splash

— Ты уверен, что это здесь? — спросил Кацуки, скосившись на Киришиму. — Ну, не сказал бы, — пробормотал тот, оглядываясь по сторонам. По запустевшей пятиэтажной парковке гулял сквозняк. Вокруг ни души, кроме них двоих, ни одной машины ни здесь, ни где-то поблизости. Они обошли по периметру весь нулевой этаж, но из подобия входов обнаружились только закрытые двери к торговому центру, так что им довелось спуститься по ведущей спиралью широкой дороге ниже на минус первый. Внизу картинка не поменялась — всё так же пусто и тихо. И ни одной двери. — Думаешь, это ловушка? — Думаю ли я, что то, куда нас заманил один из якудзы — ловушка? Очевидно, что да. — Нет, Раппа совсем не такой! Он не стал бы! — О, и ты это понял, когда он пытался отправить вас с Жирком на тот свет? — Я не могу объяснить это, но я ему доверяю. Не только я, но и Жирножвач. Всё дело в других. О них я не знаю... Кацуки цыкнул. — Зацепил же тебя этот гад. Сквозь полумрак парковки пробивались стройные ряды зелёных светильников. Они тускло подсвечивали верхушки бетонных колонн и потолок, стены, особенно дальние было почти не видно. Из звуков по-прежнему доносились лишь гулкие звуки шагов. Кацуки всё это порядком поднадоело. Он искоса глянул на Киришиму, затем набрал побольше воздуха в лёгкие и громко крикнул: — Эй, ублюдки, а ну выходите! — Киришима рядом аж подскочил. — Мы здесь, чтоб набить вам морды, так что харе дремать! — Бро, — скосился в сторону стен Киришима, — вдруг нас услышат? Может... — Пускай! Пусть тащат сюда свои задницы, заебали! — Кацуки пнул колонну ногой, — Сколько можно здесь, блин, торчать?! — Ой, ты, кажется, что-то сломал, — Киришима уставился в потолок. — А? — посмотрел туда же и Кацуки. Зелёный светильник над их головами загорелся красным, а потом, будто бы его выбило, резко потух. Из стекла выпало что-то размером с яблоко и, натянувшись на тонкой нитке, подпрыгнуло вверх. Киришима сразу же затвердел, а Кацуки отскочил дальше, осветив искрами взрывов пружинящий чёрный шар. Амплитуда его скачков всё уменьшалась и вскоре он просто качался, поблёскивая странной слизью на нитке, пока из него не раскрылся, уставившись прямо на них, красный глаз. Он моргнул пару раз и вдруг засветился радужкой ярче, в тот же момент с него послышался тихий короткий писк, и Киришима завёл затвердевшую руку в удар. — Блять, не тупи! — крикнул на него Кацуки. — Достань свою чёртову карту, скорее! — Что? — переспросил Киришима, остановившись. — Глаз — это сканер. Они нас нашли. Киришима вынул с кармана брюк карточку и вытянул руку вперёд. Глаз качнулся к карточке ближе и с радужки в метку выстрелил красный полупрозрачный луч. Глаз моргнул, и другой уже узкий широкий луч нацелился на головы Кацуки и Киришимы. Он опустился до самих ног, вновь моргнул, — и их перебросило в просторное тёмное помещение. Перед ними по другую сторону от стола стояла высокая стройная девушка с собранными в пучок чёрными волосами. Она окинула их быстрым взглядом и сосредоточилась на повисшем в воздухе прилепившемся ниткой к курточке Киришимы глазе. — Ах, Синтия! Ты моя умница, — радостно воскликнула девушка, и склизкая нитка перебралась с плеча Киришимы на её запястье. — И вы молодцы, что не дёрнулись, — она подняла свисающий с запястья глаз до своего лица и пощекотала его под низом. Ласково улыбнулась, а затем уложила в свой рот, проглотив. Придя в себя спустя несколько первых впечатлений, Кацуки насунул на голову капюшон и пихнул обалдевшего Киришиму, чтобы тот сделал то же и со своим. — Школьники, да? — спросила девушка, глядя на них. Кацуки расцепил внизу пальцы, приготовившись атаковать. — Отлично. Участникам по коридору направо до раздевалки. — Постойте, мы не..! — перебил её Киришима. — Мы не участвуем, — твердо закончил за него Кацуки. — М, — хмыкнула девушка, будто ей было странно это услышать. — Тогда вы можете выбрать бойцов и сделать ставки. Лукреция, покажи, — приказала она, и из-за её шеи выкатился чёрный шар. Он мягко спрыгнул на стол, моргнул, и отобразил красноватый экран с переключающимися видеоизображениями участников в реальном времени. У неё несколько причуд? Или одна усиленная? Кацуки уставился сквозь экран в лицо девушки. — Это обязательно? — Нет, — отказала она со странной улыбкой, экран перед ними погас. — Здесь нет ничего обязательного. Всё, что вы делаете — это ваш выбор, — в окончании слов, глаз отскочил от стола и влетел по дуге в её рот. Оттого, что в этот момент она чуть повернула голову, со стороны стало ещё лучше видно, как он прокатился внутри её горла. — Основной зал — за мной, вы можете проходить. — Как отсюда уйти? — резко спросил её Кацуки. На секунду стоящий возле него Киришима показался расстроенным. — Принеси мне кофе! — крикнула, уже полностью развернувшись в сторону, девушка, и только потом из коридора послышались чьи-то лёгкие быстрые шаги. — Мне некогда, — ответил ей голос, когда из тени выскочил листающий на ходу бумаги мужчина. — Ты обещал! — Мне не-когд-да, — проговорил он, пролетев мимо них в направлении зала. Девушка с досадой вздохнула, и лишь тогда Кацуки рассмотрел в глубоком вырезе её платья испещренную тёмными ямками кожу, в части которых сидели, моргая и проворачиваясь, глаза. Но большее отвращение вызвали ямки, в которых глаза отсутствовали, — они выглядели как кратеры, а кожа вокруг напоминала незаживающие будто пораженные язвами раны. А потом Кацуки вспомнилась кожа Даби. Сморщенная и грубая, словно пересаженная с кого-то другого и, чтобы она не сползла, закрепленная скобами по неровным краям. Но почему-то смотреть на неё было приятно, а прикосновения к ней сводили его с ума. Ему хотелось её целовать, вдыхать с неё запах, как можно чаще к ней прижиматься, и он обожал, как она натягивалась на скобах вокруг его рта. Потому что тогда становилась видной его улыбка. Потому что тогда щурились его голубые глаза... И, о чёрт, как же Кацуки захотелось к нему. Но уйти нужно было совсем не поэтому. По помещению разносился гудящий низкочастотный шум — ещё немного и стены бы дребезжали. Девушка разговаривала с Киришимой, показывая им голограмму карты выходов, которую Кацуки пусть и с сомнением, но запоминал, пока она, может, от нечего делать, им объясняла: — Обычно я не использую свою причуду для переноса живых объектов, но вы вроде бы целые, так что вам повезло. — В каком смысле "целые"? — заметно занервничал Киришима. — Когда перенос состоялся не полностью, какая-то часть информации об объекте стирается и восстановлению не подлежит. — А что с человеком? — Эта сучка могла нас убить, — зарычал Кацуки. — Ну, не убить, — уклончиво подхватила девушка, — тут речь скорее о слабоумии, так как самый большой объём информации сосредоточен у вас в голове. В общем, лучше пользуйтесь традиционными методами перемещений, — улыбнулась она, — А, и давайте, я обновлю вашу карту, в другой раз вам будет проще найти... — Заткнись, — гаркнул на неё Кацуки. Голограмма сузилась в один тонкий луч и исчезла. Кацуки шагнул было в сторону зала, когда девушка крикнула: — Стой! — она ухватилась за край курточки Киришимы. Киришима повернулся обратно к ней. — Забыла спросить, как там Раппа? — она смотрела ему в глаза, — Я слышала, его поймали? — Да, — помолчав, скомкано подтвердил Киришима. Странновато сверкнув глазами, она улыбнулась. — Приятного вечера. Вместе с вдарившим по ушам оглушающим шумом из музыки, свиста и выкриков, простреливал плотный рычащий голос мужчины. На возвышении в самом центре огромного набитого тысячами людей помещения стоял октагон — десятиметровая стальная клетка с сосредоточенным внутри неё единственным мощным источником света. Сверху на подвесах над ней направленные во все стороны зала находились большие экраны, отображающие происходящее в клетке. Увидевший всё это, Киришима только и произнёс: — Обалдеть. — Какого чёрта подобная хрень делает в центре города?! — скривился Кацуки, и вдруг вспомнил, сколько всего уже видел до этого, гуляя по ночным улицам города с Даби. Уродливая сторона, которую тот ему показал — вся была здесь. Сюда сползлось всё дерьмо этого мира, за исключением, хотелось бы думать, лишь Лиги. — Эй, ты, крепыш, — окликнул их кто-то с толпы. Обернувшись на голос, Кацуки обнаружил направляющуюся вдоль стены к ним группу мужчин, и вытянул из карманов толстовки, спуская по бёдрам, руки. — Бро, что ты делаешь?! — прикрикнул вполголоса Киришима. — Если они хотят драки, они её получат, — прорычал Кацуки, скалясь. — Нам нельзя, чтобы нас кто-то узнал... — Хошь помахаться? — возник перед Киришимой самый грозный на вид из подошедшей компании, — Наберёшь десят побед, выбирай меня, — он ткнул большим пальцем в свою широкую грудь, — Я подожду тебя здесь, лады? Мужчина в чёрном плаще и шляпе, сидящей поверх длинных кудрявых волос, дырявил взглядом лицо Киришимы, ожидая ответа. — Не... — запнулся Киришима, столкнувшись с его белыми без зрачков глазами, — Не надо. Спасибо. Мужчина задумчиво почесал щетину, а после сказал: — Да ну, не ломайся, — его густые брови подпрыгнули вверх, — Я ж вижу, ты — крепкий. Твой друг вроде тоже ничего, но мне больше интересен ты. Мой псевдоним... — Отвали, — рыкнул Кацуки. — Короче, я жду, — проигнорировал его громила, обращаясь к Киришиме. Кивнул, и за сим они с компанией отошли. С краю, где они стояли, людей было куда меньше, чем вблизи клетки. Многие из них танцевали под музыку, держа над головами напитки, и всматривались в экраны, слушая доносившееся отовсюду задиристое рычание комментатора. — ...