splash

Даби предложил встретиться раньше. Кацуки мысленно отругал себя за то, как мало времени ему потребовалось, чтобы собраться, и, перебравшись за стену Юэй, уже идти по знакомому маршруту в глуби тёмного парка ему навстречу. Он вспоминал предыдущие несколько дней, когда он, примерно в это же время привычно пробормотав остальным, что уходил спать, чтобы те не смогли прицепиться к нему с обсуждениями Культурного фестиваля, спать так и не ложился, даже зная, что Даби был все эти дни не в городе чем-то занят, и всё равно внутренне его ждал. Смотрел на моргающие в темноте часы, проверял сообщения. Его сердце качало кровь, не давая ему уснуть, и Киришимы, как назло, не было в комнате, чтобы как-то отвлечься. Ему нужно было отвлечься. Ему нужно было встретиться с Даби. Ведь он так и не мог вытащить всё то дерьмо из головы. Ему казалось, что Даби нарочно тянул со встречей. Как в наказание. За его извечную импульсивность или за то, что он сам пропал тогда на два дня, не сказав ни слова, и не объяснив ему ничего после. За то, что он (читать: та чёртова девка с бойцовского клуба) стёр все их переписки. Или за то, что его решения относительно их встреч бесконечно менялись, и Даби уже надоело попадать под раздачу всякий раз, когда он не в настроении. Или, может, Кацуки сделал что-то не то? Что-то ещё не то. Как например... Ох, чёрт. Неужели он сделал это настолько ужасно?.. Здравствуйте, это анонимная служба по выявлению и развитию межличностных конфликтов. Прочтите вопрос, что будет выведен на экране, и выберите наиболее близкий вам ответ из предложенных ниже. Вопрос: "Как, по вашему, отреагирует ваш партнер, если во время минета, вы очень больно прикусили ему член?" Вариант А: он вас бросит. Вариант Б: он вас не бросит, но можете навсегда забыть об интимной жизни с этим человеком. Вариант В: вы уйдете от него сами. Примечание: не забудьте взять с собой пистолет. Да, с того дня уже прошло достаточно времени, чтобы об этом благополучно забыть и не вспоминать ни под каким предлогом, и даже в шутку. И это было приятно. Ему понравилось это делать. В самом деле понравилось, — так, что при одном воспоминании об этом его пах тут же сжимал тугой сгусток тепла, а во рту собиралась слюна, будто его рот только что снялся с члена. Но с того дня у Кацуки появилось странное ощущение отстраненности Даби, возникающее почему-то лишь в моменты с намёком на близость. Хоть и эти самые "намёки на близость" у Кацуки были всегда такими же прямолинейными, как упавшее на дорогу гигантское дерево и обвалившаяся с горы груда камней одновременно — внезапными, даже слегка агрессивными, и никуда так просто от них не денешься. Такими же, как у Мицуки. Кацуки поджал губы, и, неряшливо подтянув одним пальцем воротник повыше, сунул руку в карман своей просторной толстовки за телефоном. Даби вдруг изменил место встречи. Написал, чтобы Кацуки подошёл к нему куда-то до станции, так как сам он немного не успевает. Глухо рыкнув и недовольно скривившись губой, Кацуки перенаправил уже не такие белые из-за недавно окончившегося дождя носки кроссовок по направлению к узкой заросшей лестнице. Это была его секретная тропа, когда он хотел срезать путь и добраться к центру быстрее, не встретив при этом ни единой души. Поросшие мхом тонкие красные трубы перил взмывали высоко вверх из угрюмой черноты леса, а нависшие плотным одеялом шуршащей листвы деревья прятали от взора последние ступени лестницы. Даже в летнее время здесь всегда сохранялись прохлада и влага. Теперь же эти приятные бонусы, таковыми уже не являлись, и в дополнение ко всему было ещё и скользко — можно было вполне круто и весело прокатиться обратно к самому низу задницей. Ну, или свернуть себе шею. Из-за мха держаться за перила идея была тоже так себе, не говоря уж об ощущениях и остатках его на ладонях, потому Кацуки, упорно держа кулаки в кармане толстовки, балансировал корпусом на узких ступенях, взбираясь наверх. Чёрт, это всё выглядело так, будто Кацуки было невмоготу подождать Даби ещё каких-то минут пятнадцать-двадцать на их обычном месте, как тот изначально ему предложил. И будто это требовало от него совершения уже третьей по счёту за сегодня тренировки нижней части тела. Интересно, Даби к нему ходил тоже этим путём или как-то иначе? Кацуки мягко усмехнулся от осознания, что от регулярных прогулок с Даби его ноги окрепли, как не могли до этого на тренировках в зале Юэй и на дополнительные курсах, и способны были выдержать едва не что угодно в графах выносливости и скорости. Он всё ещё думал над тем предложением Лиги. Не всерьёз, конечно, и не о вступлении, — но эта мысль услужливо выскакивала, как лотерейный билет в кубе раздачи, — с тех пор, как её туда вкинули, она не прекращала своё вращение. Даби пригласил его к ним, хоть и не настаивал на том, чтобы он туда шёл, и ни разу больше не говорил и не упоминал об этом в разговоре. Но ждал ли он этого? Даби вообще хотел, чтобы он туда шёл? Или, может, здесь был бы более уместен вопрос: "Даби нужно было, чтобы он туда шёл?" Что, если все те вещи, которые делал для него Даби, были лишь нарисованы его жаждущим обмануться мозгом..? Нет. Стоп. Хватит. Хватит. Почему эти мысли просто не могут, на хрен, заткнуться?! Он хотел этого. Он хотел, чтобы эти мысли, наконец, прекратились. Перестать думать, и быть с ним. Перестать думать. Перестать думать... Когда он рядом с Даби, он об этом не думает. Когда он рядом с ним, всё остальное будто исчезает, растворяется в мутной полупрозрачной дымке — другие люди, другие дела, правильность и неправильность происходящего, — и остаются только ощущения, прикосновения, взгляды, тепло. Его кривая улыбка и слегка приподнятые тонкие брови, и по-лисьи сощурившиеся глаза. Правильного ответа нет. Правильных ответов не существует, и он ничего не знает наверняка. Единственный способ проверить, что будет дальше — идти дальше. Выбравшись с тёмных зарослей леса, Кацуки вышагнул на уступ тянувшейся вдоль крутого обрыва широкой шлеёй пешеходной дороги. Он узнавал Даби теперь где угодно, — в любой позе, в любой одежде. Он мог узнать его днём, и мог узнать его у едва освещённых голубоватым дальным светом от станции металлических блоков камер хранения в десять вечера. Он и не знал, что их кто-то ещё использует. И ему даже не хотелось бы знать, зачем. Может, он перечитал новостей в последнее время или невольно наслушался от своих придурков-одноклассников всяческих городских легенд, и всё же, подобравшись со спины к Даби, мягко обхватывая его за серебристую куртку под поясом, для чего-то заставил себя прикрыть глаза, словно бы прячась от вида открытой перед ним глубокой камеры в сторону. Впервые он обнимал его сразу при встрече сам, — не дожидаясь, пока это сделает Даби. Как будто в этом было что-то сакральное. Как будто сделав это сейчас, он переступил невидимую черту, открыто сказал ему, что скучал, пусть не выражая это в словесной форме. И его рукам и всему его телу стало тепло. Чёрт возьми, как же он обожал это тепло, как же он обожал обниматься с Даби. Пальцы Кацуки чуть резковато впились в серебристую куртку. Он прижался щекой до лопатки Даби и вдавился в его спину грудью. Сердце у Даби будто и не стучало. И не из-за куртки, и не потому что Кацуки обнимал его со спины. И уж точно не потому, чем Даби был занят у камеры. Так всегда было, когда он впервые это заметил: его собственное билось в груди так гулко, сбиваясь с ритма, шумело в ушах, а сердца Даби словно и не было. Даби держал что-то в руках. Кацуки не хотел смотреть, не хотел знать, что там, — это не его дело. Не тогда, когда он был с Даби. И он не собирался ни во что вмешиваться. Но его взгляд мимо воли приковал вдруг снявшийся с пальцев Даби голубой огонёк, соскочивший на длинный исписанный кривым мелким шрифтом клочок бумаги, превращая его мгновенно в осыпавшийся ему на ботинки пепел. Даби протянул руку перед собой куда-то вглубь камеры, и Кацуки, уже не пытаясь отвести с камеры глаз, только сжал крепче пальцами курточку Даби, неосознанно нахмурив брови. Он проследил за тем, как тонкие пальцы, исчезнув на пару секунд в темноте, вернулись обратно уже с небольшим продолговатым стеклянным сосудом. Внутри сосуда с совершенно неподходящим под их размер узким горлышком и перекрывающей половину обзора боковой надписью от какого-то, скорее всего, не имеющего ничего общего с теперешним содержанием, препарата, тускло блеснув, стукнулись друг о друга синие капсулы. И кого он собрался этим травить? И каковы шансы, что этим кем-то по чистой случайности или намеренно не окажется кто-нибудь вроде Все-за-одного или Шигараки? Или, может быть, так выглядели усилители причуд? Не мог же Даби сам их использовать..? Или это не для него? Чёрт. Зачем он ему это показал? Почему не попытался хотя бы это от него скрыть? Послышался металлический скрип, тихий щелчок замка ячейки камеры. Тёплое тело в его руках пошевелилось и развернулось. Вкинув сосуд в карман, Даби с каким-то неясным азартом в глазах рассматривал его теперь ещё пуще насупившееся лицо. Его губы были прикрыты высоким воротом куртки, но Кацуки чувствовал, как он улыбнулся. И потом он почувствовал, как взгляд Даби сбежал от лица к его шее, становясь уже, темнее. И расправил сильнее плечи, закинув чуть назад голову, открывая для него вид на ключицы. Он не надевал ничего под толстовку. Часто он мог одеться немного легче, чем нужно, и выйти к нему. И Даби наверняка догадался, с каких пор Кацуки стал вдруг таким забывчивым. Потому что он оттянул шире ткань капюшона его толстовки. Провёл фалангами пальцев по выступающей кости ключицы к изгибу шеи, запуская волну мурашек, прекращая дыхание Кацуки на долгие пару секунд. И останавливая его совсем — сухими губами, горячим дыханием в шею, щекочущими острыми кончиками волос. Губы Кацуки разомкнулись, хватаясь за воздух, как у выброшенной на берег рыбы, глаза прикрылись, мелко дрожа ресницами. Торопливые руки забрались по груди Даби выше, обвившись тугим жгутом вокруг его шеи, и Кацуки почти тут же услышал сбежавший тёплым потоком по коже глуховатый гортанный смех. Захотелось его ударить. Наступить ему на ботинок пяткой или хотя бы ткнуть под ребро. Но Кацуки лишь, надавливая на шею, утянул Даби ниже, прижимаясь к его телу грудью, податливо прогибаясь спиной, умышленно и откровенно напрашиваясь на большее. Ведь ему хотелось большего. Хотелось, чтобы Даби, игнорируя проходящих мимо со станции, покрывал мягкими, до одури плавными поцелуями его шею, а его руки с лёгкостью и какой-то приятной небрежностью заползли ему под толстовку, блуждая теперь калёными пальцами по чувствительной с холода голой коже. Ему хотелось, чтоб он, согревая её ладонями, ласкал ещё не затронутые его губами участки на шее, заставляя другие, лишённые поцелуев, вновь холодеть и дрожать, ожидая их возвращения. Его губы дрожали, в ушах отдавался пульс. И что теперь в этом такого? Что такого в том, чтобы он говорил ему о своих желаниях? Даби давно всё понял, и Кацуки больше не было куда прятаться. Он согласен теперь брать всё, что ему дают, и даже просить ещё. — У меня к тебе просьба, — плавно оторвавшись от шеи, вдруг сказал Даби, и выжидающе заглянул в прикрытые от смеси желания и истомы глаза. Его ладони