с виду жизнерадостный и уравновешенный человек. И уже успела пожалеть, что спросила. — Не надо делать такое лицо. Надо просто смириться и жить дальше, — сказал он мне, заметив выражение моего лица. Ну да, от него сложно скрыть эмоции. — К тому же, я ещё не ответил на твой вопрос. — Знаешь, если тебе не хочется мне говорить, то… — Успокойся. Не вижу проблем, — перебил меня Тимофей и, улыбнувшись, добавил: — Я же психолог, мне известно, что нужно, а что не следует говорить. — Угу… — Отлично. Тогда продолжим. После смерти отца я не впал в депрессию. Не знаю, что сказалось. Может ненависть, а может тот факт, что я его не знал. Не было ж его дома месяцами. А вот мама долго была не в себе. Ночью кричала от кошмаров, днём вела себя словно кукла. Отработанные движения и уверенность, что он ещё жив. Я не знал, что делать. Полез в Интернет за помощью. А потом пришло осознание, что мне это нравится. И мои усилия смогли помочь маме. Сейчас она ещё не полностью оправилась, но по крайней мере стала похожа на живого человека. И меня это радует. Я ещё тогда решил, что если моя будущая работа поможет моей маме, то я с радостью буду делать, что требуется. А сейчас я знаю, что это помогло мне найти подходящую нишу в жизни. — Ты молодец, — прошептала я, стараясь не заплакать от наплыва эмоций. Спокойствия как ни бывало. Теперь я снова ощущала собственную никчемность на фоне таких людей. Сильных, целеустремлённых, готовых на всё ради близкого. Тимофей показался мне ещё более серьёзным и взрослым. Разница в три года стала ощущаться как бескрайняя пропасть. Он такой добрый и терпеливый к моим тупым бзикам, хотя сам пережил настоящие ужасы в какие-то двенадцать лет. А я ною при нём по пустякам. Он не стал учиться, потому что сразу влюбился в эту работу. Ему пришлось пройти через множество проблем и заставлять себя делать это. Ради матери, которую он безумно любил, судя по нежности в его голосе, когда дело доходило до неё. Да и эта женщина достойна спасения и таких усилий. Я вспомнила, что она защищала сына. Это, несомненно, достойный поступок. Очень. — Ты такой сильный. Я… Я не знаю, как можно пережить подобные издевательства. И… Удар по твоей маме тоже.       Тимофей хмыкнул, и я заметила на его лице улыбку. Он что, смеётся с меня? Ну да, конечно, я же просто глупый ребёнок, который по сравнению с его жизненным опытом ноль без палочки. А ещё я бесхребетный нытик, который только и может, что жалеть себя любимую.       Поэтому всё, что я смогла сделать — заныть. Даже не знаю, из-за чего конкретно. В душе я жалела себя: слабую, глупую, совсем маленькую в мире опасных хищников, где каждый сам за себя. Когда за выживание приходится отчаянно бороться, ходить по чужим головам и плевать в чужое лицо, бежать навстречу опасности и обманывать — себя или всех остальных — жизнь превращается в игру, так виртуозно обыгранную в художественных произведениях. Где одна грань страшнее другой и лишь выдающийся человек может вырваться из этого ада. А я не удивительная. Я — пустышка, часть сплошной серой массы, слоняющейся по улицам. Нет у меня цели, нет сил и желания чего-то достигать, нет способностей и внутреннего стержня. Кто я такая, если не один из многих безликих жителей города?       Все в детстве мечтают стать великими. Такие люди знамениты, богаты, любимы и облагаются многими привилегиями. Никто не думает о минусах, мы сравниваем всё с нашим видением сказок. А потом становимся старше и узнаём все тёмные стороны такой жизни. Как минимум — количество нужных усилий. А потом и остальную грязь этого бизнеса. Тогда мечту бросают ещё больше людей. Но даже те, кто прошёл обе ступени могут упасть из-за того, что природа не выделила им достаточно способностей. Есть, конечно, универсальный способ выбиться в верха — родиться в богатой семье, но разве это хоть на один миллионный шанс подвластно человеку?       