бой заканчивается ничьей, обоих бойцов выносят из клетки, но мы продолжаем! И сейчас к нам выходит Реверс! Как и всегда необычайно спокоен в окружении своих остроконечных стрел он обходит периметр клетки, приветствуя зрителей. Шестнадцать побед, из них половина нокаутом, ни одного поражения! Против него... — камера перенеслась в толпу, — Вот он, я уже вижу, врывается в клетку совсем свежий ещё новичок Гипнобой! Что он сегодня нам покажет? Чего ожидать? Тёмная лошадка с неизвестной причудой на ринге! Киришима стоял, не отрывая глаз от экрана, затем заговорил: — Жирножвач тоже как-то участвовал в подпольных боях. Ходили слухи, и Мируко... Кацуки искоса на него посмотрел. — Теперь ты собрался? — Да ты что?! Нет! Я хотел только посмотреть, и ну вот... — Поверить не могу, что он знает, что ты пошёл. — Он не знает! — выкрикнул Киришима и, замявшись, добавил: — Ну, наверное, догадывается... Кацуки хмыкнул, и потащил Киришиму за собой внутрь толпы. Раз уж они уже здесь, глупо было торчать возле входа, практически не видя боя. — ...проходит удар справа! Боже, вы видели?! Что за удар! По крутой траектории он накрывает его левым хуком в голову, и завершающий апперкот! Ооо, парню вовек не собрать свои зубы! Реверс обращает очередной удар противника вспять! Все атаки от Гипнобоя ему нипочём! Но неожиданно ситуация на ринге меняется... Что же происходит с Реверсом? Он застыл, а теперь в него прилетают один за другим удары от Гипнобоя. Вот и его причуда! Гипнобой заталкивает его в угол клетки, и..! Кацуки вдруг словил себя на том, что, как и Киришима, стал задирать голову вверх, чтобы взглянуть на экран, пока они проталкивались до клетки, и нарочно ускорился, уставившись на людей впереди. — Зрители негодуют. Да, бой выдается весьма и весьма однообразным, согласен, но! Кажется, Реверс выпадает из под гипноза... Ай, нет! — сокрушается комментатор, — Гипнобой продолжает свою серию атак, и это уже всем надоело... Хмыкнув, Кацуки скосился назад на Киришиму. Где Киришима?! Кацуки развернулся в обратную сторону, начав искать. И скоро нашёл, — от него всего в паре метров, только правее. Перед лицом у того свесился уже знакомый им чёрный глаз. Киришима слабо улыбнулся ему, и помахал, словно в камеру, а затем глаз моргнул и подпрыгнул вверх. Кацуки, приглядевшись, увидел не заметные в темноте шары, так же выскакивающие рядом с другими людьми. Его всё не покидало ощущение, что способности девушки как-то связаны с усилителями причуд. Её нездорово бледная кожа кое-где шелушилась, у носа он заметил присохшие корочки крови, а на спине эти жуткие язвы, подгнивающие по краю пустых глазниц... Побочные эффекты от постоянного использования усилителя или наркотика. Ей недолго осталось. Но это так странно — она показалась ему достаточно умной, как для подобного вида дерьма. Получалось, что она сознательно убивала себя, чтобы быть способной работать? Наблюдать за тысячами людей, как сейчас, наверное, каждую ночь. Но, как говорится: чужая душа — потёмки. Никогда не знаешь, что чувствует, думает другой человек, не побывав в его шкуре. Даже тот, кого думаешь, что понимаешь и знаешь, как самого себя, может тебя удивить, — и далеко не всегда приятно, — что уж говорить о незнакомом? — Ну что ж, победа за Гипнобоем! — со слышимым разочарованием в голосе сообщал комментатор, — Без яркого финала и острых моментов, но это так. Вместо аплодисментов в его адрес слышится осуждающий свист. Будем надеяться, дальше Гипнобой покажет нам что-то поинтереснее. Кацуки осмотрелся. Похоже, плевать все хотели здесь на победу — им главное зрелище. — И мы видим, что к клетке приближается новый участник, — продолжал комментатор, камера перевелась на ведущий до клетки трап, — парень, что вырвал, можно сказать, выкрутил победу на прошлом турнире, и скуки ради пришёл к нам сегодня поучаствовать в регулярных боях. Он проходит внутрь, делая вид, что не слышит вокруг себя всех этих оваций. Похоже, его волнует только одно — хорошенько всыпать выскочке–новичку. Отличный настрой! Все вы узнали его — это Кранч! Сегодняшний счёт: семь побед, ноль поражений! Кацуки с Киришимой наконец добрались до клетки. Парень в синей футболке за сеткой протянул вошедшему руку, когда тот сплюнул и резким ударом вмазал ему по лицу. Что за придурок? Кацуки быстро понял, чем он всех так раздражает: с хорошей причудой, но какой же тупой. Он готов поспорить, что этот хрен его вынесет. — Думаешь? — мягко улыбнулся ему Киришима. — Не сомневаюсь. — Ух, как больно! — будто чувствуя на себе, выкрикнул комментатор, и Кацуки рассмотрел с противоположной стороны клетки говорившего это мужчину, что проходил тогда мимо них в коридоре. — Жалеет ли Гипнобой, что не забрал выигрыш с прошлого поединка и не ушёл домой? Или он настолько самоуверен?! Нет, он просто тупой. — Кранч скрутил дугой его спину, он сейчас переломит её пополам! Слышится хруст, Гипнобой делает свой отчаянный щелчок пальцами, но на Кранча это эффекта не возымело... Кацуки стало смешно оттого, как Киришима от волнения закусил губу, но он не был этому удивлён — тот всегда фанател по теме спорта. Вся его комната вечно была завалена различной атрибутикой с бокса и единоборств, хоть беспричудный спорт уже давно канул в лету. Публичная демонстрация причуд запрещена законом, а спорт без причуд большинству людей смотреть было не интересно, и очень быстро он стал вымирать. На месте спортсменов в журналах теперь красовались герои, и для многих героев поимка злодеев превращается в шоу. Интервью, пиар в соцсетях, фотосессии, игра на публику — все эти вещи Кацуки чужды, ведь всё, что должен делать герой — это побеждать. Стать спортсменом уже не стремился никто, и это осталось лишь в качестве хобби и способа скрасить досуг. Споры на этот счёт долго не утихали, спортсмены ратовали за введение спортивных лицензий на применение причуд хотя бы на время соревнований, но Комиссия по общественной безопасности отклоняла раз за разом их иски, и в итоге им пришлось отступить. Место спорта прочно и безоговорочно заняло геройство, так что образование подпольных бойцовских клубов нельзя было счесть чем-то странным. То, чего не должно было быть, но не могло бы не появиться. Они будут всегда, пока будет запрет, и, скорее всего, по этой причине Жирножвач ничего не предпринял, узнав адрес с карточки Киришимы. Закроется этот клуб, — откроется другой; нераскрытый потенциал у многих рвался наружу, и, выходит, если ты не способен был стать героем, то что? Ты — злодей, линчеватель, или ты — в этом клубе на ринге. — А на вид не кажется чем-то плохим, — произнёс рядом Киришима. — Вроде обычные драки, только за деньги. Кацуки вгляделся в толпу. Ему показалось, нет? — В чём дело, бро? Их не могло быть здесь. Но он узнал эти красные крылья. И толстый зад. И светлый пучок соломы вместо волос по соседству. Чёрт возьми, это его... нет, не друзья детства, — просто одни из тех, кто таскался за ним из-за его причуды. И вот они здесь, — так же таскаются за чужими. Они кричат и свистят, вцепляясь пальцами в стальную сетку, поддерживают тех, кто на ринге, как когда-то восхищались и восхваляли его. Ни за что. Так же, как и преподаватели в садике, учителя в школе, чьи-то родители... Он был лучшей лягушкой в своём болоте, но в море были лягушки получше и покрупнее него. Кацуки с детства признавал только сильных. Тех, кто лучше, тех, кто с ним наравне. Остальные же были для него бесполезными, мусором, а он не собирался якшаться со всяким дерьмом. Он считал, что с момента проявления причуды происходил естественный отбор, определяющий всю дальнейшую жизнь человека. Чем мощнее причуда, тем круче, но круче него — не было никого. Всё вокруг подтверждало, что он был лучшим — всегда и везде и во всём. Умнее, сильнее, талантливее каждого. Вот только, если бы он о себе считал так же, этого не понадобилось бы подтверждать. Все вокруг — лицемеры и подхалимы, и все ему врут. Его раздутое самомнение держалась только на их оценках. Ведь будь это так, — всё, что они говорят, — будь это правдой, его всеобщее обожание не заканчивалось бы, как по щелчку, только он ступал за порог в дом. Чаще всего дома его ждал отец. Он приходил раньше Мицуки, и плюхался на диване с бутылкой чего-нибудь крепкого, а когда его замечал, игнорировал либо задавал из раза в раза один и тот же вопрос "ну, как оно?". Касалось ли это того, что произошло за день, того, как он себя чувствовал, или чего-то ещё, Кацуки было не ясно. Он никогда не находился, что ему отвечать, и делал вид, что не замечал, проходя мимо него к себе в комнату. Но иногда отец его подзывал. Говорил что-то о том, что рад за его оценки в школе, и дарил ему шоколад, но он не хотел брать, зная, что, если появится Мицуки... — Масару! — кричала она с порога, — Я сколько раз говорила, не покупай ему ничего! Он не заслужил. Кацуки ненавидел эти слова. Он выхватил с рук отца плитку и развернулся к ней, приняв защитную позу. — Отдай! — подойдя, приказала Мицуки, пытаясь выдрать из его рук шоколад. — Нет! — Кацуки отворачивался, пряча плитку под мышку. — Вот так, да?! — Кацуки с опаской следил за её руками, когда голос её изменился почти до ласкового: — Ну, хорошо. Ешь. Кацуки поднял взгляд ей на лицо, не двигаясь. — Я сказала: ешь, — повторяла она. — Прямо сейчас. Ты не слышал?! Кацуки разорвал упаковку, и откусил. Он сердито жевал и смотрел ей в глаза. Во рту становилось сладко, хотелось пить, но он продолжал есть чисто из принципа. Он доел до половины, и дальше уже не мог — плитка была большая. — Всё съешь, — скрестив на груди руки, вновь приказала Мицуки, глядя сверху вниз на него. — Я больше не хочу. — Нет, ты съешь, — прорычала она с нажимом. — Всё, до последнего кусочка. — Я не хочу! — замахнувшись, Кацуки бросил плитку на светлый пушистый ковёр. И спустя мучительно долгие секунды молчания, в этот ковёр приземлилось уже его лицо. Мицуки схватила его за волосы и пыталась засунуть в него всё, что он бросил, обратно. Его лицо было всё измазано в растаявшем шоколаде, в прилипших тонких ворсинках ковра и в слезах. Она