всё ещё грели Кацуки талию. Едва сфокусировав взгляд, Кацуки скосился на карман куртки Даби, и непреклонно резко ответил: — Нет. — Может, для начала выслушаешь? Стоит ли говорить, как глупо он себя чувствовал, когда узнал, в чём заключалась просьба? Даби попросил его о такой мелочи — приятной самому Кацуки мелочи, — но, выходит, он до сих пор ему... Он когда-нибудь сможет ему доверять? Он когда-нибудь сможет в нём не сомневаться? Если не Даби, будет ли когда-то хоть кто-то, кто станет относиться к нему также, как он? Они снова были в отеле. Внизу, в маленькой ванной комнате, где через стену проникал вместе с музыкой, отбиваясь от плит, глухой гул из зала ночного клуба. Кацуки сбросил толстовку на стул и подошёл к раковине, принявшись распечатывать упаковку краски. Да, краски, чтоб её, чёрной дешёвой краски. Попутно, лишь краем глаза, читая инструкцию, чтобы было хоть не так очевидно, что он понятия не имел, как делать то, что сейчас собирался. Этот придурок, Даби, всучил ему её в руки, и нагло кинув ему своё "Надеюсь, сможешь это осилить, герой?", сунул руки в карманы и двинулся по дороге, зная, что не было и шанса, что ему откажут. А теперь он сложил аккуратнее его толстовку и, усевшись обратной стороной на стул, свесил руки через деревянную спинку, внимательно за ним наблюдая и ухмыляясь. — Я тебе сейчас врежу, — пробормотал Кацуки, сосредоточенно распределяя по меткам на бутылке краску. Сзади тихо посмеялись. А затем вдруг подцепили его за пояс штанов и легко подтянули назад. — А..? — только и вырвалось изо рта Кацуки. — Снял толстовку, и ходишь передо мной с голым торсом, — объяснял Даби. — Котёнок, твои мысли уже звучат в моей голове, если ты этого добивался. Щёки Кацуки вспыхнули, пальцы сцепились сильнее на ёмкости с краской. Он подался ещё на полшага назад. Даби пустил руки вниз по его талии, обнимая, пока Кацуки, замерев перед зеркалом, прикрыл глаза, отдаваясь его рукам. И затем Даби согнулся, долго поцеловав его в ямочку над поясницей, сбивая к чертям последние остатки его самообладания. Он уязвим. Он был уязвим перед ним, но больше его это не пугало. Его уязвимость и его нежность, и все те чувства, которым он даже не мог дать определения — вскрылись, будто законсервированные, держащиеся в растворе для сбережения от распада, копившиеся в нём долгие годы, наконец, нашли выход и вырвались бурным потоком наружу. На Даби. И их так много. Так много, что, казалось, хватило бы на десятерых. Он чувствовал, чувствовал всё так остро, — его смех, его шёпот по своей коже. Прикосновения — как раскаленный металл, проникали, глубоко задевая все нервные окончания до онемения. Даби открыл в нём то, чего он сам о себе не подозревал, и это... не так больно и страшно, как он мог представить. — Надень мою футболку, — в спину ему прошептал Даби, и отпустил, подымаясь. Даби даже не нужно было говорить или делать что-то особенное — Кацуки нравилось всё, что он делал и говорил. Ему нравилось, как он выглядел, его привычки, его мимика — на первый взгляд не выразительная, но он улавливал в ней малейшие перемены, различал оттенки взглядов, движения тонких бровей. Жесты и поведение — всё открывалось ему иначе, чем раньше. Полнее и ярче, он будто впервые всё в нём замечал. Кацуки не понимал как это — он лишь смотрел на него, стоя от него в метре, а его тело дрожало, сердце стучало в ушах, как заведённое. Ему было просто хорошо, что Даби был здесь, что он о чём-то ему рассказывал, а он даже не слышал и не понимал, о чём. Потому что слушал его голос. То, как он звучит. Тембр и интонации. Ему казалось, что ничего красивее он ещё не слышал. Никого красивее он ещё не видел. Даби снял с себя свою футболку, обнажив изодранное крупными тёмными клочьями-шрамами тело. И Кацуки любовался им. Им — не отбирая на части здоровых участков кожи и повреждённых. Он видел все их, и ему нравилось всё. И даже если бы это было возможно, он не изменил бы в нём и ни дюйма. Даби подошёл ближе. Надел на него — безропотного, послушного, — тёплую с его тела футболку, и Кацуки, чёрт, что он делал?! Что он, мать его, делал?! Его тело двинулось, ударившись Даби в грудь, руки сомкнулись в замок за худой спиной, обнимая. Он едва слышно всхлипнул, прячась лицом Даби в плечо. Чёрт. Чёрт. Да что это за херня?! Ему хотелось плакать... заплакать от счастья? Потому что его обнимают и потому что здесь так тепло. Потому что с ним кто-то рядом. Его крепко держат и не отпускают. Даби гладил его по голове, поцеловал в волосы. Что-то сказал ему. Время. Краска. Кацуки отступил от него, шмыгнув носом, и отвернулся. Да, он только что обнимал Даби. Сознательно, искренне. Уже дважды за этот вечер. И всё ещё цел и всё ещё жив, и планета не перестала вращаться дальше. Но почему-то его трусило. Он смотрел в чашу с постепенно темнеющей краской, помешивая её, и тихо дышал, чтобы придти в себя. — И как ты раньше с этим справлялся? — спросил он присевшего вновь на стул позади него Даби. — Я не делал этого раньше, — ответил Даби, облокачиваясь на спинку. — В прошлый раз меня красили в парикмахерской. Кацуки закусил губу. Хоть в голове его роилась целая тонна вопросов, он так ничего не спросил. Потому что Даби не спрашивал ни о чём его. Потому что все вопросы, которые он бы ему задал — это сомнения. Он хотел избавить себя от них. Он хотел не бояться ему открыться. Он обошёл со спины Даби и, удерживая в одной руке ёмкость с краской, осторожно зачесал пальцами его всклокоченные волосы. Они у Даби жёсткие и сухие, тусклые, с пробивающейся от корней светлыми прядями сединой. Прикасаться к ним непривычно и странно. Гладить их, перебирая пальцами, убирая их ото лба. Смотреть на спокойные прикрытые веки, переливающиеся в свете ярких тихо жужжащих люминесцентных ламп соединяющие мёртвую и живую ткань на лице скобы, и понимать, что не в силах теперь перестать на него смотреть, перестать к нему прикасаться. Держа в руках жёсткую прядь, нанося на неё кисточкой тонкий слой краски, Кацуки поинтересовался: — Почему чёрный? Так не открывая глаз, Даби усмехнулся. — Каким цветом ты бы меня покрасил? Красным. Из-за его бирюзовых до невозможного глаз. Ледяной холод в глазах против адского пламени его причуды, жара от его тела. Но так не могло быть. Тогда Даби был бы чем-то похож на... Двумордого? На Старателя. Бред. — Я бы оставил так. Хмыкнув, Даби чуть развернул его на себя, обнимая за талию, и погладил ниже спины. — Однажды так и оставлю, — он поцеловал его в плечо. — Ты хотел рассказать мне о Фестивале? Он хотел рассказать ему обо всём. И слова, словно снявшийся с предохранителя спусковой механизм, вылетали со рта скорее, чем он успевал думать, о чём ему говорил. Нужное и ненужное, важное и не очень, — он говорил так много, когда на него смотрели эти внимательные глаза. В его футболке — белой, большой на нём, свисающей чуть не до колен его мешковатых чёрных штанов, — тепло. Она пахла им. Кацуки хотел пахнуть им, — чтобы запах его кожи смешался с запахом кожи Даби, и он стал единым. Запах дыма, сожжённого леса, — он окружал его, и Кацуки хотел завернуться в него ещё сильнее и раствориться. Он не слышал за ним даже запаха краски. Не ощущал задувающего с щелей двери сквозняка. Шум из зала сникал, когда он вслушивался в его дыхание, его усмешки и колкие комментарии. Ничего не было за пределами этой маленькой комнаты, — оно было незримо, оно не существовало сейчас, до тех пор, пока они были здесь. Маленькая чёрная клякса красовалась на правой щеке Кацуки, присыхая к коже. В чёрном были подушечки его пальцев и, кажется, в паре мест не его футболка. Но у него не выходило убрать с губ ту глупую мягкую полуулыбку пока он зачёсывал кистью назад чёрные волосы. Зачем-то он наклонялся всё ниже и ниже к Даби, к его ушам, до его шеи, чуть не касался носом торчащих острых ключиц. Губам щёк. Губами губ. Зачем-то он прикрывал глаза. Дыхание пропадало. Его зрение сужалось на собственных руках и чернильно–чёрных волосах под ними. На прикрытых глазах и на приподнятых уголках двуцветных губ. И их хотелось поцеловать. Даби выглядел так, что его хотелось поцеловать. И Кацуки, аккуратно придержав Даби за голову, долго чмокнул его в тёплые губы. — Иди ко мне, котик, — позвал его Даби, и Кацуки, закрасив оставшиеся пряди волос, отставил краску вглубь раковины и присел к нему на колени, обхватывая, чтобы не измазать, предплечьями вокруг шеи. Даби смотрел на него, будто отсчитывая в уме какой-то ему одному известный временной отрезок, затем мягко накрыл его губы, втянув в поцелуй. Кацуки столкнулся грудью с источающей жар голой грудью Даби, и, уже нарочно, прижался к нему сильнее, усаживаясь на его бёдрах более плотно и глубоко, более близко, ёрзая и непроизвольно раскачиваясь, постанывая в чужие губы. Напрочь забыв о краске, Кацуки прихватил его за затылок пальцами. Его волосы, соприкасаясь с выбившимися прядями Даби, пачкались в чёрный, но ему было наплевать. Ему было горячо. Во рту. И в паху. И внизу под собой. Он чувствовал как Даби твердеет. И он был давно твёрдым сам. Его бёдра дрожали — то ли от перенапряжения после сегодняшних тренировок, то ли от нетерпения. От желания. О, чёрт, как же ему хотелось. В мозгу не было чёткого плана действий или хотя бы смутного понимания чего именно. Но это что-то складывалось на языке в одно слово: Даби. Даби. Его горячий язык скользил у него во рту. Даби. Его ладони на его талии сильно сжимались и разжимались. — Даби... Шёпот у Кацуки резкий, просящий. Ладонь Даби легла на его щеку, легонько поглаживая. И Кацуки повторил настойчивее. Даби сцеловывал своё имя с его губ. Обнимал за талию, прихватив за лохматый затылок. И затем его рука с талии двинулась вниз по бедру Кацуки, но остановилась у своего кармана. Заприметив внизу возню, Кацуки с трудом оторвался от чужих губ, и глянул вниз. Блять. Более неподходящего момента просто не придумаешь. Кацуки опустил руки с плеч Даби, с досадой и очень явным раздражением уставившись на него. — Тебе же лучше, если это окажется тем, о чём я тебя просил, — поднеся к уху трубку, ответил на беззвучный звонок Даби. — Как всегда начинаешь с угроз? — послышалось из телефона. — Я за свой товар головой отвечаю, мне не привыкать. Надеюсь, ты прочтёшь инструкцию перед применением. — А, — сухо кинул Даби. — Это всё? Я занят, — заглядывая в глаза Кацуки, он погладил его по бедру. — Не всё, — сказал мужчина, — У меня есть для тебя кое-что. Кое-кто, если быть точным. Думаю, тебе стоит его проверить. Даби перевёл взгляд к телефону. — Вышли мне информацию по нему. — Деньги вперёд. — Чёртов жулик. Кацуки цыкнул и, закатив глаза, резко поднялся с Даби. — Ты знаешь как я веду дела, так что попрошу... — Сколько? — перебил мужчину Даби. — Не телефонный разговор. Заходи завтра, обсудим. Ты не пожалеешь. Кацуки подошёл к умывальнику, начав смывать с кисти и пальцев остатки краски. Он чувствовал себя обманутым, как будто у него что-то украли — откусили кусочек от времени наедине с Даби, и это его раздражало, а внутри рождалось что-то вроде неясной ревности. — Прости, котёнок. В моей работе нет перерывов на обед, — обратился уже к нему Даби, и спустя пару секунд Кацуки ощутил на своей талии охватывающие её руки. — Нам не пора ещё смывать краску? Поджимая