Ещё я жалела Тимофея. Он потерял отца, которого хоть и не особо любил, но всё же наверняка имел определённую привязанность, а потом чуть не лишился матери. Каково же было этому ребёнку: одиноко, грустно? Просил ли он у друзей поддержки и плакал ли по ночам в подушку, жалея себя? Думал ли облегчить свои страдания, просто покончив с жизнью? Или, сжав зубы, бился с тьмой до самого конца? Но главное — победил. Этот ребёнок, уже давно ставший взрослым, сидит рядом со мной и умудряется улыбаться. А ведь за прошлые семь месяцев он никогда не показывал боли, тьмы и не давил на жалость к самому себе. Насколько же надо быть готовым к любым ударам злодейки-судьбы, чтобы так стойко сносить всё это? Да и сказал же, что даже сейчас мать не полностью здорова. А ведь она наверняка взрослая женщина. И она оказалась слабее ребёнка. Какая же ирония, если вспомнить, что именно она защищала Тимофея от отца. А он теперь защищает её от его отсутствия.       И конечно, я плакала из-за всех тех детей, что не смогли пережить подобные удары. Те, чьи души сломали и растоптали. Кто не столь силён, чтобы пытаться. Кто просто смирился. Кто-то провалился в бездну, а кто-то ушёл от боли.       Ушёл от неё навсегда…       Я ревела себе в руки, умудрившись поднять очки ко лбу, не решаясь подняться. Успокоение никак не приходило, и я теперь ещё и оплакивала свою слабость, проявленную так явно перед его глазами. Как давно я плакала перед чужими глазами? Вроде как это было в шестом классе.       Наверное, на этом месте мы просидели минут тридцать. Я не могла остановиться, пока слёзы не иссякли. Я не видела его, но знала, что Тимофей всё ещё здесь. Чувствовала, что он не оставит меня до тех пор, пока я не прекращу свою неожиданную истерику. И была безмерно благодарна. Хотелось подняться и поблагодарить, от всего сердца и моей слабой души, за то, что он терпеливо ждёт, пока мои эмоции схлынут. Я понимала, что отнимаю его время. Он наверняка бы с большим удовольствием пообщался со своими друзьями или подготовился к тесту по философии. И я бы его поняла. Всё-таки, быть такой и так близко слишком меня пугает. Но я могла понять: это ведь его будущая работа. Да и нужно проявлять хоть какое-то сочувствие к боли своего друга.       Ну или кем он там меня считает. — Спасибо, — сказала я, когда горло перестали сдавливать рыдания. Не хотелось оправдываться и вытягивать слова поддержки. Я знала, что он лишился своего времени, но всё равно остался. Я знала, что он не пытался меня успокоить, дав исчезнуть множеству невыплаканных слёз. И отсутствие отвращения, недовольства на его лице лишь подтвердили мои мысли. Наверное, я впервые была настолько благодарна. Искренне благодарна, — спасибо.       Я протёрла очки своей кофтой и снова увидела чёткий мир. — Ты знаешь, к кому обращаться, если нужно выговориться. Мне всегда нужны индивиды для практики, — он лукаво улыбнулся, и я засмеялась. Всего на несколько секунд, но даже это дало мне силы не сбежать от стыда.       Я протянула руки и обняла его за плечи, выражая свою благодарность совсем другим способом. Незнакомым, непривычным. Но почему-то он показался мне самым уместным сейчас. И я совсем не боялась того, что он может мне сказать. Что он может оттолкнуть меня и сообщить, что это нарушение личного пространства.       И когда он сам приобнял меня, это не стало такой уж неожиданностью. Скорее я получила гору новых ощущений. От новизны объятий с парнем до необычности запаха его одеколона. Хотя не так уж мне понятно, был ли это одеколон или шампунь. Один из запахов чем-то напоминал кедр, сладкий и маслянистый, а второй был грейпфрутом, кислым и отдающим лёгкой свежестью. Я непроизвольно втянула воздух, удивляясь сочетаемости этих запахов. Сразу возник вопрос: — Ты что же, шаришь за сочетаемость запахов? — Нет, просто так получилось, — пробормотал он где-то возле моего уха. — А что, тебе нравится?       Я удивлённо моргнула и, промычав что-то злобное, выбралась из его объятий. Тимофей удовлетворённо хмыкнул, пока я вытирала покрасневшие глаза. Я посмотрела на него, когда парень встал с лавки. — А я, между прочим, считаю, что запах книг и шоколада хорошо сочетается.       Я вспыхнула. И вскочила, забыв про свою недавнюю слабость. Ну почему нельзя меня не стебать?! — Хэй, я же не обнюхивал тебя, успокойся, — поднял руки в примирительном жесте Тимофей. Я глубоко вздохнула, прожигая его взглядом. Пыталась ли я скрыть смущение и удовольствие за маской злости? Чёрт возьми, да. — Ладно, проехали, — мне не хотелось обсуждать эту тему дальше, потому что чувствовалось: ещё пара фраз и я взорвусь. — Кстати, тебе не кажется, что мы что-то забыли? — пробормотал Тимофей, оглядываясь по сторонам. — А, — всё что смогла произнести я. Чёрт, как я могла забыть? — Где Маша и Саша?!