говорила, что так он не должен вырасти жадным и расточительным, а потом принесла с кухни ещё несколько плиток шоколада, и накормила им так, чтобы это запомнилось навсегда. Потому, что в их доме сильнейший один — это мама. Как она говорила, так и должно было быть. Отец никогда за него не вступался, — просто смотрел и не мешал. Он перестал это делать ещё со времён садика. — Мицуки, ты чего? — говорил он в попытке её успокоить, когда та в очередной раз подвесив его на ремне, лупила его по заду. — Он ещё совсем ребёнок, и не понимает за что ты его наказываешь. Даже я не понимаю. — Это нужно делать! — кричала в ответ ему Мицуки. — Ты разве не видишь?! Как все вокруг его хвалят? Его нужно научить уважению, иначе он зазнается и будет тоже, что и с учителями. Он в конец оборзеет! — Да, может, ты и права. Кацуки приходил домой и прятался от неё в шкафу — никогда же не знаешь, что ей в другой раз взбредёт в голову. В темноте от узкого лучика света, падающего из щели между дверьми, карточка с Всемогущим в его ладонях блестела, переливаясь костюмом, вселяя надежду, что если он станет таким же — нет, даже круче! — все его будут любить. Ведь Всемогущий — он сильный, крутой, и он ничего не боится: самых ужасных злодеев, и даже, наверное, мамы... — Где эта мелкая дрянь?! — двери в комнату распахнулись. Кацуки прикрыл рот рукой, стараясь дышать как можно тише. Отодвинуться глубже и спрятаться за одеждой уже было нельзя. Он вслушивался в шаги, видя тень её ног в щели шкафа, и вдохнуть снова смог лишь, когда погас свет и захлопнулась дверь. И открылась его. Мицуки выволокла его из шкафа, и потащила, больно впиваясь ногтями в опухшее ухо, во двор. Тогда он впервые провёл ночь на улице, — прячась возле забора под домом, вглядываясь в залитое мягким светом окно комнаты Деку. Придурок опять пересматривал по сотому кругу видео с Всемогущим. А потом к нему зашла мама, и он не пугался, что она в его комнате, — он был этому рад. Она подняла его на руках, и он летал, в этом своем дурацком плаще, летал, представляя, должно быть, себя Всемогущим, пока Кацуки сидел здесь, под забором в кустах, а его синяки болели и ухо совсем распухло. Он ненавидел Деку. Деку — никчёмный и бесполезный, слабак. Почему ему всё доставалось так просто? Чем он всё это заслужил? Он не лучше его. Он не лучше. Но почему тогда у него было всё? У него было всё, пусть даже и без причуды. У него было больше, чем когда-либо у него. Он придумал взобраться на самую высокую скалу в их районе. Без причуды. Чтобы понять, на что он способен, доказать себе, что сможет добраться вершины и без неё. Чтобы не сомневаться. Даже будь он таким же как Деку, он бы его всё равно обошёл. С причудой и без причуды — он его лучше. Во всём. Но почему, тогда почему, зачем он карабкался вслед за ним? Почему он лез на ту же скалу, падая, и барахтаясь там внизу, когда остальные, что бегали вечно за ним, смотрели снизу и не пытались. Это было как плевок, как насмешка над ним. Если такой бесполезный кусок дерьма, как он доберётся сюда, то всё, что он сделал не будет иметь значения. Он заберёт всё себе. Но у него же и так было много! Уймись, Деку! Уймись и отстань! И оставь мне хоть что-то, в чём я тебя лучше! Кацуки сидел сверху скалы, глядя как к Деку пришла забирать его мама. Она отчитывала его за синяки, израненные коленки и локти, но говорила, какой он молодец, что старался. А Кацуки — не молодец, даже когда чего-то достиг, ведь для Мицуки любые его достижения были чем-то самим собой разумеющимся. Он оставался на этой скале до позднего вечера. Ему почему-то думалось, что, если он будет там долго сидеть, то кто-то тоже придёт его забирать. Но никто не шёл. Потому, что он на хрен никому и не сдался. И страшнее всего ему было не подыматься на верх, а спускаться назад. Он — не Деку, у которого всё легко. Ему приходилось всего добиваться. Без поддержки от мамочки, и без признания кумира, которым он восторгался. Ему ничего не давалось за просто так. Никогда. Кроме вот этой пустой похвалы, которую он не смог больше слушать после случая с грязевым злодеем. Когда маски спали и он увидел себя — слабого и беспомощного, — а не того, каким его восхваляли. И спас его тот самый никчёмный Деку. В тот раз он был сильнее его во стократ. С тех пор вплоть до самого выпуска Кацуки повсюду ходил один — без своей свиты для поддержания эго, он ни с кем не общался. День и ночь он тренировался, чтобы поступить в Юэй. Он замечал, как Деку растёт, как крепли его мышцы под формой и закалялся характер. Деку снова лез за ним на скалу, и всё, что ему оставалось — залезть ещё выше. Он не мог больше позволить себе ошибаться. Но он ошибался. Опять и опять. И опять. — Раунд! Как говорится, новичкам — везёт! Кацуки увидел в клетке перед собой на полу избитого перепачканного в крови бойца — Кранча. Победитель с поднятой к верху рукой выглядел вяло и бледно, а его ноги крупно дрожали, пока комментатор сверху рычал: — Не важно, устал ты, ранен или остался без ног: до тех пор, пока можешь сражаться, этот ринг — твой! Кто скрывается за этой маской? Может быть, твой сосед или лучший друг?! Может, это кто-то, кто работает с тобой в одном офисе, или кто-то, кто в этом же офисе моет сортир?! И он надерёт тебе зад! Да, он это сделает! В месте, где всё остальное не важно. Где можно использовать любое оружие и причуду по полной! Без правил, без ограничений! Вырваться из клетки своих страхов и узнать о себе, узнать, чего же ты стоишь! Вне этих стен ты можешь быть кем угодно, здесь же — ты можешь быть только собой! Вот же чушь. И на это кто-то ещё ведётся? — ... и пока мы ожидаем Вервольфа, хочу напомнить, что турнир состоится уже в конце этого месяца, а то есть... Через два дня! У левого входа в клетку послышался лязг. Крупная тень промелькнула и взмыла вверх, когда с высоты десяти метров над ними раздался долгий протяжный вой. Кацуки сморщился, хоть на самом деле собирался лишь закатить глаза. Заслепленная прожекторами тень обрела очертания волка, и резко спрыгнула в центр ринга. Толпа в мгновение ока бурно и яростно завелась. Полминуты на выпендрёж, — и его встретили лучше, чем победителя. — Не бывает плохих или скучных причуд, — вёл своё комментатор, — Важно то, как ты их используешь! И Вервольф ясно даёт нам это понять! Его шерсть превращается в острые металлические чешуйки. Киришима с неприкрытым восторгом переглянулся с Кацуки. Его глаза сверкали, а в уголках рта засела улыбка. Ещё бы — парень с похожей на его простой и понятной причудой, к тому же на вид, как он сейчас скажет... — Настоящий мужик! С почти полной мутацией в волка. — Кулаки Гипнобоя раздроблены и в крови, и это уже похоже на избиение! Гипнобой едва держится на ногах, но неожиданно Вервольф... Вервольф бьёт сам себя, вжавшись в клетку! Он ведёт себя так, будто его шкура горит. Мы не видим, но, похоже, он чувствует. Невероятно! Вот это потенциал! Гипнобой наконец радует публику своими приёмами! Кацуки вспомнилась причуда хмыря с Департамента общего образования. "Контроль разума", — кажется, так, — но тут выглядит даже круче. Возможность внушить что угодно, заставить прочувствовать. Вот только пацан слишком уж тугодум, а фантазия его ограничена. — ...они сходятся в жёстком клинче. Удары по корпусу не прекращаются. Гипнобой щёлкает пальцами и... О, да! В этот раз снова сработало! Вервольф не может пошевелиться! Вервольф застыл перед Гипнобоем, и по залу прокатился разочарованный гул. Тот же сценарий, действительно, — всем надоело. Гипнобой повернул голову на толпу. — Сожги его! Врежь ему! — скандировала толпа. — Снеси ему голову! И голова слетела. Но не Вервольфа, а его. Тот склонился и резко отгрыз её, отбросив в сторону. Из горла брызнула ярким алым фонтаном кровь, и безголовый парень упал перед ним на колени. Кровь ляпнула Киришиме в лицо и на волосы, тут же слившись с их цветом. Голова дальше катилась по полу, пока не замерла. В зале повисла тяжёлая тишина. Секундой позже переродившаяся в восторженный шум. — На этом, похоже, удача у Гипнобоя закончилась! — включился вновь комментатор. — Если только он не отрастит себе ещё пару голов! Блядство. Чёрт. Чёрт! Киришима ещё не отошёл от похорон Ночноглаза, и тут это. Кацуки с беспокойством на него посмотрел — взгляд Киришимы потерялся и опустел, а с лица исчезли все краски и выражение. Толпа гудела — от ударов ладонями по металлической сетке, делалось больно ушам. Её захватила дикость, безумство, а их двоих — сильный шок и испуг. — Уходим отсюда, — стиснув челюсти, произнёс Кацуки. Киришима не среагировал, и ему пришлось повторить: — Кири? — А, да, — наконец откликнулся Киришима. Бросил последний взгляд внутрь клетки, и вышел за ним. — Да... Идём. К общежитиям они добрались молча. Они подошли к дверям в комнаты и, когда Киришима взялся за ручку, Кацуки осторожно заглянул ему в лицо. — Кир, — шёпотом позвал он, — ты как? — Я... — Киришима опустил голову ещё ниже, зажмурив глаза. — Поэтому мы должны сражаться. Чтобы этого не допустить. Мы... — Ты как? Киришима всхлипнул, спрятав в своём плече голову. — Мне больно, — надрывно выдохнул он. Кацуки укусил себя за губу. Если бы он запретил ему, если бы не помог в этом... Это он виноват. Опять. Он делал всё только хуже. Любой, кто с ним общался — страдал. Кацуки долго не решался, но всё же положил на плечо Киришимы руку. Киришима всхлипнул ещё раз, а потом вдруг сказал: — Спасибо. — За что? — Ты был там со мной. Кацуки хмыкнул, нахмурив брови. — Поэтому ты — мой друг, — повернулся к нему Киришима, и краем губ смазано улыбнулся. — Всегда рядом тогда, когда нужно. Повернув голову на свою дверь, Кацуки прикрыл глаза, и негромко шлёпнул его по спине. — Вали уже спать. штопаный: эй, почему так долго не отвечаешь, котёнок? штопаный: решил провести эту ночь с другим?)