и прикусывая губы, Кацуки молчаливо вымывал чёрные пряди детским шампунем с запахом жвачки. Его внезапная злость постепенно стихала, растворяясь в шуме воды, и он больше молчал теперь будучи поглощённым процессом, нежели чем из-за каких-то мелких обид на Даби. Он запоминал ощущения. Хотел запомнить, как выглядят волосы Даби и какие они наощупь, чтобы, вернувшись к себе, воспроизводить эти воспоминания, представляя, что Даби рядом. Ему нравилось им любоваться пока он сушил и делал себе укладку. Ему хотелось сейчас подняться наверх в их комнату и пролежать в обнимку с ним до утра. Держась за руки, они вышли из ванной, но как только Кацуки ступил на лестницу, Даби вдруг придержал его руку, сказав: — Я тебя провожу. На вскинутые вверх светлые брови и немой вопрос "почему?", он ответил: — У меня есть ещё пара дел сегодня. Будет здорово, если я хотя бы часик под утро успею поспать. Два часа. Два, на хуй, часа они пробыли вместе, и Даби спровадил его домой! До полуночи он уже вернулся в общежитие. Как хуева золушка. Каким хреном Даби занят теперь по ночам?! И как он смеет решать ещё какие-то свои дела во время их встречи? Или вместо их встречи. Как будто это не важно, не так важно для Даби, как какого-то чёрта важно для Кацуки. Сукин сын. Да пусть делает, что ему вздумается! Если у него не хватает времени на встречи с ним, то пусть катится к чёрту! У Кацуки тоже, между прочим, по горло дел. Но как же его это бесит! И как же ему не хотелось быть сейчас в общежитии. Лежать в диком негодовании сверху так и не расстеленного за час покрывала в своей кровати вместо того, чтобы скрутиться у Даби под тёплым боком пока он его гладит. Кацуки не хотел больше засыпать один. Он ревновал это время. И вместе с тем пытался понять. Потому что Даби... Он ведь правда может быть занят? Чем-то вроде продажей наркотиков или сжиганием людей в переулках? Дерьмо. Почему он не мог этого контролировать? Если бы он оставался с ним по ночам, значило бы это, что сократилось бы количество жертв от злодеев? Или это слишком самонадеянно — рассчитывать на что-то такое? Как будто маньяки, убийцы не могут совершать преступлений при свете дня. Нет никаких гарантий. И всё же... Отчасти он верил в то, что находясь рядом с Даби, в случае необходимости, он сможет ему помешать. А может, так только казалось. Чем чаще они встречались, общались, тем меньше Кацуки сомневался на счёт того, что он должен или не должен был делать, — всё происходило как-то интуитивно. Но теперь, когда их встречи и общение становились более редкими, голову вновь наполняли тысячи размышлений, и это его изводило. Спустя целую ночь и всё время занятий в следующий день, только на репетиции его чуточку начало отпускать. — Расслабь булки! — крикнул Кацуки в сторону Яойорозу. — Это не академконцерт, хвостатая! — Я продумываю гармонию, — тихо промямлила та, вглядываясь перед собой в клавиши. — Импровизируй! Ты же, блять, можешь! — Я... я.., — под нос себе заговорила девушка, не уверенно остановившись. — Не кричи на неё, Бакуго! — вмешался Каминари, заслужив тем самым едва заметную улыбку Кьёки. И затем послышался взбешённый рык Кацуки: — А ты вообще заткнулся! Табы в зубы, и учи! — А ему ты ничего не говоришь! — возмутился Каминари, тыча в сторону Токоями. — Пернатый, ровнее! Каминари заулыбался. — Я не успеваю в темп, — отозвался Токоями. — Так успевай! — Бакуго, ты невыносим, — покачала головой Кьёка. — А?! — огрызнулся Кацуки. — Ещё слово и отрабатывать будете под метроном, раз бочку с рабочим вы дружно не слышите! — и вновь обернувшись на Токоями, добавил: — И тон поменяй! Мне не нравится! — Оно хорошо звучит, мрачно, — ответил Токоями. — Здесь не нужно мрачно, блять! Накрути так, чтоб оно подходило по тембру к песне! Кацуки и не подумал бы соглашаться. Если бы не те ублюдки–старшеклассники и не слова Даби накануне о том, как он хотел бы услышать его игру. В тот день Кацуки крикнул ему, что больше не занимается музыкой. И в этот же день, днём, он впервые за долгое время сел за ударную установку. Ощущения будто от встречи со старым другом, с которым давно не виделся, но который понимает тебя без слов. Который внемлет характеру и эмоциям, и отражает тебя словно зеркало. С которым уютно и хорошо. Пока не осознаёшь, что он всё о тебе знает, пусть и хранит это в тайне. Они прогнали несколько раз песни, которые сочинила на прошлую репетицию Ушастая, и теперь каждый продумывал свои партии к её новым мелодиям. Каминари это особенно тяжко давалось, поэтому за него играла Ушастая, а после показывала, как ему это повторить. — Йо, мужики, — возник с клыкастой улыбкой под сценой Киришима. — Как вы тут? Пока Каминари изливал ему душу, остальные решили взять себе небольшой перерыв. Киришима подошёл к Кацуки. — Что это ещё за дерьмо у тебя на лице? — недоуменно глянул на него Кацуки. — По бетону зубами проехался? Вблизи Кацуки рассмотрел исполосованное царапинами лицо друга. — Решил взять у Мины пару уроков брейк-дэнса, — сощурившись в улыбке, почесал лохматый загривок тот. — Это сложнее, чем кажется на первый взгляд. Кацуки фыркнул. — До сих пор считаешь это плохой затеей? Киришима помолчал, оглянувшись на остальных, затем ответил: — Да, — Кацуки расслышал дрожь в его голосе. — Я не понимаю, как после всего, что произошло, мы можем так спокойно готовиться к Фестивалю, — говорил Киришима. — Как будто злодеи перестанут на нас охотиться, убивать и калечить других людей, пока мы тут... — он запнулся. — Мы должны быть готовы ко всему... Кацуки ненадолго прикрыл глаза. — Я согласен с тобой, ты знаешь. Но иногда школа должна быть похожа на школу. Или, по крайней мере, так они посчитали, — нащупывая в коробке возле ног свежие палочки, сказал он, и добавил: — Да и к тому же, тренировки никто ведь не отменял? Они встретились взглядами с Киришимой, и тот улыбнулся лишь краешком губ. После репетиции все быстро разошлись — наличие Фестиваля времени в сутках не прибавляло, а ведь нужно было как-то ещё готовиться к предстоящим контрольным. Но Кацуки лишь ненадолго заскочил в комнату, принял душ, и вернулся снова сюда. Учился он всё равно сейчас по ночам вместо сна. И вместо того, чтобы думать о том, почему Даби опять его никуда не позвал и даже не пишет. В комнате ему звонила Мицуки. Настроения не было и до этого, но после её звонка оно испортилось окончательно. Пока её слушал, он гладил черствыми подушечками бумажного кролика со своего стола. Тоненькая бумага будто отогревала, возвращала тепло в его пальцы, и успокаивала, помогая выдерживать её напор, а теперь без дрожи в пальцах держать над установкой палочки. Клик-клак. В ушах отбивал метроном. По лицу и шее, по рукам стекал пот, — вся майка им пропиталась. В воздухе душно и сладко. Пот затекал в глаза и неприятно щипал. Криво. Мам, я стараюсь. Он не готов был выступить перед всей академией с этим. Он должен стараться больше, заниматься усерднее любого из них. Ведь они ожидают этого от него. Он не может и здесь облажаться. Должно же быть хоть что-то, что он способен делать хорошо? Они не могут узнать о том, что ему сейчас сложно. Что для него это трудно сыграть. Что он через раз сбивался с темпа, спешил или играл медленнее, чем нужно. Что пальцы стояли неправильно и не было лёгкости. Что он напрягал кисти, стараясь играть быстрее, вместо того, чтобы их расслабить, и они уже ощутимо болели. Он давно не практиковался, навыки притупились, но ему позарез сейчас нужно чтобы всё было сыграно идеально. Потому что нельзя иначе. Больше динамики. Не громче, блять, а больше динамики! Его раздражал каждый мелкий огрех, который он совершал. Его бесило, что всё рассыпалось, а уши переставали точно различать разницу в громкости. Терялась атака, лезли ненужные призвуки и из-за смещения точек прихода ударов немного менялся звук. Кацуки держался на грани того, чтобы переломить пополам палочки и перевернуть стойку вверх дном. Но это он виноват, что не может лучше. Лишь он сам виноват в том, что не занимался упорнее и чаще. Стойка и палочки тут ни при чём. Грязно. Я знаю. Я слышу. Ты когда-нибудь будешь мною довольна? Я когда-нибудь буду доволен сам собой? Ты сам виноват. Кацуки не ощущал прогресса. Ни в чём. В какую бы сторону он не двигался. Может, ему только кажется, что он движется? Он повторяет одно и тоже день за днём, но делает ли его это лучше? Сильнее. Умнее. Или его развитие никогда не достигнет скорости развития Дэку? Что бы он не делал... Всегда кто-то лучше. Всегда кто-то — не он. Они все придумывают что-то новое, совершенствуют навыки, овладевают причудой. У него же — не так. Попытки повышения мощности его взрывов выливаются в подолгу не проходящие ноющие боли в суставах, в разрывы связок, в расширение стенок сосудов, в повышение давления до того, что всё плывёт и темнеет перед глазами... Неужели это мой максимум? Терпеть и тренироваться дальше. Кто говорил, что будет легко? Ему хотелось кому-то об этом выговориться. Если бы был человек, которому безопасно было бы об этом рассказать, который был бы гораздо сильнее него и мог бы дать какие-то дельные советы, а не жалеть или сочувствовать или вообще запрещать ему пользоваться причудой. На ум приходил только Даби. Но... это Даби. Ему он не мог ничего рассказать. Или Старатель. Но, чёрт возьми, он — последний с кем бы Кацуки стал говорить по душам! Даби он не мог даже показать как он играет. Не мог прислать видео, как тот его попросил. И он боялся, что Даби тогда не шутил о том, что если Кацуки не пришлёт, то ему придётся идти к нему на Фестиваль. Умом Кацуки понимал, что Даби, конечно, не сделает этого, и всё же... Почему для него мнение Даби вдруг стало настолько важно? Ему должно было быть всё равно на то, что может подумать о нём злодей. Но нет. Всё, что теперь касалось Даби воспринималось Кацуки более остро. Он подпустил его ближе к себе, настолько, что он казался ему ближе своей же семьи и друзей. Это дико. Но ощущалось естественным, правильным. С зала он вышел лишь в пол второго: спортивные залы и тренажёры на ночь не закрывали. Ночная прохлада приятно липла к разгоряченному телу. Даби всё ещё не звонил. Из окон соседнего здания неярко горел свет. Проходя мимо приоткрытых больших дверей, Кацуки остановился. Дэку. Конечно, кто бы ещё после всех тренировок за день решился бы тренироваться в ночь? Больше не Кацуки. Раньше он тоже сюда приходил. Бесился с присутствия рядом вечно болтливого Дэку, но занимался, бывало, до трёх-четырёх утра. А после летнего лагеря перестал. После всего, что произошло, он многое переосмыслил и, отчасти благодаря Даби, понял, что нужно время на восстановление как его телу, так и причуде. И место тренировок заняли встречи с Даби. Ещё с минуту понаблюдав, Кацуки хмыкнул и отступил к общежитию. С утра — занятия с репетициями в перерывах, в обед — силовые тренировки на полигоне, а после — занятия на дополнительных в паре с Двумордым. Такое себе удовольствие было, но Кацуки всё же практически не делали замечаний по поводу отсутствия командной работы и неприличных формулировок рядом с пострадавшим от нападения населением. Его время от времени донимал взглядами Лысик, а теперь с чего-то уставился Тодороки. Кацуки чувствовал это затылком, но был настолько уставшим и не в настроении, что даже никак не реагировал, так и продолжая, молча вглядываясь в пустоту ящика раздевалки перед собой, складывать свой костюм и обратно натягивать штаны школьной формы. — Бакуго, тебя... подождать? — А? — отозвался, не поворачиваясь, за дверцей Кацуки. — Это ещё на хрена? Сам дойду. Йоараши вышел из душа и, не особо-то прикрываясь, проследовал к своему шкафчику рядом с Тодороки. Кацуки продел руку в рукав и закинул рубашку на спину, когда увидел мигнувший сообщением на скамье телефон. Он пробежал глазами по экрану, а после отложил телефон в сторону и стал собираться быстрее. Он всунул ногу в кроссовок и, стоя, согнувшись, шнуровался с такой скоростью, будто он спешил сейчас на рейс самолёта. Поменял ногу, наспех вкинул все оставшиеся вещи в рюкзак и выбежал, хлопнув металлической дверцей, что та ещё пару мгновений дрожала. — Куда это он так вылетел? — спросил Йоараши, провожая глазами дверь. Тодороки отвёл глаза от двери, ничего не ответив, будто не слышал. Кацуки шёл быстрым шагом, чуть не бежал, с таким выражением, будто собрался кому-то врезать. Но перед самим поворотом, он остановился и, только коротко выдохнув, сбавив темп, повернул. Даби, враскачку оторвавшись спиной от тёмной кирпичной стены, улыбнулся. Кацуки, не церемонясь, подошёл вплотную к нему и, вскинув высоко подбородок, пригвоздил его снизу внимательным взглядом. И подтянул скомканной в кулаке тканью светлой футболки к себе. Даби совсем немного нагнулся и Кацуки выпрыгнул к нему на носках, обвивая руками почти чёрную от ожогов шею, склоняя его в настойчивый поцелуй. Ему было это необходимо. Он злился на Даби, но в тоже время дико хотел его ласки, объятий, тихого шелестящего смеха в губах. Он хотел получить всё, восполнить все пропущенные за несколько дней поцелуи, которые ему задолжал Даби. Неужели Даби этого не понимал? Ведь если бы понимал, стал бы он сейчас отстраняться? Стал бы щуриться и криво ему улыбаться. Говорить: — Котёнок, у тебя затвердели соски. При этом нарочно тереть большим пальцем его сосок через рубашку. Кацуки придвинулся к нему ещё ближе, потеревшись о его грудь своей. Спрятал лицо в его горячую шероховатую шею и опустил по длинной спине в обшарпанном, пропахшем огнём пальто руки, обнимая его за талию. — Котик, — мягко поцеловав в макушку, в полушёпоте позвал Даби. — Мне пора. Уже? Мы же только встретились..? — У, — хмыкнул вместо того Кацуки и, выпуская с объятий Даби, нахмурившись, в сторону промычал: — Ага, давай. Он сунул руки в карманы, отворачиваясь от Даби к выходу из переулка. — Эй, — в спину окликнул его Даби. — Чё? — закинув назад к нему голову, бесцветно обозвался Кацуки. — Ты свободен вечером? Брови Кацуки подскочили. Он подумал было что-то съязвить, соврать о каких-нибудь непредвиденных планах, но в итоге только кивнул. Вернувшись в общежитие, он первым делом переоделся в домашнее, и, прихватив с кухни яблоко, возвратился в комнату, влез с ногами на стул и принялся за задания по учёбе. Если он действительно будет вечером и останется ночью с Даби, то он не успеет всё выполнить за пол дня завтра. Впереди маячили тяжёлые выходные. К вечеру Кацуки справился — гораздо быстрее, чем ожидал. Он спустился в холл и, уложив между ног на диване квадратную салатную подушку, уперевшись в неё локтями, стал пролистывать в телефоне новости. Было на удивление тихо. Из пострадавших за всю неделю были тяжелые случаи лишь с мелкими злодеями и прочими сомнительными личностями, но не с гражданскими. Это хорошо или это странно? Пока Кацуки был погружён в новостные каналы, вокруг него незаметно образовалась компания. Парни были в домашней одежде с измученными тренировками лицами и телами, но очень скоро вялые дежурные фразы переросли в активный и шумный разговор. — А мы с семьёй зарубимся в игры, — будто хвастаясь, самодовольно улыбался вылезший на самый верх дивана Серо. — В настольные? — переспросил его Токоями, надпивая из своей готической чашки чай. — В компьютерные, — отказал тот. — У меня семейка ещё та. Вы б видели, как моя маман отжигает в гонках, хотя вживую за рулём даже не сидела! — Блин, круто, — согласно покачал головой Каминари и откинулся спиной на диван. — А ты, Тодороки? Что собираешься делать со своими? — Ещё не знаю, — ответил сидящий напротив так и застрявшего в телефоне Кацуки Тодороки. — Но в воскресенье моя сестра, Фуюми, будет готовить ужин. Может, и брат придёт. — У Киришимы тоже одни застолья в последнее время, — говорил Серо. — Они, наверное, считают, что он тут плохо ест. — Он? Плохо ест? — в неверии возразил Каминари. — Зайди как-нибудь с ним в столовую. — Или в офис Жирножвача, — подтвердил Токоями. — О, да, — рассмеялся Серо. — Я помню, каким он приполз после своего дебюта! — Может, ты хотел сказать "вкатился"? — хохотнул Каминари. — "Не показывайте мне еду!" — сымитировав рожки на голове, передразнивал Киришиму Серо. — "Только не морепродукты!" — А, кстати, — отсмеявшись, спохватился вдруг Каминари. — Бакуго, а где Кири? — Откуда мне знать, я что ему — мамка? — не отрывая взгляда от телефона пробурчал Кацуки. Он и сам бы хотел это знать. — Вы же друзья, что тут такого? — пожал плечами Каминари. — У него вечерние курсы, кажется, — вспоминал Серо. Курсы у них до девяти, а сейчас уже пол одиннадцатого. Пол одиннадцатого. Когда Даби собрался ему писать? — Из-за этих распределений по группам мы что-то совсем мало видимся, — неопределённо сказал Серо. — Ага, — согласился с ним Каминари. — Нужно как-нибудь собраться у кого-то. Тодороки кивнул. — Давайте у Токоями? — тут же предложил Каминари. — Мы ещё ни разу не тусили у Токоями! — Нет, — твёрдо отказал Токоями. — Почему "нет"? Давай "да"! — Нет. Ненадолго прикрыв глаза, Кацуки плавно поднялся с дивана и, упустив телефон в карман, зашагал к лестнице. Ноль сообщений. Ну и пошёл он в зад. Придурок. Не включая света в комнате, Кацуки плюхнулся животом на кровать. Он подложил под подбородок кисти и сосредоточился на том, чтобы ни о чём не думать, стараясь смотреть прямо, а не на моргающие со стола зелёным часы. Бзз. Бззз. Бзз. Бззз. Кацуки приподнял голову. Он чуть не уснул. Бззз. Бззз. — Да? — снял, наконец, трубку Кацуки. — Чё те? — Жду тебя возле станции, — чётко и сухо проговорили в ухо. — Десять минут. И повесили трубку. Через десять минут Кацуки уже был на месте. Тепло и удобно одетый, он собирался послать Даби куда подальше и гордо вернуться назад в общежитие, но возникший из темноты с боковой части станции Даби не дал ему и слова сказать — он ухватил Кацуки за рукав и потащил через дорогу ко входу в маленький магазин. Даби, непринуждённо подцепив корзинку, укрылся в коротких рядах. Кацуки надвинул капюшон своей толстовки ниже, шагая за ним. Даби скидывал в корзину непривычно много, будто на несколько дней, но Кацуки не решился спрашивать, зачем ему столько. Ему не хотелось узнать, что Даби снова надолго куда-то уедет. Он даже не удивится, если и этой ночью они не останутся вместе. Так, не обменявшись и парой слов, они подошли к кассе. Даби выкладывал на узенький столик продукты, когда вдруг пихнул Кацуки в плечо, кивнув на соседнюю кассу. Ох, чёрт! Да это же учитель Блад! Он расплачивался на кассе, стоя к ним спиной, но даже понимая, что он вряд ли их видел, поджилки Кацуки затряслись. Он сглотнул. Даби глянул на него из под капюшона и улыбнулся. А затем, расплатившись, взял его за руку и вывел к кофейному автомату возле выхода. Пока Даби не спеша выбирал себе напиток, глаза Кацуки косились в сторону проходящего совсем рядом с ними учителя. Даби совсем не нервничал. Хотя с чего бы ему? Это же не его отчислят из академии, если узнают, что он не только сбегал с общежития, но и поддерживал связь со злодеем. Он потерял бдительность. С каких пор, гуляя с Даби, он перестал оглядываться по сторонам? Слепо идти за ним, куда он ему скажет? Выйдя из магазина, Даби будто нарочно, встал чуть в стороне возле выхода, надпивая свой кофе и наблюдая блестящими из под капюшона глазами за присевшим с другой стороны выхода возле своей собаки учителем Бладом. Блад гладил белого с большими рыжими пятнами английского бульдога по голове, пока тот радостно вилял ему своим купированным хвостом и тихонько похрюкивал. Кацуки трусило от мысли, что учитель мог сейчас просто поднять голову и рассмотреть неполностью скрытое воротом куртки лицо Даби, а рядом и чуть повернувшегося спиной к нему Кацуки. Блад что-то проговорил своему псу и, похлопав его по холке, поднялся с приседа и зашагал в противоположную от станцию сторону. Пёс тут же, неуклюже заваливаясь, побежал на коротких лапах за ним. Только тогда Кацуки смог отпустить задержанное дыхание и засадить кулаком Даби в живот, заставив того чуть расплескать свой кофе. А затем они вновь подошли к станции, спускаясь вниз к поездам. Даби запустил опустевшим стаканчиком в контейнер для бумажных отходов и вышел прямо к платформе. Спустя время Кацуки повернул к нему голову и спросил: — Мы кого-то здесь ждём? — Поезд, — ответил Даби. — Но... — Кацуки глянул на табло. Высвечивало "23:20". — Это последний? — Да. Мы не вернемся оттуда до завтра, — сказал Даби и, обнаружив на лице Кацуки удивлённо-задумчивое выражение, добавил: — С этим что-то не так? Кацуки помолчал, затем покачал головой. Всё в порядке. Да. Или, может, он уже перестал это понимать. Он по инерции зашёл вслед за Даби в поезд. Людей было немного, и всё же Кацуки избегал их случайных взглядов, опустив голову в пол. Он молча сидел, касаясь бедра Даби своим, находясь на грани того, чтобы без объяснений встать и выйти с вагона до того, как закроются двери. Потому что так просила сделать его интуиция, его здравый рассудок и крошечные остатки инстинкта самосохранения. Но Даби вдруг притянул его за плечо и уложил на свою грудь. И он рассыпался. Его укутало со всех сторон тепло — приятное и спокойное, — и он отдался ему, кутаясь глубже в его объятия. Поезд мчался, нырял и выныривал из горных тоннелей, смотрел в темноту своим острым носом. В окнах всё реже и реже мелькали огоньки домов. Монотонный тихий шум поезда, в меру тусклое освещение и ласковое тепло повсюду заставили веки Кацуки опуститься. — Котёнок, — послышалось где-то сверху, — нам пора выходить. Оторвавшись от тёплого плеча, Кацуки страдальчески промычал что-то в ответ и плавно пришёл в себя. Они сошли с поезда на неосвещённую открытую платформу, и Даби сразу же двинулся в известном одному ему направлении. Едва поспевая за ним, Кацуки попутно осматривался, но местности так и не узнавал. Это был небольшой посёлок вдалеке от оживлённых городских центров, расположенный полумесяцем под горой и оканчивающийся с другого края поблескивающим волнами тёмным морем. Здесь толком не было ничего. Даже названия. И даже мобильной связи. Кацуки только сейчас задумался о том, что мог предупредить об этом хотя бы Кири. Скоро они вышли к опоясывающей гору дороге и стали подыматься вверх по крутому склону. Даби не говорил, куда они шли, — Кацуки сам додумывал и пытался представить. Судя по местности, это вполне могло бы быть одно из укрытый Лиги — здесь малолюдно, а то есть, на весь посёлок было от силы лишь пара-тройка героев, можно было укрыться в районе заброшенных строек или спрятаться в покрывающем гору густом