котёнок: ага, я уже

котёнок: позже спишемся

штопаный: ладно Кацуки попробовал пролистнуть сообщения вверх, но дальше последних они не подымались. Их нет. Вообще, ни одного. Так, будто Даби никогда до этого ему не писал. Что за чёрт?! Куда-то пропала большая половина памяти телефона — контакты, фото и видео данные, сообщения и истории вызовов, — всё в хаотичном порядке, и Кацуки стало не по себе от мысли, что это могли быть его мозги. Чёртова девка! Хоть ничего важного там и не было, кроме расписания тренировок и пар. Ничего важного, кроме этих переписок, которые он иногда по ночам перечитывал, и отмеченных датами, временем частых звонков. То, что Даби сейчас написал напомнило Кацуки первый вечер. Первое сообщение — как точка отсчёта их встреч. Теперь же из-за этой случайности ничего не осталось, а коварная пустота на экране словно складывалась вопросом: стоило ли ему тогда выходить? — Нет, — шептало что-то в мозгу, — нет. Не стоило. В тот вечер, в каждый вечер потом, и всегда. Каждый раз это было ошибкой, и каждый раз он её повторял, думая, что он знает себя, думая, что он справится, но он не справлялся — ни тогда, ни сейчас. Дурацкий самообман. То, что он хотел испытать — там он утонет. Если подойдёт ближе — Даби утащит его на дно. Даби прополз в его мозг и поселился внутри так незаметно и быстро, будто всегда там жил. Но ему там не место. Пусть валит. Пусть валит к чертям с его головы! Да, к нему хочется. Да, он ему снится. И его самого хочется тоже — и охренеть как! Но он не мог ошибаться больше — лимиты его ошибок давно исчерпались, ещё задолго до поступления в Юэй. Ему было четырнадцать, он ляпнул это, толком не думая, но это не оправдание. Если бы Деку и вправду спрыгнул... Где бы он был сейчас? Кем? Он бы себя не простил. Он бы свихнулся. Ненавидел бы себя до остатка дней. Он только и делал что постоянно лажал. Вечно всё портил. Но он не мог всё испортить теперь — больше нельзя. Ему больше нельзя. После убийства Снетча, он старался об этом не думать. Игнорировать, заглушить в себе ненависть к тому, что изо дня в день делал Даби. Не говорить об этом, не упоминать. Воспринимать Даби раздельно: Даби — злодея, и Даби — того, что был с ним. Но ведь Даби — один и тот же. Он принимал со всем этим уродством, обидами, недовольством его, но Кацуки не готов был принять со всем тем, что есть самого Даби. И не собирался. Ведь он убивал. Он убивал бессмысленно, — как те же боях, — беспощадно. Он убивал точно так же. И как бы Кацуки не пытался задвинуть все эти факты на фон, от этого они никуда не девались. В четырнадцать лет Кацуки был тем, кто пожелал Деку смерти, но чтобы на самом деле кого-то убить..? Он не смог даже видеть, как кто-то прямо перед ним умер. А тот человек, что ему писал, — мог. И делал это так просто. Даби писал, как обычно: немного, но достаточно, чтобы нельзя было игнорировать. Кацуки смотрел, как мигал его телефон, ощущал вибрации от сообщений в кармане, и почему-то ему было тяжело, больно так, будто его сердце рвалось на части. Дерьмо. Вот же дерьмо. Кацуки прокручивал в телефоне новости. "В одном из округов Мусутафу найдены сожженные останки человеческих тел. Личности жертв ещё не установлены. Шеф полиции, Цурагамаэ Кенджи, объяснил нам сегодняшним утром так: степень ожогов, гав, жертв, а также следы на окружающих стенах зданий дают основание утверждать, что главным подозреваемым, стоящим за чередой нападений, является никто иной, как Даби из Лиги злодеев. Огненные причуды в наше время — не редкость, но никакая другая официально зарегистрированная причуда не сопоставима в температуре и разрушительной мощи с его. Аналогичные "метки" полностью совпадают с замеченными в ходе сражений со встрявшей, как кость в горле общества, Лигой. Независимо от того, действует ли подозреваемый в одиночку или совместно с другими членами Лиги, все доказательства указывают на причастность данного индивида к каждому из происшествий. Просьба полиции к лицам, обладающим какой-либо соответствующей информацией, незамедлительно обратиться к местному полицейскому участку." На нескольких фото ниже были изображены последствия от атаки. Всего одной: быстрой и точной. Почерневшие рамки выбитых ударной волной окон, размазанные рисунки оставленные пламенем, подымающиеся с асфальта от больше похожих на огромные угольки тел жертв по стенам почти что до самого верха зданий в одном из переулков. Спальный район — один из тех, где они так часто гуляли с ним по ночам. Конечно же Даби мог это сделать. Кацуки видел записи видео с их нападения на Восстановителя, и всё ещё помнил объятый пожаром лес. И то, что он знал, что Даби умел хорошо контролировать причуду, делало только хуже, наводя на единственно верную мысль, что он попросту не хотел. Кацуки вспомнил, как Даби наставлял на него свою раскрытую ладонь, чтобы высушить и согреть. Должно быть, на всех тех людей он наставлял её также, с тем же выражением на лице, и в том, что он делал он одинаково не сомневался. Он мог убить его таким образом уже множество раз. Он мог сделать это, пока спал с ним в одной кровати. В любой раз, когда его раскаленные внутренним жаром ладони сжимались вокруг его талии. В каждый раз, когда его пальцы зарывались, несильно прихватывая, в волосы, пока он его целовал... Кацуки отложил телефон дальше от себя на диване, поджав колени, и обхватывая рукой. Он спрятал в коленях голову, надеясь на то, чтобы никто сейчас не зашёл в холл. После обеда сообщения больше не приходили, — от этого было одновременно спокойнее, и в точности наоборот. Он пытался отвлечь себя, допоздна занимался, торчал у непривычно не спящего после полуночи Киришимы, но думать об этом не прекращал, хоть для себя всё решил, — оставалось только дождаться Даби. штопаный: кс-кс штопаный: котёнок, выйдешь ко мне сегодня?

котёнок: я возле тебя, внизу

Даби стоял от него в метрах двух, но запах гари — резкий и едкий, — тут же ударил в нос. От него словно даже сейчас продолжал исходить дым, но не с ночи или с утра — он применял свою причуду незадолго до встречи. Кацуки со злобой уставился Даби в лицо — оно было безмятежно, спокойно, глаза полузакрыты. Даби выглядел так, словно вот-вот зевнёт, и, чёрт бы его, — так он и сделал. И снова взглянул на него. Разговаривать с ним бесполезно, так что Кацуки даже не пробовал — больше предупреждения ради подорвал в ладонях несколько маломощных взрывов, и двинулся на него, замахнувшись в лицо. Он был уверен, что Даби уйдёт в уклон, отойдёт в сторону, атакует, — сделает что-нибудь, — но он стоял там же, дождавшись, пока трещащая искрами ладонь накроет сверху его лицо, в последний момент так и не взорвавшись. Пальцы Кацуки дрогнули и подогнулись, и только потом Даби кое-что всё же сделал: прикрыв глаза, поцеловал внутрь его ладонь. Дыхание Кацуки перехватило. Его глаза широко распахнулись, брови уползли вверх. — Да что за на хрен, — почти про себя выдохнул он и, резко убрав руку вниз, уже громко крикнул: — Что ты на хрен творишь?! Обе его руки сжались в кулаки. — Как и всегда: не хочу с тобой драться, — ответил Даби. — Я думал, мы это прошли. Его тёплые пальцы легли Кацуки на костяшки, Кацуки дёрнулся, но вырывать руку не стал. — Я выдам тебя полиции и героям, — сказал он. — Они найдут тебя. — Угу, хорошо. Взгляд Кацуки невольно соскользнул вниз туда, где Даби гладил его по пальцам. — Я расскажу, что мы делали. — И что же мы делали? — понаблюдав за тем, как пальцы Кацуки зацепились, переплетаясь с его, Даби поднял глаза на его лицо. — Мне тоже было бы интересно послушать. — Заткнись, — Кацуки нарочно избегал его глаз. Вторая рука Даби опустилась на его бок, и всё тело, словно против воли, подалось вперёд, выгнувшись в пояснице. Уходи, Кацуки. Ну же, давай! Шевелись. Ударь его, чёрт возьми! Скажи что-то. — Даби. — Да? Он не мог сказать ничего. Лишь сильнее прижался к груди, когда уже обе руки обернулись вокруг его талии. Он не мог сказать ему, что не хотел больше видеться. Потому, что это не так. Это никогда не было так. Это была бы ложь. Склонив голову, Даби дышал ему в шею. — Даби... — сорвались в шёпоте непослушные губы. Голос будто бы не его, и не он это делал, — кто-то другой. Сердце стучало прямо у него в горле. — Я хочу тебя. Я так хочу тебя, Даби... О, чёрт! Что он нёс?! В ответ его шеи коснулись шероховатые губы, целуя, и он ухватился пальцами за футболку, притягивая к себе, потёр о штаны Даби ноющий пах. Вблизи запах гари отчего-то стал слышен меньше. В простеньком номере на втором этаже ночного клуба из мебели были только кровать и небольшая прикроватная тумбочка с лампой. Позже Даби откуда-то притащил стул, на который и перевешивал сейчас пальто, на подоконнике появилось несколько книг, и Кацуки впервые задумался, сколько могло бы стоить снимать это место в эквиваленте того, чего Даби ему не говорил. "В Лиге трудные времена", так он сказал. Но непохоже, чтобы его хоть как-то это касалось. Тогда почему он такой худой? Он и раньше был, но теперь скулы на его лице выделялись резче, футболка болталась на нём, как на вешалке, пояс ремня съехал на несколько дырочек вниз, и при ходьбе постоянно мешался. Будто он питался только раз в день, а может, и того реже, или и вовсе — ел только когда был с ним? Вот чёрт. Не мог же он тратить всё на него? Он же не мог... Но этого он ему тоже не скажет. Кацуки подошёл к нему, сидящему перед ним на кровати, и заполз на колени, целуя в губы и упираясь стоящим членом в его живот. Даби вдруг усадил его ниже — оказалось, у него тоже уже наполовину стоял, — и, поддев пальцами край футболки, стал неторопливо её снимать. Кацуки задержал дыхание, от прикосновений по телу пошли мурашки, а в уголках глаз стало влажнеть. Даби покрывал поцелуями его щёки и подбородок, а Кацуки только и думал, как это может быть? Как Даби мог быть с ним таким? За что? Почему? Он ничего не сделал, он не заслужил. А Даби держал его так, будто он не был дерьмом, каким сам себя и считал, — будто бы для него он был сокровищем. Кацуки едва не всхлипнул, ему захотелось плакать, и он спрятался в изгибе сморщенной изувеченной ожогами шее, но дрожь его выдала всё равно. Его зубы стучали, а губы дрожали. Он чувствовал себя перед ним таким голым — до самого сердца. Протяни Даби руку — оно упало бы прямо в его ладонь. — Эй, котёнок, — успокаивал его Даби, — тщщ. Он потёрся носом о его висок, мягко поцеловал. Собравшие ткань футболки пальцы гладили его по лопаткам, и Кацуки приподнял руки вверх, чтобы он её снял. — Как же ты красив... — хрипло прошептал Даби, рассматривая его. Издав невнятный звук, Кацуки отвёл глаза. Даби усмехнулся и склонил голову, целуя его ключицу. Он перебрался ниже к груди и к соску, захватывая губами, пососал и лизнул влажным языком, заставив его затвердеть. Задохнувшись, Кацуки ухватился внизу живота за его футболку, комкая пальцами ткань, задевая кромку штанов и ремень. Он ощущал, как под ним в паху Даби всё больше теплело, и сам не заметил, как начал ёрзать на этом тепле. — Приятно? — чмокнув в шею, спросил его Даби. — Ах, мнн... — Да, котёнок, мне тоже... Мне очень приятно, — Даби легонько толкнулся в него, и Кацуки вновь приглушено застонал. Даби снова его поцеловал — мягко и плавно, отрывками, забегая глазами в глаза. Прижал их тела друг к другу, спускаясь ладонями по спине, сжал ягодицы и, лаская языком его шею, стал ритмично раскачивать на себя. И Кацуки заскулил. Он нарочно тёрся сосками о футболку Даби, задевая скобы под ней. Он хотел стянуть её и тереться голым телом о тело, но Даби ему не позволил, — как только пальцы Кацуки стали подтягивать вверх футболку, он перехватил его руки за кисти, и приказал: — Сними штаны. Нехотя Кацуки сполз с его колен на пол и под пристальным взглядом следящих за ним бирюзовых глаз развязал пояс штанов, принимаясь снимать. Вскоре Даби поднялся и сам и, стащив с себя футболку, аккуратно сложил её на стул. Прижался к Кацуки сзади, поглаживая его по бокам, затем неожиданно подтолкнул на кровать. Кацуки быстро глянул назад, и, встретившись глазами с Даби, всё же встал на неё коленями, так и не понимая что делать. Но прежде чем он успел вновь обернуться, ладонь Даби легла ему на спину, несильно надавливая, только давая понять, чего он от него ждал. Кацуки опустился на четвереньки. На секунду ему стало радостно от того, что Даби не видно было его горящего со стыда лица, а сразу после он начал нервничать. Ладонь Даби плавно спустилась по позвонкам до поясницы, и Кацуки непроизвольно выгнулся, чуть подавшись задом назад. Даби погладил его вниз по бедру и, встав позади него на колени, обхватил под животом, наклонившись так, что его грудь легла Кацуки через спину, несильно царапнув скобами. Он поцеловал его в изгиб шеи и вдруг прикусил. Кацуки цыкнул, пихнув его в грудь локтем. — Прости, не удержался, — посмеявшись, вдохнул ему в ухо Даби. — Мне непривычно, когда ты такой тихий. — Завали! Даби снова тихо хихикнул, и от его смеха напряжение внутри Кацуки улеглось. Пока ладонь Даби не сместилась к внутренней стороне его бёдер, а он сам не прижался к нему сзади плотнее. Чёрт. Кацуки чувствовал, как член Даби вжимался ему в промежность через ткань их одежды, изо всех сил стараясь не качнуться бёдрами на него, но стон сдержать так и не смог. Даби сыпал мелкими поцелуями от плеч по его лопаткам, спускаясь ими до самого низа спины. Целовал там уже нежнее и дольше, и дыхание Кацуки сбилось совсем. Он им подумать не мог, что настолько чувствителен там. Как на шее, куда снова впивался губами Даби, толкаясь в чуть покрасневшую кожу своим языком. Он как будто знал, что всё тело Кацуки под его ласками, как минное поле. Он точно знал, что Кацуки теперь весь его. Вдруг сзади чем-то звякнуло, затем послышался звук съезжающей молнии. Кацуки задрожал, взволновано скосившись на Даби через плечо. — Не волнуйся, котёнок, — перехватив его взгляд, мягко произнёс Даби. — Мне просто хочется... немного ближе, — он приспустил штаны, потеревшись о его зад через ткань белья своим пахом, — и, кажется, тебе тоже, я прав? Кацуки облизнул губы и отвернулся. Его сердце в груди колотилось перепуганным зайцем, он боялся, что Даби в любой момент мог потянуть вниз белье и войти в него без какой-либо подготовки, но также как и боялся, он этого хотел. Он податливо выгибался и, уже не стесняясь, несильно толкался, вжимаясь в член Даби задом, прикрывая глаза и очень слышно постанывая. Он опустился на локти, прикусывая себя за плечо, уцепился пальцами за простыни, отдавая Даби полный контроль, пока он, положив руку на нижнюю часть спины, направлял его на себя. Даби вновь наклонился к его спине и, оставив между лопаток невесомый поцелуй, взял всей ладонью его за горло, немного прижав кадык. — Ах! — выдохнул Кацуки. Даби повернул его к себе лицом и, придерживая за шею, втянул в поцелуй. Из ладоней Кацуки посыпались искорки, а к ноздрям пробрался запах прожжённой ткани. Он отвечал Даби с приглушенными стонами в губы, когда мышцы его живота стянуло, и он кончил в своё бельё. Блять. Кацуки прервал поцелуй и отстранился, отвернув от Даби голову. — Котёнок? — с беспокойством в голосе позвал тот. — Отвали, — зажмурив глаза, резко выбросил Кацуки. Даби над ним ненадолго застыл. Затем отклонился назад и поднялся с кровати. Кацуки выглянул через плечо — Даби снова набросил на себя футболку, пытаясь уложить полностью вставший член обратно в штаны. — Нет, я... — нахмурив брови, начал Кацуки, разворачиваясь к нему. — Я не это имел в виду. Кацуки сел на кровати, уставившись на стоящего перед ним Даби, пытаясь прикрыть пятно на бельё скрещенными внизу руками. Застегнув ширинку, Даби выглянул на него из под чёлки. — Не уходи. Тонкие брови Даби вопросительно выгнулись. — Котёнок, — сказал он, запустив руку Кацуки в волосы, поглаживая, — я просто спущусь вниз и вернусь. — Зачем? Даби усмехнулся. — Ну, как видишь, ты меня возбудил, — его взгляд соскользнул с лица Кацуки в сторону, — Иначе я с тобой не усну. Так всё эти несколько раз, что он уходил, — он уходил, чтобы..? Ох. — Не нужно. Даби в некотором замешательстве вновь взглянул на него. — Делай это при мне, — сказал Кацуки. "Делай это со мной", прозвучало вместо того в его голове. — Можно, я помогу? Даби ничего не ответил, лишь сощурился, но потому как он это сделал, Кацуки принял это за его "да". Кацуки переполз к нему ещё ближе на край кровати. Он опустил взгляд перед собой на его пах и сглотнул. Коснулся непослушными трясущимися пальцами его ширинки, потянул за собачку на молнии, и штаны с бёдер Даби сползли ниже сами. До того, как он встретил Даби, он даже не знал, что ему нравились парни. А может, они ему и не нравились, — нравился один Даби, и только. Он представить не мог, чтобы он стоял перед кем-то другим вот так, на коленях, задирая футболку и целуя низ живота, позволяя гладить себя по волосам и обхватывая ладонью выступающий на бельё бугорок. Представить не мог, как это приятно, — лизать и вдыхать его кожу, замечая как он запрокидывал голову, приоткрыв рот, словно ему трудно дышать. Он не понимал почему это не казалось ему чем-то странным. Будто для него это было естественным — так желать его, хотеть сделать ему хорошо. Обожать его и любоваться. Ловить каждый пусть самый тихий звук, надеясь услышать его редкие хриплые стоны взамен на ласки. У Даби красивый и чистый без шрамов живот с парочкой мелких родинок. Волоски уходящие вниз под резинку белья тонкие, светлые, — такие, как он замечал пробивающимися у корней волос. Как упавший в них иней. Кацуки почему-то думалось, что Даби родился зимой, хоть вряд ли когда-то узнает наверняка. Может, ему лучше не знать? Этого, и многих других вещей, связанных с ним? Пока он здесь. Пока они оба здесь. Может, это неважно? Кацуки обнял его за талию, прижавшись виском к впалому животу, прошёлся вниз от пупка влажными смазанными поцелуями, поглаживая и несильно сжимая ладонью его напряжённый член, надавливая на ствол большим пальцем. Дыхание Даби сверху — шумное, частое. Мышцы его живота поджимались. Он подавался пахом в ласкавшую его ладонь, когда Кацуки сместил её на бедро и потёрся о пропитанную смазкой ткань щекой, сорвав с губ Даби тот самый короткий и тихий стон. В ответ на него член Кацуки шевельнулся, заново начиная твердеть. Он поцеловал Даби в место, где должна быть головка и, обхватив губами, неглубоко взял через ткань её в рот. И Даби вновь застонал. Кацуки лизнул его языком, не веря, что сам мог быть этим крышесносящим стонам причиной. Но их хотелось ещё. Их хотелось как можно больше. И он, чмокнув ещё раз головку, стянул пальцами бельё Даби вниз. Его щёки горели и до того, как он это сделал, но сейчас они в буквальном смысле жгли. Конечно, он видел раньше чужие члены — после душа и в раздевалках, где никто и не думал их прикрывать, — но точно не у себя перед лицом. И никогда их так пристально не рассматривал, чем, похоже, слегка смутил Даби, ведь он вдруг накрыл его сверху своей ладонью, не то пытаясь спрятать, не то показывая, что мог справиться сам. Он смотрел сверху на Кацуки и, обхватив пальцами ровный красивый член, стал двигать по нему рукой. — Потрогай себя, — приказал он. С трудом оторвав взгляд от его паха, Кацуки непонимающе на него посмотрел. — Погладь. Борясь с неловкостью и сомнением, Кацуки всё же ему подчинился. Ссутулившись и поджимая губы, он погладил себя по плечу, хоть ему совершенно этого не хотелось. Ему хотелось трогать его, а не себя. Зачем вообще трогать себя? Странно и как-то глупо. Но Даби смотрел на него неотрывно, и говорил дальше: — Шею, соски... Кацуки прикоснулся пальцами к своей шее, закидывая вверх голову, встречаясь с потемневшими бирюзовыми глазами алыми. Он представлял себе, что это делал с ним Даби, и постепенно ласкать себя становилось легче. Он тёр пальцами свои соски, зажимал их, глядя, как Даби закусывал и облизывал губы, рассматривая, и также двигал внизу рукой. Неужели Кацуки и правда его так возбуждал, что ему достаточно было просто смотреть, как он к себе прикасался? Не может быть. Но это вроде бы... так и было? От мыслей Кацуки стало совсем уж неловко, и он положил ладони на бёдра Даби. Даби руки с члена не убирал, но двигаться стал значительно медленнее. Кацуки коснулся кончиком носа его костяшек и подлез под ладонью, целуя нежную кожу ствола. Даби поднял член выше, почти прижав его к животу, и Кацуки ушёл поцелуями по нему вдоль. Он целовал его, но больше тёрся губами, щекой и носом внизу, сбоку, где только мог. Он его нюхал, лизал языком по набухшим тоненьким венкам, пробуя вкус, прикрывая глаза от не схожего больше ни с чем удовольствия, и скоро Даби отдал ему свой член целиком. Кацуки быстро глянул на Даби вверх, а затем неуверенно осторожно взял рукой его член и подвигал им пару раз на себя прежде, чем прихватить губами головку. Кацуки смотрел порно. Несколько раз точно. Но там всё выглядело легко, вовсе не так, как на самом деле. Кацуки сомневался в каждом своём движении, пытался следить за реакцией Даби, думая то ли он делал или совсем нет. Да, он такой же парень, хоть и с членом побольше, но они разные. Кацуки толком не знал, как сделать приятно даже себе — не торопясь, и не пытаясь закончить быстрее, — а ему сейчас предстояло узнать, как это сделать для Даби. Он не умел делать минет, поэтому попросту целовался сейчас с его членом. Ему казалось, у него ничего не получалось, ведь Даби молчал и только за ним наблюдал. Его губы снова начинали дрожать, а в уголках глаз собирались слёзы. Он сейчас всё испортит. Как и всегда. — Ох, котёнок, — выдохнул стоном Даби, погладив его по голове. — Да, делай вот так, продолжай. Оторопев на мгновение, Кацуки остановился. А потом снова взял его член себе в рот и, плотно обхватив головку губами, стал очень влажно и мягко сосать её, двигая рукой навстречу. И Даби зашёлся стонами — значит, он всё делал правильно. Кацуки ощущал во рту вкус его смазки, и тихо мычал. Какой у него чувствительный. Горячий и сладкий, боже... — О, чёрт, мне так нравится, детка... Кацуки убрал ладонь с его члена, пробуя брать его глубже. Его ладони сползли Даби на бёдра, заставив его толкнуться, и в несовпадении ритмов Кацуки соскочил, задев нежную кожу зубами, и сам же перепугался, представив, как это больно. Живот Даби резко поджался, но он ничего ему не сказал. Он провёл большим пальцем по его лбу к волосам, зачёсывая их назад, чтобы открыть вид на лицо. В его взгляде и капли не было недовольства — Даби ему улыбнулся. Но Кацуки не стал больше рисковать. Ещё немного он пососал губами ствол, поцеловал под головкой и в самый кончик, и позволил Даби закончить уже самому. Он упёрся руками в простынь, и приоткрыл рот, поглядывая то на напрягшийся до предела член перед ним, то на смотрящего туда, в его рот, Даби. Даби сделал ещё пару быстрых движений рукой, и остановился, мягко всунув свой член на самый край между припухшими губами Кацуки, когда ему на язык попали горячие вязкие капли. Он проглотил их и потянулся губами обратно за членом, слизывая с головки остатки и покрывая маленькими поцелуями. — Мне щекотно, котёнок, — немного уставшим, всё ещё хрипловатым довольным голосом сообщил сверху Даби. Кацуки отстранился и, отклонившись назад, посмотрел на него. Даби поднёс к его лицу руку, погладил по щеке и, наклонившись, притянул на себя, мягко целуя в губы. — Тебе понравилось? — спросил Кацуки, глядя напротив в его глаза. — Очень, — шёпотом, будто какую-то тайну, произнёс Даби, и, улыбнувшись, снова поцеловал. Даби выкупался, и от него знакомо запахло детским шампунем. Кацуки не захотел — он делал это ещё перед выходом, а сейчас ему жутко хотелось спать. Он свернулся калачиком, глядя как Даби, лежа на животе рядом с ним, листал что-то у себя в телефоне. Кацуки даже не пытался подсмотреть что, но Даби вдруг повернул