лесу. Если Даби вёл его к Лиге... То Кацуки был готов. Он осознавал, что ему будет очень непросто выбраться, ведь в лесистой местности у Даби большое преимущество. Неизвестно откуда и каким образом появятся остальные, но Кацуки уже изучил их причуды, он стал сильнее. Он был готов к тому, что Даби может его предать, и эти сомнения пробуждали в нём нездоровый азарт. Ему хотелось рискнуть и поддаться, чтобы проверить. Даби вдруг остановился и, обернувшись к Кацуки через плечо, долго внимательно на него посмотрел. — Чё? — Кацуки глянул на него исподлобья. Даби ещё немного задержал на нём взгляд. Потом сказал: — Ничего, — пожал он плечами, отворачиваясь и подымаясь дальше. — Говорил же: не люблю, когда ты молчишь. Если бы можно было так раз и навсегда узнать, что думает, что чувствует другой человек по отношению к тебе, если бы можно было заранее узнать, способен ли он тебя предать или причинить боль... Кто-то бы вообще стал заводить отношения с кем-либо? Это, наверное, нормально не знать о таком. Но хочется себя обезопасить, убежать от того, что может случиться, даже если ничего и не произойдёт. Хочется знать, когда и как это закончится. Когда и как он снова будет один на один с собой. Они свернули с дороги и вошли по узкой тропинке в лес. Дойдя до спрятанных чуть не до половины в траве каменных статуй Инари, Даби уверенно обогнул их и устремился в тёмную гущу леса. Напряжение внутри Кацуки нарастало по мере того, как они продвигались вверх по горе. Под ногами хрустели ветки, шуршали листья, всё время казалось, что по одежде ползут пауки, а лицо вот-вот и окажется в паутине. Он даже немного устал шагать, но ни за что не признался бы в этом Даби. Он глядел ему в спину и взбирался всё дальше за ним. Наконец, они достигли пика горы — выбрались с леса и оказались посреди просторной поляны. Чуть дальше от них тянулась угрюмая тень небольшого мрачно-тёмного, будто после пожара, дома. Когда они подошли ближе, Кацуки рассмотрел дом внимательнее. В окнах не было стёкол, дверь, давно сорванная с петель, бесполезно стояла рядом у входа. На короткой террасе валялись ветки, опавшие листья смешались в цветастую кашу. Дом был действительно чёрным — не оттого, что казался таким в едва освещённой тонкой луной ночи. Дерево было обуглено, но огонь, видимо, не добрался до основания, и дом остался относительно цел. — Побудь здесь, — кинул Даби, и, оставив пакет на террасе, скрылся за боковой частью дома. Кацуки проводил его взглядом. Похоже, кроме них здесь не было никого. Осмотревшись ещё раз, на всякий случай, Кацуки сунул руки в карман толстовки и закинул голову в усыпанное непривычно крупными звёздами чёрное небо. Его окружил тонкий запах ночных цветов и хвойного леса. Скоро вернулся Даби. В его руках были две повидавшие виды чашки, с которых полупрозрачными змеями подымался пар. Он протянул одну из чашек Кацуки и присел на террасу, обхватив обеими руками свою. Кацуки посмотрел на него, а после присел с ним рядом, переведя взгляд уже куда-то далеко в лес. — Что это за место? — спросил он. Даби надпил из своей чашки. — Я приезжаю сюда, когда хочу побыть один. — А я-то тебе на что? — Кацуки глянул на него из под чёлки. — Ты грустишь без меня, это же очевидно. Кацуки цыкнул и закатил глаза. Даби коротко посмеялся. — У меня было много работы в последнее время, мы с тобой совсем не виделись, — пространно проговорил Даби, и с нахальной улыбкой добавил: — Думаю, тебе уже наскучило меня представлять. Кацуки тут же ткнул его под ребро. А после отставил подальше чашку и потянулся за поцелуем к Даби. Кацуки затрясло от пробравшихся под толстовку шершавых ладоней, горячего дыхания в свои губы и в шею. Тягучих и ласковых поцелуев, повсюду горячих рук. Как же ему не хватало... Даби, Даби, я правда скучал. Даби слегка толкнул Кацуки, повалив его на террасу. Кацуки обнял его, ласкаясь лицом о его шею. Даби ненадолго застыл, позволяя себя обнимать. Потом предложил: — Как на счёт перебраться в кровать? — Тут есть кровать? — поползли светлые брови вверх. — Пойдём, — хмыкнул Даби, отстраняясь от него и подымаясь. В доме и правда оказалась кровать. Впрочем, это и всё, что там было из мебели, кроме низкой скамейки у дальней стены. Освещения тоже не было, но в комнату через больше не застекленные окна проходил лунный свет и этого было вполне достаточно. Кровать была застелена, а в самом доме было не так пыльно и грязно, как Кацуки ожидал. По-своему даже уютно. И вправду, создавалось впечатление, что время от времени кто-то здесь проживал. Едва скинув ботинки, Даби плюхнулся на кровать и вытянул руку, подзывая его к себе. Кацуки деланно фыркнул, но вскоре взобрался к нему, укладываясь на его руку под подбородок и обнимая его через грудь. Пальцы Даби мягко запрятались в его волосах, собирая их и затем вновь отпуская, напоминая поглаживание кота. Поначалу Кацуки это ужасно бесило, — пару раз хотелось ему откровенно врезать, — но не теперь. Теперь это было приятно настолько, что он прикрывал глаза, ощущая что-то подобное греющим летним лучам солнца. Изредка у него шли мурашки. Будь он котом, и впрямь бы мурчал. Какое-то время они так и лежали, слушая ночь из окна вперемешку с тихим дыханием друг друга. Затем Даби вдруг заговорил: — Иногда я думаю, — немного отстранённо начал он, — каким бы я мог быть, сложись всё... немного иначе. Кацуки приоткрыл глаза, вслушиваясь внимательнее. — ...живи я обычной жизнью. Я бы закончил учёбу, у меня была бы работа. По выходным утром я гулял бы по парку с собакой, а вечером мы бы виделись с близкими. В рабочие дни мы бы зависли в каком-то знакомом местечке с друзьями, устраивая борьбу за якинику, а в конце месяца в пятницу я умирал бы от скуки на смене, в тысячный раз мечтая уволиться, но снова откладывая этот вопрос до зарплаты. Типа... Что там ещё делают нормальные люди? Я даже не знаю. — Ты всё ещё можешь узнать, — тихо вклинился Кацуки. Даби весело хмыкнул. — Чё ржёшь? Я правда... могу помочь тебе измениться. — Котёнок, ты немного не понял, — сказал ему Даби. — Я не хочу меняться, я просто думал о таком. Как о вероятности. Возможном развитии событий где-то в параллельной вселенной. С другим прошлым, с другими шрамами — это был бы уже кто-то, кого ты не знаешь. Меня устраивает всё как есть. — Тогда зачем ты об этом думаешь? — А ты разве не думаешь о чём-то таком? Далёком и нереальном? Кацуки задумался. — Если бы... на моём месте оказался кто-то другой? Там, в Лиге, — Кацуки с сомнением закусил губу. — Ты бы отнесся к нему также, как и ко мне? Если бы... там был Дэку, ты бы... поцеловал..? — Оу, — удивлённо выдохнул Даби. — Не думал, что тебя это беспокоит. И давно? Кацуки молчал, перекатывая язык во рту. — Никто другой на твоём месте не оказался бы. То, что случилось, могло случиться только у нас с тобой. Глаза Кацуки округлились, сердце забилось чаще. — Только ты мне подходишь, котёнок. Можешь называть это судьбой. Кацуки оторопело привстал, стараясь привести к норме сбившееся дыхание. Его пальцы мелко тряслись, губы подрагивали. Он ещё никогда не чувствовал себя таким уязвимым. И таким безудержно счастливым. Оттого что кто-то был с ним, потому что он — это он. Потому что Даби... ответил взаимностью? Кацуки аккуратно обернулся на Даби. Даби же не шутил? И не врал. Даби смотрел внимательно на него. Кацуки сделал ещё пару вдохов-выдохов и склонился над ним, долго заглядывая в глаза. Это и правда реально? Скажи, что да. Скажи, что я единственный для тебя. Ещё раз, ещё раз... Кацуки подался ниже, прикасаясь губами к губам. И будто сорвался. Даби обнял его, укладывая на себя, подавшись на него бёдрами. Кацуки чувствовал под собой его горячий пах и вжимался в него сильнее, подчиняясь блуждающим по линии брюк, пояснице, бокам жарким ладоням. Язык Даби плавно переплетался с его, доставая из горла эти глупые маленькие звуки. Да и плевать, — будто Даби и без того не догадывался, как сильно его хочется Кацуки. Воздух вокруг них нагрелся, бельё стало тесным. Кацуки расстался с губами Даби и опустился ниже, к сморщенной шероховатой шее, принимаясь мягко её целовать. Даби тяжело выдохнул, надавливая ему на затылок, склоняя сильнее к шее. Кацуки легко поддавался. Пока не прекратил поцелуи, чтобы сбросить с себя толстовку вместе с футболкой, и не сместился, чтобы стянуть штаны. И Кацуки вновь оказался на Даби. Полностью голый, ему нравилось как Даби смотрел. И как он обводил пальцами рельефы мышц, гладил ладонью грудь, спускался пальцами до пупка и ниже пупка, неправдоподобно случайно задевая пальцами ждущий прикосновений член. Впервые Кацуки не хотелось спешить. Он поймал ритм Даби, и теперь ему следовал. Вверх и вниз. Сухая ладонь скользила по бархатной светлой коже. Гладила плечи и шею. Проводила по бёдрам. Она обхватила и без того горячую щеку, поглаживая большим пальцем. Кацуки, прикрывая глаза, толкался, укладывался в неё, ласкался в неё губами и носом. И это казалось правильным и естественным, словно так было уже очень давно и иначе не происходило. Кацуки целовал длинные пальцы. Позволял им толкнуться в рот и скользить внутри по гладкому языку. Его член легко толкался вдоль живота Даби, пачкая в смазке его футболку. Руки Кацуки скользнули под светлую ткань, жадно поглаживая живот. И затем он согнулся и, нырнув головой к рукам, принялся покрывать мелкими поцелуями ещё более бледную в лунном свету упругую кожу. Его пальцы пробрались к тугому ремню на штанах Даби, неторопливо его отстёгивая, пока рука Даби не опустилась сверху, не давая ему продолжить. Остановившись, Кацуки поднял глаза на Даби. — Подрочи на меня, — приказал вкрадчивым полушёпотом Даби. — Хочу, чтоб ты кончил мне на живот. Кацуки закусил губу. Его рука опустилась на собственный член, сжимая его. Прошлась по нему вверх-вниз-вверх, и он вновь посмотрел на Даби, прерывисто выдыхая: — Потрогай... пальцами. Криво улыбаясь ему, Даби протянул руку ему за поясницу. Крепко сжал ягодицы, придвинув его ещё вперёд на себя, и скользнул между ягодиц к его входу. От ощущения сухих и горячих пальцев на своём анусе, Кацуки издал тихий стон. Он согнулся, коснувшись носом ключицы Даби. Его рука двигалась, набирая темп. Он сбивчиво тяжело дышал, иногда целуя открытые участки кожи на шее и груди Даби. Тёрся о его грудь щекой и врезался лбом. Даби немного надавливал пальцем, но не проникал внутрь, играючи обводил тугое колечко мышц, даже так доставляя Кацуки немыслимое удовольствие. Одним своим запахом, взглядом льдисто-голубых глаз. Кацуки таял от гладивших его рук, подчинялся им и наслаждался. Уснул Кацуки лёжа на руке Даби, пока горячей ладонью его поглаживали по волосам. Но через какое-то время он вдруг почувствовал вокруг себя холод, и оттого очнулся. Кацуки сонно сел на кровати, потёр глаза и осмотрелся. Комната была пустой. Накинув поверх голого тела толстовку и натянув штаны, Кацуки вышел из дома. Нахохлившись от резкого ночного холода, он шмыгнул и побрёл за террасу в конец торца дома. Пока вдруг трава под его ногами не стала хрустеть. Кацуки инстинктивно отступил назад, и лишь потом всмотрелся внимательнее, начав медленно понимать, что происходит. Посреди прополотой пламенем аккуратными длинными полосами поляны он обнаружил стоявшего спиной к нему Даби.