телефон экраном к нему, говоря: — Такая. Кацуки увидел на экране какую-то книгу, и выгнул бровь. — Она мне нравилась, — с едва различимой грустью продолжил Даби, поворачивая экран вновь на себя. — Хорошо хоть успел дочитать. — А что с ней случилось? — Я же тебе об этом писал, — недоуменно глянул на него Даби, и, отвернувшись, добавил: — Попробуй читать иногда мои сообщения. Пожалуй, Даби вполне мог позволить себе обидеться на Кацуки за то, что тот почти что два дня без каких-либо объяснений ему не отвечал, если бы только он в это время не думал о том, как с ним расстаться. К тому же достаточно безуспешно. — Не могу, — вздохнув, сказал Кацуки, — они стёрлись. Даби вновь на него посмотрел. Чёрт. Теперь это выглядело так, будто Кацуки сам это сделал. Помолчав, Даби всё же стал отвечать: — Мы переехали, — начал он, — притом в унылейшее дерьмо, но это всё, что можно было найти за такую сумму. Без Курогири с переносом вещей дела обстоят сложнее, и эта идиотка Тога затащила куда-то все мои книги. Я сожгу её, как только увижу, клянусь, — угрожающе проговорил Даби, и всучил Кацуки в руки свой телефон. — Остальное читай. Кацуки округлил глаза, что даже спать перехотелось. Он так и подписан у Даби: "котёнок". У него сохранились все их переписки — он не удалил ни одной. Но Кацуки больше был удивлён тому, что Даби так просто отдал ему свой телефон, да ещё рассказав, пусть и косвенно, о делах в Лиге. Даби лёг, уложив на скрещенных руках подбородок. С его положения он не увидел бы что делал Кацуки в его телефоне, читал ли он сообщения или залез куда-то ещё — его это будто не волновало. А ведь там могла быть уйма контактов и информации о Лиге и их союзниках. Там могло быть много всего, и, насколько Кацуки знал, у Даби был лишь один телефон, но он отдал его ему, не засомневавшись и на секунду. Как в Лиге, когда был уверен, что он, будучи без наручников, идя сзади, не нападёт. Что не сбежит, не привязанный к кровати цепью. Никуда не уйдёт, когда сильно смущён или зол, и пойдёт за ним. Что он никуда не денется. Читая пропущенные, Кацуки хмыкнул, слегка улыбнувшись, — Даби часто очень смешно описывал происходящее в Лиге, хоть и полезность этой информации оставляла желать лучшего. Как если бы Кацуки хотел о них что-либо выведать. Но он был уверен, что Даби делился с ним только тем, что уже было известно героям или полиции, в том числе то, что он сказал ему о Курогири. Да и что бы Кацуки смог рассказать, узнай он о них что-то действительно важное? Первое, о чём бы его спросили было бы то, откуда источник. Он бы ответил, что напрямую общался с одним из Лиги, втёрся в доверие, вот только... Никто бы ему не поверил. Не после того, как он пробыл у них больше трёх суток — сытый и целый, без единой царапинки, и даже в чистых вещах. А на момент, когда в бар вторглись герои, ещё без наручников, — совсем не подозрительно, правда? Об этом никто ему не сказал, но подумали наверняка многие. И наоборот, — если они уверены, что он точно не с Лигой, то как это объяснить? То, что он по своей воле с ними связался, а они доверяли ему, приглашая снова к себе, хоть уже и не так настойчиво. Они, пусть и кажутся, но не настолько тупые, чтобы подпускать кого-то так близко безо всякого плана и подстраховки, тем более, когда уже потеряли несколько своих человек и находятся в затруднении. Сейчас он, возможно, для них нейтрален, и в самом деле мог бы попробовать к ним внедриться. Мог бы попробовать за ними следить, чтобы предотвратить их последующие нападения, но опять-таки — он не сможет никому ничего рассказать. И дело тут не в предательстве Даби: Кацуки не хотел быть героем, который, даже ради общего блага, лёг под злодея — такое клеймо повисло бы на нём на всю жизнь. Ведь кто поверит в другое? Что малолетний герой первокурсник умудрился перехитрить всю организацию, с которой не могли управиться взрослые? Что он на них не работал, ничем не способствовал, и они открыли перед ним двери, выложив все свои карты на стол? Какой им с него толк? Если он не сражался за них и не доносил ничего на героев, то он был полностью бесполезен. Им не нужен был бесполезный герой, а для роли шпиона лучше бы подошёл кто-то из топа, — теоретически, — но точно не он. Поэтому Даби был так спокоен. Независимо от того, что Кацуки сделает или расскажет, он по сути ничем не рисковал, а Кацуки не хотел, чтобы их отношения сводились к попыткам друг друга использовать. Чтобы они вообще касались чего-либо и кого-либо, кроме них двоих. Кацуки был бесполезен для Даби, но чувство опасности и какого-то необъяснимого страха внутри не унималось. Даби никогда не пытался у него что-либо разузнать, не давил на него, ни к чему не склонял — даже к тому, к чему Кацуки и без того был бы не против склониться. Не втирал никакой чуши на подобии Шигараки, и это и было главнейшей причиной его опасений — непонимание. Кацуки отложил телефон на кровать прямо перед носом Даби, и придвинулся к нему ближе, неожиданно для себя сказав вслух, наверное, самую глупую мысль, промелькнувшую в его уже опухшей со всех размышлений голове, за этот вечер: — Я думал, твой член другой. Последовало озадаченное молчание. — Другой? — переспросил Даби, и только теперь Кацуки стало немного стыдно от своих слов. — Ты разочарован? Чёрт, за каким хреном он это сказал? — Нет. Я думал там пирсинг. — Если ты хочешь, чтобы он там был, я сделаю. — Придурок, — пихнул его Кацуки. — Я не шучу. Можем выбрать какой, — сказал Даби, взяв в руки телефон. — Смотри, есть... — Заткнись! — смущённо прикрикнул Кацуки, заметив, как Даби на полном серьёзе ушёл гуглить виды пирсинга члена в картинках. Кацуки попытался помешать ему в этом, закрывая ладонями экран, но Даби, приглушенно посмеиваясь, ловко убирал телефон в сторону, продолжая смотреть. — Как тебе френум? — без тени смущения интересовался он. — Даби! Кацуки толкнул его, перевернув на спину, и залезая сверху, чтобы отобрать из его рук телефон, глядя в сощурившиеся смеющиеся глаза, упавшие с бурякового цвета лица Кацуки на его грудь. — А тебе бы пошли соски. Поколотившись с Даби вот так с полночи, Кацуки в очередной раз чуть не проспал свой будильник. Даби вроде бы всё ещё спал, и он, кое-как выбравшись из под его объятий, стал собираться, когда от запаха на толстовке его настроение резко упало, напомнив о том, что тот, с кем он провёл ночь, на досуге всё ещё убивал людей. Зря он к нему вышел. Зря — потому, что после сегодняшней ночи ему стало ещё сложней всё закончить. Стало больнее. А он был бессилен. Даби — первый злодей, против которого не срабатывали ни удары, ни слова, ни какое-либо его мысленное сопротивление. Он попался, увяз, подсел на него. Он у него на цепи — сидел, привязанный очень крепко. Его тачка без тормозов неслась в обрыв, а он думал только о том, как быстро и здорово её туда сносит. Ему нужно бежать. Вытерпеть боль и никогда к нему не возвращаться. Ему нужно хотя бы уйти отсюда. Но он опоздал — Даби уже набросил на него верёвками руки, уже целовал его подбородок и тёрся, царапая скобами, шершавой щекой о его. — Котёночек, доброе. Да пошёл ты в зад! — У, доброе. И Даби снова его провожал. Как бы ему ни хотелось спать, он повторял это раз за разом, заставляя Кацуки привыкать и всегда его ждать. Что за ублюдок. Он прижал его к себе, и, на прощание чмокнув, сказал: — Не пропадай больше так, ладно? Кацуки фыркнул, и Даби пустил его к общежитиям. В отличии от Киришимы, который после похода в бойцовский клуб весь день зевал и на ходу вырубался, организм Кацуки уже адаптировался к подобному графику. Всю ночь с Даби, и утром домой, — и так почти каждый вечер. Иногда они гуляли вплоть до утра на улице, иногда почти сразу шли в комнату в клубе, болтали, смотрели фильмы и обнимались, или Даби читал, пока он лежал у него на груди или под боком. Даби предлагал встречаться и днём, но Кацуки всё же считал, что ночью, хоть немного, но безопаснее. И даже это не помогало ему не встречать кого-либо по утрам. — О, Каччан! Доброе утро! — заметил его у двери в общежитие Деку. — Ты с пробежки? Я тоже бегаю, мы могли бы... — Не могли, — грубо перебил его Кацуки. — Брысь с прохода, придурок, — сказал он, задевая его плечом и проходя внутрь. Кацуки действительно сейчас выглядел будто после пробежки: растрёпанный и раскрасневшийся от поцелуев, благодаря которым у него, как и всякий раз после прощания с Даби, стоял. Да, пробежки у него удавались на славу, тут не поспоришь, но заканчивать их всё же стоило бы побыстрей. Он отправился в душ и, закинув в стирку пропахшие гарью вещи, подхватил по пути Киришиму и они выдвинулись на занятия. Полночь, может, и хороший учитель, но лекции вела она нудновато. Кацуки привычным образом сполз ниже на стуле под парту, придерживая рукой стоящую на столе тетрадь. Он лучше запоминал, когда слушал, чем когда записывал под диктовку, и чаще всего в конце делал лишь краткие заметки об основном. Но в данный момент он попросту переписывался под партой с Даби, пока заставшая его за этим Полночь не наклонилась над его ухом, говоря так, чтоб все слышали: — Ммм, Бакуго, — Кацуки резко прикрыл ладонью экран, но та скорее всего уже что-то увидела, — передавай привет своей девушке, но скажи ей, что у тебя сейчас МОЙ УРОК! — рыкнула она, ударив по его парте плёткой так, что с неё со шлепком свалилась тетрадь. И враз после этого по классу прокатился лавиной смех. На на него уставились все, — пожалуй что только не Тодороки, — и Кацуки раздражённо завёл глаза к потолку. — У Бакуго — девушка? Да ну?! — вскочил из-за парты, чуть не переворачивая её, Каминари. — Тихо! — прикрикнула Полночь, выпустив в его сторону свой усыпляющий аромат. — Аааа, даааа, простить... — промямлил уже Каминари, съезжая по стулу. Полночь продолжила лекцию. Кацуки спрятал в карман телефон, и уже внимательно за ней наблюдал. Она наверняка заметила подпись и догадалась, что тот, с кем он переписывался, определённо был парнем, но при всех сказала иначе. Кацуки был ей признателен. Ему плевать, что подумали бы одноклассники, но, если бы кто-то узнал — кто-то, помимо Киришимы, — рано или поздно это дошло бы до Мицуки. От одной мысли об этом Кацуки начинало тошнить, а внутренности переворачивались. Учителя Юэй не лезли не в своё дело, когда не нужно, и такое положение дел устраивало его вполне. Только они с Киришимой вышли по окончанию урока в коридор, их тут же нагнал с расспросами Каминари. — Так что за девушка? — увязался за ними он. — Откуда? Я её знаю? Красивая? — Нет. Никакой. Девушки. — отчеканил Кацуки, на него даже не оборачиваясь. — Признавайся, где познакомились? А, Каччан? — Я тебе сейчас харю начищу, и быстро поймёшь. — Кто бы это мог быть? — изображая лицом бурный мыслительный процесс, протянул Каминари. — Кири, ты что-нибудь знаешь? — повернулся он к Киришиме и, сложив вместе ладони, попросил: — Скажи, умоляю. Киришима глянул на него быстро, и спустя время сказал: — Девушки у него нет. — Фух, — приложив к сердцу ладонь, с облегчением выдохнул Каминари. Потом сузил глаза, скривившись, — Тогда что получается, у тебя... парень? Киришима будто невзначай бросил короткий взгляд на Кацуки. — Ну, даже если парень, — продолжал говорить сам с собой Каминари, — пусть, я этого и не понимаю, но, чтобы у такого, как Бакуго вообще хоть кто-то появился... Это прям неожиданно. Челюсти Кацуки стиснулись. Он резко выставил Каминари в лицо средний палец, и ускорился по коридору вперёд. — Не говори так, — услышал он за спиной слова Киришимы. — Ну а что? — удивлённо произнёс Каминари. — Характер у него ведь правда не сахар. Сложновато придётся кому-то с ним. После занятий была тренировка. Цементос выстроил для них бетонные скалы, дав задание придумать по два и больше коронных приёма и отрабатывать, совершенствуя, те, что есть. Кацуки и без того всегда думал над новыми — это его любимая часть. Как и сами тренировки в их обучении. А вот придурок Деку что-то с этим застрял: всё никак не мог разобраться со своей дурацкой причудой. Не выдержав, Кацуки немного его подстегнул, — не нужен же ему был такой дохлый соперник, — и двинулся к Киришиме. Тот был сам не в себе. По-хорошему. Крайне возбуждён, он был, в буквальном смысле, одержим тренировками, и полон решимости. Завидев такой настрой, Кацуки автоматически его перенял. Похоже, зря он переживал. С того последнего дня стажировки Киришима немного хандрил. Подолгу не мог уснуть, а после похода в бойцовский клуб стал выглядеть ещё более напряжённым и нервным. Кацуки тысячи раз успел пожалеть о том, что пошёл с ним туда. И на хрен он вообще потащил его к самой клетке?! Лучше бы они просто смотрели в экраны, не приближаясь. В его голове до сих пор всплывал образ его лица, — как жизнь на нём пряталась внутрь, норовя померкнуть, исчезнуть. Но вот она, — здесь, — и Киришима в порядке, с отчаянным рвением принимал их с Сато атаки. Кацуки чуть было его не потерял, но больше этого не повторится. Вскоре Сато от них ушёл, сказав, что не мог сосредоточиться на своих собственных приёмах, и что ему нужно подумать. Кацуки искренне не понимал, чем мешало думать во время боя, но отговаривать и звать обратно его он бы уж точно не стал. Его одного было достаточно для того, чтобы уморить Киришиму, хоть тот был сейчас в своей лучшей форме. Кацуки, почти не сдерживаясь, непрерывно атаковал, давая ему передохнуть секунд тридцать между раундами, чтобы он смог заново использовать свой мощнейший приём. Но всё же Кацуки замечал, что он выдыхался. Перерывы становились всё чаще, а время поддержания формы Несокрушимого вместо того, чтобы увеличиваться, сокращалось. И в какой-то момент Кацуки, может, и сам переборщил, но он не рассчитывал, что Киришима так сразу же после перерыва выйдет со своей формы, причём даже не в прочную, а в обычную, — и досталось ему так, что все, кто был на скалах вблизи, обернулись, а вертевшийся по соседству от них Тодороки, вдруг заговорил: — Бакуго, тебе не кажется..? — Захлопнул варежку, двумордый, — не дал ему договорить Кацуки. Подойдя ближе, он чуть наклонился над уже севшим на полу Киришимой, негромко спросив: — Э, Кир, встать можешь? — Да, — сразу ответил тот, и поднялся. Киришима дрожал, очень шумно дышал, но его взгляд горел, даже жарче, чем прежде. Он просил атаковать ещё, но Кацуки отказал, сказав, что ему уже на сегодня достаточно. В столовой Киришима сметал всю доступную его взору еду и глотал, словно и не жевал её вовсе. Ну, хоть не чавкал, как некоторые, — и на том спасибо. По правде, Кацуки не так уж сильно с этого раздражался, а одно только воспоминание, разливаясь внутри теплом, улеглось на его губах лёгкой неуловимой для посторонних улыбкой. И вдруг заменилось грустью. Кацуки вспомнилось то воодушевление, с каким Даби всякий раз принимался есть. Его глаза — две голубых лампочки, что будто тумблером переключались, сверкая, но совсем незаметно, если не смотреть в этот момент прямо в них. Они сверкали, — но вовсе не потому, что Даби нравилось что-то есть, а потому, что ему было голодно. Вечно повсюду со своими напитками, он без конца спрашивал Кацуки, поел ли он и когда, и если тот отвечал ему, что не голоден, ни разу при нём не поел сам. Кацуки поначалу думал, что это какая-то очень странная форма стеснения или жадности, потом перестал обращать внимание, и лишь сейчас осознание окончательно влилось в его мозг: Даби банально не мог себе это позволить. Откуда бы ни были его деньги, он действительно тратил их на него. И на книги. И на детский шампунь. И, может, самой дорогой вещью, которой он обладал был тот маленький исцарапанный белый плеер, который он так же, как и телефон, без сомнений ему отдавал, позволяя забирать с собой иногда в общежитие. Он отдавал ему всё, и ничего не просил взамен, и Кацуки, сколько не думал, не находил этому объяснения. Может, всё, что делал для него Даби, то, каким он с ним был, и то, как Кацуки рядом с ним себя чувствовал, стоило того, чтобы хоть на чуть-чуть перестать в нём сомневаться? Перестать съедать себя в мыслях, забыть обо всём, и просто быть с ним? Если это то, к чему Даби стремился, то что произойдёт, когда он получит, что хочет? Может, пусть получает? Потому что ни чувствами и ни логикой сопротивляться ему он больше не мог.

***

Свет на кухне ещё горел, когда Тодороки, спустившись с лестницы, застал стоящего у плиты Бакуго. Он бесшумно подступил ближе, всё ещё оставаясь в тени коридора. Сжимая в руке пустую чашку, он смотрел, как тот, кивая в такт доносившейся из свисающих вдоль шеи наушников музыке, нарезал овощи. Его губы едва шевелились, и Тодороки расслышал совсем тихое пение, что затихало лишь когда он заглядывал в экран лежащего на столе телефона, что-то быстро настукивая, и появлялось вновь, только он возвращался к готовке. Бакуго был полностью поглощён своим делом. Его оголённые чёрной майкой мощные плечи были расслаблены, а прокачанные причудой руки порхали над столом и плитой будто сами собой. Тодороки впивался глазами во взлохмаченный светлый затылок, обманчиво беззащитную шею, и его дыхание учащалось, во рту становилось суше, а в тело волнами приливала жара. Его тянуло подойти ближе. Уложить на по-девчачьи узкую талию руки, поцеловать в шею и прижаться сзади, несильно вдавив собой в край стола. Заставить закинуть назад голову, целуя под подбородком. Захватить губами мочку и прикусить. Сосать его шею, оставляя следы, спуститься к ключицам. Исцеловать его всего. Всё, что выше талии. Всё, что ниже. Пробраться под майку и ласкать его пальцами. Легонько зажать соски и пройтись ладонью по прессу. Вдыхать и слизывать с его шеи сладкий, будто бы карамельный запах. Повернуть за голову на себя и взять в кулак только кажущиеся жёсткими и колючими волосы, чтобы его красивый сыплющий ругательствами рот приоткрылся, впуская его с языком. И потом заглянуть в глаза. Алые. Как зацелованные не им алые губы. Как тёплый алый румянец, что вспыхивал на его щеках не из-за него. Такой, какой появлялся лишь, когда он отвечал как сейчас и как в классе на сообщения. Такой, что был, когда он думал о ком-то другом. Он думал о ком-то другом, когда шумно дышал и тихонько хрипло постанывал за стеклом в душе, пока Тодороки, закусывая губу, слушал, и не выдерживал, убегая к себе. И представлял его в своей комнате. Сидящим перед ним коленями на полу полностью обнажённым и смотрящим снизу ему в глаза. Ничуть не смущённым, игривым и жадным, и грубым. Кусающимся и непокорным даже уже под ним. Дрожащим от ласк, но выкрикивающим ему в лицо маты, задыхающимся от стонов, — он представлял его столько раз. И ни в один из них Бакуго с ним не был, ведь он был в другом месте и с тем, другим. Тодороки не видел лица и не видел рук, но кто-то другой целовал и ласкал Бакуго вместо него даже в собственных мыслях. Его фантазии обрывались и сыпались карточным домиком, не давая забежать дальше и пропасть в них насовсем. Но не позволяя забыть и на секунду. Жаждать, сгорая внутри, и только смотреть. — Чё тебе? — спросил обернувшийся к нему Бакуго, выключив свой белый плеер, и вынимая с ушей наушники. Он красивый. Красивый. Красивый. Тодороки старался не смотреть на его губы. Его собственные запекли. — Чай. Не смотреть в глаза, — в переносицу. Не на губы, пожалуйста. Бакуго с раздражением цыкнул и отвернулся снова к столу. Тодороки прикрыл глаза, сжав сильнее пальцами чашку. Он боялся, что Бакуго догадается — о том, что он думал, о том, что он сделал, — по его взгляду. По всем взглядам, которые он кидал на него постоянно. Боялся, что он ударит его, оттолкнет или высмеет. Ведь он украл. Взял то, что не принадлежит ему без разрешения. Он жалел об этом, и не жалел совсем. Он хотел этого, и переживал только о том, что Бакуго мог проснуться. Когда он его гладил — по волосам и по скулам, повсюду. Когда он пробовал на вкус его губы, представляя, что он ему отвечал. Нюхал на шее и на щеках его кожу. И теперь, когда он всё это знал, — какие у него податливые мягкие губы, как он пахнет, какие его ресницы вблизи и какие наощупь волосы, — он осознавал, что сделал себе же больнее. Это как пытаться схватить рукой волны. Как почувствовать и держать в руках то, что никогда не будет твоим. — Так и будешь стоять у меня над душой? — Да. — Ты бесишь. Каждое движение его рук, наклон головы или случайный взгляд отпечатывался в сознании Тодороки. Оно обманывало его, заставляя мечтать, что всё это было лишь для него. Что только он один видел его таким, желая быть тем одним, которому он позволял бы к себе прикоснуться. Тодороки молча заваривал себе чай. Он стоял сбоку от Бакуго, почти задевая его локтями. Он простоял бы тут целую вечность. И если бы Бакуго хоть намекнул, хоть раз сейчас посмотрел ему в глаза... Он бы его поцеловал. Снова, — только теперь по-настоящему. Но Бакуго не смотрел на него. Он никогда не видел его. Его недостижимое, желанное стояло здесь, рядом с ним, так близко, но находилось от него так запредельно катастрофически далеко. К нему не дотянуться. — Это рыба? Тодороки чуть передернуло от её вида на сковороде. — А не видно? — скривился ему Бакуго. — Одолжи очки у своего дружка старосты. — Мне не нужно. У меня хорошее зрение. К сожалению, как раз благодаря рыбе. Бакуго закатил глаза, и продолжил готовить. — Отец раньше считал, — начал неожиданно для себя Тодороки, — что рыба могла помочь усилить и стабилизировать баланс в неустойчивых причудах. Мама готовила каждый вечер, хоть мы и знали, что это всего лишь миф. — Тогда на хрена? — взглянул на него Бакуго. — Отец был... настойчив. Бакуго тихо хмыкнул и отвернулся. Тодороки хотел укусить себя за язык. Лёгкий ненавязчивый разговор, какой он задумал, явно не вышел, и та призрачная атмосфера уюта, что, казалось, была, растворилась совсем. Он думал не то, он говорил не то, и взглянув на рыбу, ещё вдруг зачем-то ляпнул: — Киришима вроде бы любит мясо. Чёрт. Бакуго сейчас всё поймёт. Тодороки сказал слишком прямо, и он поймёт его очевидную ревность. Кто угодно поймёт. — Ага, — легонько кивнув, согласился Бакуго, — тот ещё мясной маньяк. Выдержав паузу, он взглянул на него. — И к чему это было? Тодороки молча отвёл глаза. Перелил с чайничка в свою чашку чай, и с облегчением выпустил задержанный от волнения во рту воздух, но немного... ему стало обидно. Ведь Бакуго даже этого не заметил. Не получив ответа, он лишь цокнул языком и вздохнул. И Тодороки предпринял попытку поговорить снова. — Я помню, как ты готовил в летнем лагере. Всем очень понравилось. Ему очень понравилось. — Ещё бы ублюдки сказали что-то другое. — Такая поездка была у меня впервые, — продолжал Тодороки, внутренне радуясь тому, что у него вроде бы получалось, — Чтобы всем классом куда-то выбраться. — Мы не развлекаться туда ездили, — пробормотал Бакуго. — Да, — улыбнулся краем губ Тодороки, — но всё равно, было здорово. Сидеть с ним рядом в автобусе, спать в одной комнате, — если не учитывать ещё половины класса, — и ночью на улице... — Ночью в лесу нас разбили по парам, и мы были с тобой, — неужели он говорил это вслух? — Знаешь, я тогда... — Закройся, — перебил его Бакуго. Тодороки поджал губы, запоздало поняв, о чём тот мог сейчас вспомнить. — Я хотел сказать, до того, как на нас напали, мы... — Блять, ты можешь просто на хрен заткнуться?! — резко развернувшись, прорычал на него Бакуго. — Бери свой чёртов чай и пиздуй отсюда! Заебал. Да, Тодороки опять всё испортил. Сколько бы он не пробовал, разговор с Бакуго у него не клеился. Эти его скачки настроения вызывали у него затруднения. Он не успевал думать, что ему сказать, а бомба, едва попав ему в руки, уже взрывалась. С ним сложно. Может быть, невозможно. Поэтому он недостижим. И поэтому Тодороки так его хочется. Опустив голову, он подхватил со стола свою чашку, и, в последний раз на него взглянув, отступил, говоря: — Спокойной ночи.