***

Вдох-выдох. Вдох. Выдох. Огонь с кончиков пальцев выстрелил тонкими десятью струями, разрезая словно паучьей сетью и до того выжженную впереди поляну и обугленные деревья за ней. Легко пошатнувшись, Даби отступил назад. Немного понаблюдал за объятым огнём деревьями, затем погрузил руку в карман пальто. Оттуда он вытащил серебристый круглый предмет. Повертел им в руках и, вперившись в него взглядом, плотно сжал ладонями, вдруг выпуская по нему мгновенной мощной волной синим пламенем. На блестящей от пламени передней панели предмета, мигнув несколько раз, засветился красными цифрами индикатор: 1650 °C Пламя полыхнуло ярче. Его концентрация внутри сжатой атмосферы вокруг огниметра увеличилась. 1800 °C Ещё раз. Накопить тепло и высвободить. Ты ведь так это делаешь, пап? До сих пор так и делаешь...

***

— Представь внутри себя ядро, — говорил Энджи. Он стоял посреди их домашнего додзё, нависнув над пятилетним Тойей. — Где угодно. И наполни его до краев огнём. Огонь должен выплеснуться из твоего ядра на поверхность кожи. Тойя согласно мотнул головой, и вдоль его предплечья, переливаясь, затанцевало алое пламя. — Вот так? — У, — слабо кивнул ему Энджи. — Теперь сделай тоже самое, но сконцентрируй выход огня в ладонях, а затем выстрели им, как из пушки, — сказал он, тут же демонстрируя сказанное на одной из огнеупорных мишеней. — А где у тебя ядро? — проводив восторженным взглядом мощнейший выстрел, поинтересовался Тойя. — М? Ну, где-то здесь, — Энджи ткнул себе большим пальцем в солнечное сплетение. — Тогда у меня тоже будет здесь, — хихикнув, ткнул пальцем в грудь себе Тойя. — Серьёзнее! — прикрикнул на него Энджи, и приказал: — Делай. Продолжая довольно лыбиться, Тойя без труда послал пламя в ладонь и, направив её на мишень, выстрелил. Брови Энджи удивлённо приподнялись. — Ты уже тренировал это? — уточнил он. — Да, — ответил Тойя. — Я подсматривал, как ты это делал, когда тренировался сам, и повторял. Суровый взгляд Энджи стал чуточку мягче. С тех пор они проводили много времени вместе. Казалось, ближе них двоих не было никого. Тойя и раньше замечал, как отец выделял его среди остальных, среди всей семьи. Тот был всегда очень занят и дома почти не бывал, бесконечно куда-то срываясь, но на Тойю у него находилось время. Тойя дожидался отца с работы, чтобы тот его тренировал. Он знал, что он лучший в этом. Что отец на него рассчитывает, и ни Нацуо ни Фуюми с этим не справятся. Отец тренировал его рано утром и с момента прихода до поздней ночи. Он ни с кем из семьи больше не виделся и не общался. Значит из всех Тойя был самым любимым, он был особенным для отца. Иногда, уже поздно вечером после изматывающих тренировок, они сидели сами на кухне, кушая давно остывшую брошенную на столе еду, и отец делился с ним своими мыслями и мечтами, а Тойя вслушивался в его непривычно спокойный уверенный голос и чувствовал, как и в нём самом закипало пламя. Отца радовало, когда он становился чуточку лучше, чем в предыдущий день. И его злило, если этого не происходило. Его злило, каким он был слабым в физическом плане. Он заставлял его отжиматься, подтягиваться, бежать, что есть мочи, пока в конец не срывалось дыхание и его не рвало прямо на пол в их тренажерном зале. Отец говорил, что когда он станет выносливее, он будет непобедим. И Тойя вытирал рот от рвоты, смахивал слёзы и продолжал бежать дальше. В потёмках он пробирался в их с Нацуо комнату, заползал на футон и, заметив, что младшему не спалось, делился с ним рассказами о результатах сегодняшних тренировок. Но Нацуо будто не слушал. Почему он вечно такой кислый, когда ему что-то рассказываешь? Почему он не может просто порадоваться за него? Почему смотрит на его ссадины и ожоги? Почему на щеках Тойи и на подушке вечно следы от слёз? — А что потом, пап? — спрашивал Тойя, отрываясь взглядом от ярких красных язычков пламени из своих ладоней. — Как мне его остановить? — Сначала зажги как следует, — говорил Энджи. — Накапливай и направляй. Ты поймёшь как его контролировать.

***

2265 °C Кожа на стыках скоб подпекала, зудела. Изо рта и из мест соединяющих глубоко повреждённую кожу с целой вовсю валил дым. Пахло горелой плотью. Мясом. Он должен был уже привыкнуть к этому запаху, но его всё равно тянуло блевать.

***

— Что у тебя с волосами? — рассматривал его Энджи. — Покрасился? — А что с ними? — Тойя сжал клок волос, пытаясь рассмотреть. — Не вижу... — Они светлеют. Тойе было уже чуть за десять, когда его волосы стали светлеть. Иногда его пламя не подконтрольно перебиралось на руки или вдруг загоралось где-нибудь на ноге. Оставались ожоги — несильные, но подолгу не сходившие яркие покраснения. А потом место ожогов светлели и надувались желтоватой жидкостью, будто большие мозоли. Жидкость сочилась из микро трещин и пачкала Тойе постель и одежду. Вскоре по всему его телу были раскиданы светлые пятнышки шрамов, но никто, кроме Нацуо о них не знал. Пока однажды отец вдруг не поднял его за руку, задрав другой рукой выше его рукав, обнажая совсем свежие покраснения. — Почему ты молчал?! — рассмотрев ближе ожоги, резко отбросил его руку Энджи. — Пап, всё в порядке, я справлюсь! — быстро опустив назад длинный рукав футболки, убеждал его Тойя. — Мне не больно от этого, даже чуточку! — Больше... не тренируйся. Так он сказал, да... И больше ни разу его не тренировал. Тойя тренировался сам. Бегал за отцом, упрашивая, чтобы он снова с ним занимался. А потом... увидел маму беременной.

***

2870 °C Два братика и сестричка. Как поживаете, м? Скоро увидимся...

***

Ребёнок ещё даже не появился, а он уже его ненавидел. Потому что он был не нужен. Потому что с его появлением станет не нужным он. Тойя больше был не интересен папе. Он от него отказался, и теперь хотел вырастить кого-то более совершенного, с более сбалансированной причудой и большим сопротивлением к перегревам. Всё потому, что у Тойи не получалось. Потому, что он должен был заниматься усерднее. А он слабый, он не справлялся с причудой, и она его ранила. Если бы папа только увидел..! Когда папа увидит, насколько он стал сильнее, он снова продолжит его тренировать. Он снова будет верить в него и быть с ним, а жизнь Тойи снова обретёт смысл. Потому, что это всё, что он умел делать: гореть. Повышать, повышать ещё и ещё температуру. Папа закрыл для него додзё, и ему приходилось взбираться на пик Секото. Он отрабатывал техники, повышал концентрацию пламени, продлевал время горения. И однажды его пламя вспыхнуло голубым.

***

3350 °C

***

— Пап, тебе нужно это увидеть! Посмотри, как у меня уже получается! — Прекрати это делать, Тойя. Иди лучше поиграй с друзьями... — Но у меня нет... друзей.

***

3890 °C

***

— Я делал, как ты сказал, и температура подымается выше. Покажи мне ещё что-нибудь! — Пап, он не может быть лучше меня... — Занимайся со мной!

***

4420 °C

***

— Пап, я... больше тебе не нужен?

***

Сила огня отбросила руки Даби, больно выкручивая отдачей суставы, — он выстрелил в воздух. Расплавившийся огниметр снова застыл в причудливую форму на выгоревшей траве. Даби опустил руки, и заглянул вверх, на чёрное в тысячах ярких звёзд небо. Под давлением внутренней температуры из шрама под глазом вытеснило тонкой струёй разогретую кровь. Он вернулся обратно в дом. Подошёл до перевешенной через край кровати куртки и погрузил в карман руку. — Чего не спишь? — спросил он в темноту. — Холодно, — почти сразу отозвался позади него с кровати Кацуки. Даби тихонько хмыкнул. Выудив из кармана стеклянную баночку, он потрусил ею, отсыпав две синие капсулы на ладонь, и закинул их в рот. Потом прилёг рядом с Кацуки, заворачивая его в объятия, спрашивая: — Теплее? Кацуки ответил ему коротким упрямым "угу". Подвинулся ближе, обнимая его за поясницу, и уткнулся лицом в его шею.