***

— На, — грубо подсунув Даби термо судок, сказал Кацуки, отвернувшись в другую сторону. — Что это? — спросил Даби, уставившись вниз перед собой на кровать. — Открой, блять, и посмотри! — разгневано рыкнул на него Кацуки. Брови Даби скакнули вверх. Он совсем тихо вздохнул, и молча принялся открывать на судке защёлки. Кацуки краем глаза за ним наблюдал, прикусывая губу и жалея о том, что только что сорвался на нём. Снова. Даби не был виновен в том, что его накануне выбесил Тодороки. Может, он не заслуживал того, чтобы Кацуки после целого дня переписок резко слал его на хуй, говоря, что прийдёт к нему сам. А придя, кричал на него и грубил лишь потому, что нервничал, боясь, что ему не понравится то, что он приготовил. Он невыносимый и невозможный даже сам для себя. Кацуки не хотел быть с Даби таким, но почему-то был. Он не мог это контролировать. Эмоции вскипали внутри него, сталкивались, как тектонические плиты в недрах Земли, и магма вырывалась наружу, стекая лавой с его языка и обжигая вокруг каждого, кто ему попадётся. И чаще всего попадался Даби. Так как он был рядом, ему доставалось больше и сильнее всего. Но он никогда его в этом не упрекал, не просил замолчать или быть посдержаннее. Спокойно терпел и выдерживал. Смягчал все удары, гася его злобные импульсы. Выслушивал и успокаивал. Но иногда, когда Кацуки, как сейчас, срывался, не объясняя причины, у Даби не находилось слов, и он вот так тихо вздыхал и молчал, а Кацуки становилось стыдно. Он сердился на сегодняшние слова Каминари, но парадокс в том, что, как всё считали, так он и поступал. Он смотрел, как Даби застыл, уже довольно долго разглядывая содержимое судочка, а его лампочки — глаза так и не зажигались, как он себе представлял, когда готовил, — вместо того они стали темнее. — Что не так? — пытаясь прикрыть волнение, снова грубее нужного спросил Кацуки. — Не устраивает? Верхняя губа Даби мелко подпрыгнула, и Кацуки понял, что тем, что Даби испытывал, видя его еду, был точно не голод и не желание, а отвращение. — Ненавижу рыбу, — сказал, подтвердив это, Даби, и внутри Кацуки что-то беззвучно треснуло. Ему не понравилось. Ему не нравилось. Даби не хотел есть его еду. Ту, что он готовил ему, надеясь увидеть его улыбку. Зачем Кацуки это сделал? Зачем он принёс её сюда?! Если Даби не хочет... — Тогда выбрось! Мне всё равно! — Ты же готовил для меня? Даби смотрел ему в лицо. Глаза Кацуки распахнулись. — Не для тебя! — выкрикнул он. — Это просто... Просто так совпало. То, что осталось, жалко выбрасывать, и... — О, точно, — сощурив глаза, хитро улыбнулся Даби, — как же я об этом не подумал. — он поднёс к подбородку кулак, слегка на него оперевшись, откровенно разглядывал краснеющее лицо Кацуки, — Разве могу я мечтать, чтобы ты готовил что-либо для меня? — Заткнись! Всё также глядя на Кацуки, Даби негромко посмеялся. Затем неожиданно взял в руки приборы и принялся есть. Есть то, что ему не нравилось. Неужели... ради него? На глазах Кацуки заблестели слёзы, и он поспешил отвернуться, под видом того, чтобы залезть в свой карман. — Твой плеер, — тихо произнёс Кацуки, протягивая предмет Даби, смущённо потирая ладонью шею. — Разрядился. Даби быстро глянул на плеер, и вновь на него. — Шея болит? Хочешь, сделаю тебе массаж? Ничего у Кацуки не болело. Даби знал об этом, и Кацуки лишний раз убеждался, что ему попросту нравилось его смущать. Но всё же ответил — впервые с той ночи в Лиге полностью честно, и то, что имел в виду: — Да. Да, — потому, что хотел, чтобы Даби к нему прикасался. Случайно или умышленно, и неважно как, — просто чаще. От одних его слов он представлял его пальцы на своей шее, и по ней будто уже бежало тепло. — Договорились, — щурясь, улыбнулся ему Даби. — Чуть позже, когда будем ложиться, — сказал, и продолжил есть. Кацуки всё ещё иногда поражало то, как буднично Даби произносил подобные фразы. Как что-то совсем очевидное для них обоих. Так, будто это непременно произойдёт. Что бы не произошло, они окажутся снова вместе и уснут в одной постели, — Даби уверен, что так и будет. Он спокоен, словно знал то, что теперь стало известно и Кацуки: он давно уже его получил. Кацуки наблюдал за Даби — он сидел на кровати, подогнув под себя ноги, но даже в таком положении держал спину ровной во время того, как ел. Это выглядело немного странно, учитывая то, как он обычно ходил своим бродяжническим прогулочным шагом с руками в карманах, — или одной из них в его руке. Как неискоренимая привычка, которую ему с силой кто-то вдолбил, от которой он не мог избавиться, как не пытался казаться расслабленным. Он был напряжён, словно Кацуки — не был Кацуки, а был сейчас для него кем-то другим, кто следил и ударил бы его, согнись он хоть чуточку. Даби сам вряд ли осознавал, но почему-то с этой ровной спиной, противоречащей его натуре, он выглядел уязвимее, чем когда-либо перед ним. И Кацуки эта его привычка больше не забавляла — от неё становилось не по себе. Он подсел к Даби ближе и, прижавшись боком, подпёр его спину, укладываясь щекой ему на плечо. Плечи Даби заметно расслабились и опустились. Сюрприз, — если так в принципе можно было назвать эту галимую попытку Кацуки сделать Даби что-то приятное, — не получился. Полный провал. И ничего в этом удивительного, когда не знаешь вкусов того, кому его делаешь. Нужно было спросить. Кацуки так привык, что Даби подстраивался под его предпочтения, что о его собственных не знал практически ничего. Он чувствовал себя так, словно заставлял Даби есть, хоть тот начал сам. Но в другой раз он хотел бы приготовить ему то, что действительно нравится. — Что ты обычно ешь? — переложив на плечо Даби подбородок, Кацуки уставился на его лицо. Проглотив кусок, Даби на мгновение подвис. Потом ответил: — Что придётся. Кацуки неудовлетворённо хмыкнул, и Даби слегка улыбнулся. — Я не умею готовить, — признался он, — даже рис себе не сварю. Да и негде нам это делать. "Как и не за что", добавил про себя Кацуки. — А что бы тебе хотелось? Даби так быстро перевёл на него взгляд, что он снова смутился, но отворачиваться не стал, молчаливо ожидая ответа. — У меня довольно чувствительный желудок, — сказал, наконец, Даби. — Я не всегда могу съесть то, что мне нравится. Но иногда всё же ем, и потом сразу больно. — Так нафиг ты это делаешь?! — резко оторвал голову от его плеча Кацуки. — И тебе нельзя даже рыбу? — Нет, её и правда не выношу, — отказал Даби. — Но готовишь ты обалденно, котёнок, — ухмыльнувшись, сощурился он, и добавил: — Если, конечно, это был ты. — Блять, да кто ещё?! — возмутился Кацуки, больно тыкнув его вбок. — Ау, — выгнувшись от тычка под его пальцем, тихо засмеялся Даби. Даби рассказал ему, что любил мясо, лапшу, овощи, и Кацуки уже начинал выдумывать в голове что бы мог приготовить. Узнавать о нём даже такие мелочи приносило ему столь ошеломляющий наплыв радости, что он даже не ожидал. Ему хотелось знать всё — не о злодее, а о самом Даби. О том, каким он был. Что ему нравилось и что ему хотелось, что раздражало и что приносило удовольствие. Потому, что хотелось быть с ним и быть для него. Ему ещё ничего не хотелось настолько сильно. Доев, Даби отложил судок в сторону, и придвинувшись к Кацуки вновь, обнял за плечи, благодарно длинно целуя в щёку. — М, — вдруг хмыкнул он, отрываясь от щеки Кацуки и сталкиваясь с ним глазами, — сегодня же понедельник. — И? В ответ на непонимающее выражение на лице Кацуки, Даби сощурился. А затем потащил его за собой на первый этаж в клуб. И Кацуки был в его горячих ладонях. Тонул в подсвеченных откуда-то изнутри неизвестным сиянием бирюзовых глазах, пока вокруг них по полупустому залу цветными тенями мелькали люди. Он обнимал его спину, иногда наступая ему на носки, чтобы подойти ещё ближе, и вжимался в грудь своим отчаянно бьющимся сердцем, желая стать его насовсем.