***

От Даби одуряюще пахло огнём. Но теперь этот запах больше не вызывал в Кацуки беспокойства. Перед его глазами всё также пылало охватившее поляну голубое пламя и он будто до сих пор был им заворожен. Такую мощь он ещё никогда не видел вблизи. Насколько же Даби силён? Зачем ему Лига, если он... Может, он даже сильнее Шигараки? Он определённо сильнее. И это не потому, что ему повезло с причудой. Это не какая-то магия, — он дохрена занимается. Часто, каждый день, несмотря на его шрамы, несмотря на то, что ему становится хуже от использования причуды и не хватает сил из-за недостатка пищи. Кацуки едва способен сейчас выпустить один прицельный узкий взрыв, а Даби выпускает из своих пальцев все десять ниток огня, контролируя их направление, температуру и дальность. Даби просто невероятен. Вот только ради чего это всё? Но это, должно быть, что-то очень важное. А эта техника... Где-то он уже её видел. У кого-то из агентства Старателя... У самого Старателя! Не может быть, чтобы Даби был в числе его фанатов. Неужели ему не хватает фантазии придумать что-то своё? А может, он попросту учится по его техникам, как у одного из сильнейших представителей огненных причуд? А может... Хоть цвет пламени и отличается, но фактор причуды у них со Старателем очень схож. Вдруг Даби является его дальним родственником? По какой-нибудь линии. В семье Старателя все довольно матёрые и высокие, а Даби, как для них, слишком щуплый и низковатый, и всё же... Вдруг они чем-то связаны? Как мог бы быть связан любой другой человек в мире, обладающий похожей огненной причудой. Чёрт. Всё это какие-то домыслы. Или очередной дурацкий способ найти повод в нём засомневаться. — Даби? — позвал Кацуки. — Ммм, да, котик? — пробормотали ему в волосы. — Ты можешь отвести меня в Лигу. Повисла недолгая пауза. — Зачем? — С тобой... они ведь меня не тронут, так? — Почему ты думаешь, что произойдет что-то особенное, если ты придёшь к нам? Кацуки промолчал. — Чего ты от этого ждёшь? — продолжил Даби. — Если тебе не нужно будет платить за комнату... — невнятно проговорил Кацуки. — Серьёзно? — Кацуки прямо почувствовал, как изогнулась бровь Даби. — Котёнок, это даже звучит неправдоподобно. — Но ты ведь этого добивался?! Я согласен пойти!.. Блять! Зачем он сказал об этом вслух?! Кацуки старательно обкусывал губы, когда Даби стал спокойно отвечать: — Я уже говорил, помнишь? Мне от тебя ничего не нужно. Не верю. — Не пытайся искать в этом какой-то скрытый смысл, которого здесь нет. Не может быть. Чтобы то, что Даби сказал было правдой. Не может быть, чтобы кто-то хотел быть с ним просто так. — Даби... Почему ты со мной? — аккуратно спросил в горячую шею Кацуки. — Я имею ввиду, ты правда... хочешь? Даби молчал. Слишком долго. Кацуки острожно приподнялся на руках, заглядывая ему в лицо. И то словно... съехало. Кацуки отшатнулся. Кожа под глазами Даби обвисла. Верхнее веко наплыло, нижнее оттянулось, некрасиво обнажая покрасневшие белки глаз. Словно он был под наркозом и не мог контролировать мышцы лица. Он был совсем бледный. Губы сухие, из носа засохшей на коже струёй стекло на подушку несколько крупных капель крови. Кацуки нахмурился. — Даби? — позвал он его, легко дёрнув за плечо. Но ответа не последовало. — Эй, не прикалывайся..! — всерьёз обеспокоился Кацуки, пытаясь его расшевелить. Даби не реагировал. И Кацуки вдруг вспомнил, что тот что-то выпил перед тем, как лечь. Те таблетки. Чтоб его! Вот урод! Это, должно быть, они так действовали! Кацуки наклонился к его лицу, придерживая ладонью утратившую упругость щеку, и вновь опустился рядом, ловя на себе его дыхание. Даби дышал рвано и неглубоко, — не так, как обычно. Его тело периодически мелко подрагивало. Он выглядел слабым и беззащитным. Он выглядел никаким. И Кацуки больше не думал, о скрытых мотивах Даби, коварных планах, — он думал о том, чтобы с ним всё было хорошо. Чтобы он снова очнулся. Смущал и подшучивал над ним, и не заставлял его впредь так волноваться. Всю ночь Кацуки от него не отходил. Как-то всё же уснул, а утром проснулся от постепенно заполнившего комнату света. Даби уже рядом не было. Кацуки подскочил на кровати, и, быстро собравшись, выбежал на улицу. Вдруг Даби стало хуже? Он же не мог далеко уйти? Даби нашёлся позади дома, своей причудой он кипятил воду для чая. Кацуки подошёл к нему и крепко обнял его сзади, зло прошипев ему в спину: — Придурок. Даби хихикнул, и Кацуки, наконец, выдохнул. На улице было по-утреннему прохладно. Свежий воздух наполнял лёгкие, и немного остужал голову. По траве стелился засыпанный лучами солнца туман. Даби притащил откуда-то с дома маленький узкий столик и пакет с едой со вчерашнего похода в магазин. Сполоснул и выложил на разделочную доску свежие овощи, начав неуклюже их нарезать. — Дай сюда! — крикнул на него Кацуки, грубо подвинув его возле столика. — Не могу на это смотреть. Даби легко усмехнулся. Пока Кацуки нарезал овощи, Даби пытался приготовить над управляемым своей причудой огнём мясо. — Тише огонь, — приказывал Кацуки. — Помешивай, и не в одном месте жарь. Даби криво ему улыбался и подчинялся. Он всё ещё был бледным, — ещё бледнее в отражениях огня, — двигался немного заторможенно, но в целом выглядел здоровым. Кацуки не спрашивал ничего о таблетках и старался не думать о том, для чего они ему понадобились, лишь надеялся, что больше его таким не застанет. Они позавтракали и стали спускаться с горы. Утром лес уже не казался таким зловещим и неприступным. Солнечные лучи проходили сквозь листву и тепло танцевали по волосам и по коже. Даби шёл впереди, попутно срывая с деревьев какие-то ягоды и, кидая их в рот, жевал и что-то тихонько пел. — Ты уверен, что они съедобные? — проследив за тем, как Даби в очередной раз проглотил горстку ягод, поинтересовался Кацуки. — Ну, я же их ем? — беззаботно ответил Даби. — Значит, съедобные. Кацуки закатил глаза. Почему-то его больше не волновало, куда они направлялись, — ему даже не приходило мыслей спросить, — и от этого он чувствовал себя спокойнее, свободнее. Просто идти за ним, а там — будь что будет. Он был готов уже ко всему. Они спустились до статуй Инари и, вместо выхода к горной дороге, свернули по протоптанной тропинке ещё дальше вглубь. Через какое-то время по обе стороны от тропинки вытянулись низкие не горевшие в это время дня фонари. Они упёрлись в засыпанные листвой ступени, и вдруг за одним из фонарей Кацуки померещился рыжий хвост. Проскользнув за пару деревянных столбов, Даби уверенно двинулся к невысокому вытянутому зданию с острой крышей на старинный манер. На порог к ним вышла старушка. Подойдя ближе, Даби остановился и, под сопровождение долгого взгляда Кацуки, стянул с себя капюшон куртки. — Вас уже встретил Нобу, — сказала старушка. — Он мне рассказал, кто пришёл. Хороший пёсик, умный. Из-за ноги старушки показалась узкая лисья морда. На полусогнутых, прижимая уши и что-то кряхтя, лис подбежал к Даби. Обнюхал его штанину и, оббежав его со стороны, вернулся к хозяйке. — Давно же ты не заходил, Тойя-кун, — улыбнулась, глядя на Даби старушка, и Кацуки лишь теперь рассмотрел, что она слепа. — Мисато-сан, — поприветствовал, едва кивнув ей головой, Даби. — Ты, должно быть, голоден? Пойдём я тебя накормлю, — предложила Мисато-сан. — И твоего друга. — Спасибо, Мисато-сан, мы уже завтракали, — отказал Даби, и, выудив из кармана приличную пачку йен, протянул её старушке. — Вот, это за купание. — Не надо, Тойя-кун, — помотала головой старушка. — Я не хочу брать с тебя деньги. Такой хороший мальчик! Не нужно ничего, ты что. Проходи. — Я оставлю на столе, — поставил её в известность Даби, и прошёл в дом. Кацуки прошёл за ним следом. Внутри дом был простой и просторный. Множество прикрытых раздвижным дверьми комнат в японском стиле выглядели уютно, опрятно. В одну из таких комнат и повернул Даби. И Кацуки сразу стало понятно, что эта комната некогда была его. Вдоль стены тянулись длинные плотно набитые книгами полки. Книги лежали внизу на полу, делили пространство с засохшим цветком на низком столе. И чем он больше смотрел, тем более стойким становилось ощущение, что все они были собраны здесь ни кем иным, как самим Даби. Кацуки даже казалось, что эта комната всё ещё пахла им. Даби потянул змейку на курточке вниз. Вынул с внутреннего её кармана несколько книг и потянулся к стоящим на полках. Заметив знакомые обложки, Кацуки вопросительно наклонил голову. — Ни к чему обрастать вещами, — объяснился перед ним Даби. Кацуки хмыкнул. Даби — злодей. Поэтому готов в любой момент всё потерять, да? У него практически нет вещей, и всё самое нужное он всегда носит в своих огромных карманах. Или, возможно, прячет в каких-то одному ему известных местах. Как этот дом, к примеру. — Источники в той стороне, — сказал Даби, указав головой направление, — Сейчас найду во что тебе переодеться. Подойдя к одному из шкафов, Даби открыл его и присел перед ним на корточки. Оттуда он вытянул серые футболку и спортивные штаны, и протянул в сторону Кацуки. Кацуки молча переодевался. На удивление, вещи оказались ему под стать. Футболка не такая длинная и просторная, как были обычно у Даби. Штаны тоже казались короче тех, что на Даби сейчас. Может, это не его вещи вовсе? Хотя пахли они, как и всё в комнате, — им. Даби выдал ему полотенце и огромные на нём чёрные шлёпки. Какое-то время Кацуки всматривался в его затылок, потом всё же спросил: — Ты разве не идёшь? Не поворачиваясь к нему, Даби ответил: — Нет, — и добавил: — Ближайшие пару часов я буду занят. Не заходи. Кацуки фыркнул. Подождал зачем-то ещё немного, затем вышел из комнаты в коридор.

***

Даби задвинул двери. Его щеки ужасно чесались. Хотелось расчесать их ногтями, содрать присохшую корку, освободив путь сукровице, но нужно бороться с этим желанием. Нужно быть осторожным. Пока что. Ему нужно ещё пожить. Даби подошёл к дальней дверце шкафа и, привстав на носки, вытащил с верхней полки тяжеленную коробку, чуть не вывернув её содержимое на себя. Он поставил коробку на пол, устало почесал затылок и присел перед ней, подогнув под себя ноги. Приподнял верхушку, и в уже давно не такой чувствительный нос ударило горьким запахом медикаментов. Фурацилин, различные антисептики, запасы стерильных салфеток. Заготовки повязок, десятки видов ножниц и пинцетов, скальпели, запечатанные в полиэтиленовые пакетики хирургические скобы и лезвия. Остальное для Даби было неразличимым — пустые названия на препаратах ни о чём ему уже не говорили, а названия всех этих инструментов были ему попросту без надобности, — главное, что он умел их использовать. Научился. Ведь доверять кому-то другому своё и без того многострадальное слабое тело он больше не хотел. И не только потому, что это дохрена дорого. Ещё потому, что ребята из подпольного мира частенько промышляют продажей органов. Приходиться быть всегда на чеку, всегда в сознании. Нельзя отключаться при посторонних. Нельзя глубоко уснуть в чьём-то присутствии. В том числе — в Лиге. Ему нужно тотальное одиночество, чтобы в нескольких километрах не было никого. Или лошадиная доза снотворного. Или... Кацуки. Кацуки не способен ему ничего сделать, — он и сам этого боится. С ним просто: у него всё написано на лице. Видно, как он дует губы, сжимает в напряжении кулаки, протыкает его своими нарочито злобными взглядами, плохо скрывая смущение или волнение. По его взглядам, по его телу, по звукам и даже дыханию Даби способен определить любое его состояние и заранее подготовиться. Сейчас Кацуки был единственным человеком, с которым ему, пусть немного, но удавалось расслабиться. И он не должен ему ничего. Он не должен никому ничего. За своё "спасение" этим ублюдкам. Лиге. Он не будет плясать под чью-то дудку и быть снова частью чьих-то дерьмовых планов. Никогда больше. Теперь он сам по себе — организм, существующий ради единственной цели. Заряженная порохом бомба, ждущая своего часа, чтобы взрывать. Он был готов. Готов настолько, что мысли мешали ему уснуть и он бредил наяву. От ожидания, нетерпения на его губах всё чаще являлась улыбка. Даби подцепил пинцетом одну из скоб возле рта, острожно её проворачивая внутри кожи. Боль. Боль — что это такое? Даби не ощущал её на отмерших участках кожи, но с распространением некроза, где-то под сморщенным струпом, что-то такое глухо давало о себе знать. Как будто тоже чесалось, но почесать хотелось прямиком изнутри. Вывернуть наизнанку кожу и расчёсывать пока этот зуд не уйдёт. Но это не та боль. Совершенно не та, что ему доводилось испытывать. Значит, это — о внутренней боли? О той, что пульсировала в стенках черепной коробки. Той, что двигала его вперёд, несмотря на умирающее тело. Благодаря ей, благодаря гневу он всё ещё дышал. Спасибо, боль. Давай побудем вместе ещё немного? Даби вытащил окровавленную скобу и отложил её в медицинский лоток. Титановый сплав — и всё равно недавно переставленные скобы гнутся под воздействием температуры. Словно на гоночный автомобиль нацепили форсунки с обычного, — до первого круга и выбросить. Разница в том, что других запчастей для Даби нету, так что он обходится тем, что есть. Рассматривая в зеркальце глубокую дырку от скобы и распространившийся выше неё под скулой ожог, Даби нащупал рукой антисептик. Прыснул им на салфетку и промокнул рану. Прыснул им на пинцет и стал аккуратно вычищать из расширившейся раны некротизированную ткань. Он привык к этому. Для него это — рутинная процедура, которую он за годы довёл до автоматизма. И всё же от этого она вовсе не становилась для него менее неприятной. Специальной машинки у Даби не было, приходилось делать всё вручную: пробивать здоровый участок кожи и, продев в него скобу, зацеплять и просовывать её вглубь сочащейся свежей раны ожога. И так перецепить выше ещё несколько скоб вокруг рта и под скулами, ниже — скобы вокруг глаз. Сместить за выпирающие кости кистей скобы на правой и левой руках. Протянуть дальше переход с правого плеча в ключицу к груди. Подняться выше и опуститься ниже ожога груди. А вот со спиной... придётся всё же подкопить денег и зайти к тому гадко лыбящемуся доку. В алюминиевый лоток одна за одной падали и сбивались в кучу окровавленные с фрагментами струпа скобы. Даби распечатал третий пакет со скобами и, отжав кнопку на лежащем на полу телефоне, кинул взгляд на время.

***

Кацуки не следил за временем. Отчего-то ему было совсем спокойно и хорошо. Он уже не мог вспомнить, когда в последний раз был на горячих источниках, но наслаждаться этим не в шумной толпе, а в одиночку посреди осеннего леса и гор — особый вид кайфа, и даже спустя два часа Кацуки так и не хотел вылезать из воды. Он опёрся спиной о деревянный борт. Закинув назад голову, он смотрел вверх на причудливо переплетающиеся ветки деревьев и в виднеющееся сквозь них постепенно сереющее небо, окрашенное последними яркими пятнами уходящего солнца. Во всём его теле купалось тепло. Забитые с тренировки мышцы заметно расслабились и обмякли. Казалось, даже его воспалённая непрерывным потоком мыслей башка, наконец, опустела, перестав его мучить. Перед глазами плавал пахнущий травами пар. Если бы мог он чувствовать себя также дома... Задержав дыхание, Кацуки нырнул вниз. Почувствовал, как его волосы утяжелились и их плавно сносило в воде от движений тела. Затем резко вынырнул и затрусил в стороны головой, — он и рад бы остаться в воде подольше, но его беспокоило отсутствие Даби. Вдруг он опять что-то принял? Кацуки достаточно было бы знать, что с ним всё хорошо. Кацуки выбрался из воды. Обвязав вокруг бёдер полотенце, он захватил с собой вещи и двинулся вдоль длинной террасы ко входу в дом, когда на порог вышла та пожилая женщина. Кацуки уже подошёл ближе, и ему было неловко молчать, но он не знал, что ей сказать. Старушка, заметив его, обернулась и невидящими глазами посмотрела ему в лицо. Кацуки ненадолго застыл. И затем вдруг вопрос пришёл сам собой: — Давно вы знаете... Тойю? Старушка почти сразу ответила: — О, да. Уже с десяток лет. Брови Кацуки в удивлении подскочили. Будто учуяв его интерес, старушка продолжила: — Он жил у меня около года, потом надолго куда-то пропал. И вот буквально пол года назад пришёл снова. С тех пор иногда приезжает. — Как вы познакомились? — аккуратно спросил Кацуки. — Однажды он просто пришёл и сел у моего дома на пороге. Я ничего не спрашивала, откуда он и что здесь забыл, завела его в дом и накормила. Он ел с такой жадностью, что я подумала, что он несколько недель голодал. Может, так оно и было. Я предложила ему остаться — до этого мы были тут только вдвоём с Нобу, — и он согласился. А потом стал мне здесь помогать. Она коротко кивнула сама себе. — Даже сейчас помогает, — говорила она. — Приносит мне деньги, еду или лекарства. Хороший мальчик. Ах, я всё ещё называю его мальчиком! Он ведь старше тебя, да? — Ага, — согласился Кацуки. — Извините за такой вопрос, но... как давно вы..? — Не зрячая? — закончила за него Мисато-сан. — С юношества. У меня была причуда, благодаря которой я поступила в геройскую школу и мечтала стать героиней. Но из-за её использования у меня начались проблемы со здоровьем. В итоге, не дойдя до выпускного класса, я ослепла. Кацуки кинул взгляд на свои руки, и закусил губу. — Ты идёшь к Тойе? Кацуки кивнул. Потом, вспомнив, что она не видела его жеста, озвучил: — Да. — Лучше не ходи. Кацуки взглянул на неё. — Он сам выйдет и найдёт тебя, — сказала она, затем добавила: — Он никогда раньше не приходил с друзьями. Кацуки рассматривал коридор будто впервые его сейчас видел. Впервые воспринимал то, где он находился. Десять лет назад этот дом... был домом Даби. Он пытался жить мирной жизнью? Или пытался от чего-то спастись? Сможет ли Даби когда-нибудь рассказать ему о своём прошлом..? Надев в одной из свободных комнат на себя одежду, Кацуки вышел на просторную кухню, где Мисато-сан, судя по всему, хлопотала над ужином. И ему захотелось помочь. Нет, он совсем не такой добрый и вежливый, — ему просто нечем было заняться. И так, казалось, быстрее окончиться ожидание. Так и случилось: они с Мисато-сан только заканчивали приготовление риса с тушенной говядиной и Кацуки замешивал свой фирменный кисло-сладкий соус, когда Даби вдруг подошёл сзади него, обнимая его за талию, и легонько поцеловал в щеку. И Кацуки тут же подался к нему щекой, ловя его губы. Они тихо поужинали. Кацуки предложил в благодарность Мисато-сан вымыть посуду, пока они с Даби раскинулись в сёги. Краем глаза Кацуки следил за игрой. Мисато-сан быстро считывала пальцами иероглифы с дощечек и уверенно перемещала их в зависимости от хода чёрных Даби. По лицу Даби было заметно, что партия давалась ему тяжело, но он был полностью сосредоточен, в его глазах едва заметно плескался азарт. Кацуки подошёл ближе и присел рядом с Даби, всматриваясь внимательнее в происходящее на доске. Его глаза едва поспевали за их движениями — он даже думать так быстро не мог, как они играли. Может, она его научила играть? Как часто они вообще играли вместе? Они молчали, но их разговор происходил через игру. Кацуки было даже немного завидно. Даби ей проиграл. Затем поднялся на ноги и сообщил, что им пора. Кацуки встал, глянул ещё раз на Мисато-сан, и вышел за Даби из дома. Откуда-то впереди них взялся Нобу. Он проводил их до самих столбов и там остановился, присев. Даби, не поворачиваясь, махнул ему рукой, и лис убежал со своего места. Они спускались вниз по тропе, когда Даби зажёг в руке голубой огонь. Он осветил им уютную темноту леса и, проходясь вблизи фонарей, зажигал каждый. Кацуки шёл позади него и любовался сказочным видом. Сказочным Даби. Кацуки весело хмыкнул. Даби обернулся на него через спину, и продолжил путь. Они спустились с горы к уже знакомой дороге и вышли в посёлок до станции, ожидая поезда. Даби зашёл в вагон и Кацуки без раздумий заскочил тоже. Он прилёг на плечо Даби, пока тот гладил его по волосам.

***

Скоро они добрались до предпоследней станции ветки города Мусутафу. Когда они вышли, на улице было уже совсем темно. Даби шёл впереди, Кацуки — за ним следом. Он вынул из кармана свой телефон, — тому только сейчас удалось обнаружить сеть, — у него было несколько пропущенных от Киришимы и от него же последние сообщения: Где ты? Ты ведь не уезжал домой? Всё в порядке? Кацуки быстро напечатал ему в ответ "всё ок", и продолжил идти за Даби вдоль тихой улицы. Он не спрашивал Даби, куда они направлялись — интуитивно он уже это понимал. И понемногу начинал нервничать. — Ты всё ещё можешь повернуть назад, — будто почувствовав его волнение не оборачиваясь к нему, сказал Даби. — Знаю, — ответил Кацуки. — Я иду с тобой. Пусть всё случится сейчас. Всё, что должно случится. Он был готов, и не собирался теперь отступать назад. Это был обычный жилой район города. Спальные многоэтажки близ дороги со светящимися по-домашнему окнами и развешанным на веревках между домами бельем. В округе только парочка мелких продуктовых магазинчиков и уже закрытое семейное кафе. Ничего особенного. Обычный подъезд. Третий этаж. Деревянная дверь со слегка расшатанной ручкой, в которую Даби безо всякого предупреждения вошёл. Кацуки был позади него и не видел в узком проёме двери ничего за его спиной. Но там была тишина. Такая, что он услышал собственное дыхание. А затем слова откуда-то из глубины комнаты: — Какого хуя ты, блять, не берёшь трубку? Кацуки знал этот голос, его пальцы инстинктивно подогнулись. — Какого хуя я должен был отвечать на все твои миллион звонков? — передразнил Даби, и, услышав в ответ короткое "тц", всё же ответил: — Был занят. — Чем же? — уже менее эмоционально, но не менее требовательно поинтересовался голос. — Тем, чем должен: искал нам людей. — И много уже нашёл? — Никого. — Даби, ты полностью бесполезен! — раздосадовано выкрикнул такой же знакомый голос другого мужчины. — Хорошо постарался! Зачёт! — Не сказать, что у нас дела идут лучше... — пробормотал кто-то вдали. Даби двинулся с места, направившись прямиком через комнату к низкому холодильнику у дальней стены, открыв тем самым обзор на стоявшего позади в проёме двери Кацуки. Кацуки оторопел. На нём тут же сосредоточились взгляды всех находившихся в комнате. — Оу, — уронил человек в белой маске. Тот самый фокусник, что словил его и держал в чёртовой сфере! Блондинка с хвостами лыбилась во весь рот. Ящерица состроил гримасу, хмурясь на него со стула. — Где-то я его уже видел, — задумчиво хмыкнул, кивая сам себе странноватый чудик... Твайс, кажется? — Не помню такого! Шигараки плавно повернул на него голову, встречаясь с ним взглядом. Скулы Кацуки напряглись. Он нашёл взглядом стоявшего спиной к нему у холодильника Даби, и направился, стараясь слишком не торопиться и не выказывать своего волнения, к нему. Рядом с ним, казалось, было сейчас безопаснее. — У, карамельное, — недовольно поколыхал перед собой вынутую из холодильника банку Даби, и обратился уже ко всем: — Нормальный кофе в этом доме есть? — Тебе и этого никто не предлагал! — возразил ему фокусник. — Не забывай, что нас гостеприимно приютил здесь Бубаигавара, поэтому попробуй вести себя поскромнее... — Насрать, — перебил его Даби, и вскрыв банку кофе, залил пару глотков себе в рот. Прокуренная квартира со стандартным набором мебели и со стоящими на всех возможных поверхностях напичканными окурками банками из под пива. Стол возле заставленного доской окна, возле него же стул. Небольшой квадратный телевизор на тумбе перед диваном. Кацуки всё ещё был напряжён. И не смог бы расслабиться под преследовавшим его на пути через комнату въедливым взглядом Шигараки, даже оказавшись уже рядом с Даби. Он пытался его игнорировать, игнорировал, — ровно до тех пор, пока Шигараки не встал с дивана и не зашагал к нему. Какого хрена он хочет?! Они на него нападут? Схватят? Что ему делать? Что будет делать Даби? Дверь всё ещё открыта? Если всё сделать правильно, он сможет отсюда сбежать... — И вправду... — сказал совсем вблизи уже Шигараки, улыбнувшись каким-то своим мыслям. Кацуки чуть было не отступил назад, но заставил себя остаться на месте и, вместо того, злостно уставился на него. Шигараки рассматривал его, будто он был каким-то долгожданным выставочным экспонатом, словно не верил, что это в самом деле был он. И, желая в том убедиться, протянул к голове Кацуки руку. Кацуки ощетинился. Его пальцы поджались, в ладонях заискрились мелкие искорки взрывов. Шигараки едва коснулся кончиков его волос, как Кацуки, извернувшись, уже нацелился ему в голову. — Стоп-стоп-стоп! — затараторил фокусник. — Ай, не успел... Выстрел Кацуки пришёлся в дальнюю стену, продырявив в ней большое отверстие в соседнюю квартиру. Трещины пошли по стене, по потолку, и вдруг часть потолка над Кацуки обвалилась. Кацуки вовремя отскочил в сторону, но всё равно оказался с ног до головы в пыли и в каком-то мусоре с верхнего этажа. Пыль медленно оседала по всей квартире. Кацуки всматривался сквозь неё, пытаясь определить нахождение каждого в Лиге. — А ты совсем не меняешься, — произнёс рядом с ним Шигараки. Кацуки развернулся на голос, заводя руку назад для атаки. — Даби, угомони его, — приказал Шигараки. Кацуки зарычал, готовясь вновь выстрелить взрывом, когда на его плечо опустилась ладонь. — И что теперь делать? — спросил ящерица. — Что "что"? Искать новое убежище, — ответил ему фокусник. — Мы в последнее время дольше двух дней что-то нигде не задерживаемся... — и, повернувшись к Твайсу, сложив вместе ладони, добавил: — Бубай, прости... — Дом, это же мой дом! — Твайс схватился за голову, стягивая с лица маску и одновременно пытаясь удержать её на лице. — Ненавижу вас всех! Главное, все целы, ребята! — Эй, — окликнул Даби его. — Где у тебя здесь душ? — На этаже в конце коридора справа. Нет, слева! — отозвался на его голос Твайс, и вновь уцепился в маску. — Дом, мой дом..! Меня сейчас разорвёт! Пыль полностью улеглась. Из под лохматой чёлки Кацуки протыкал взглядами Шигараки и остальных. — Пойдём, — негромко позвал его Даби, и, легко хлопнув по плечу, увёл за собой в коридор. В конце коридора слева был старый общественный душ с голубым заплесневелым на стыках кафелем. Не было даже перегородок — вдоль стены извивались лишь ржавые трубы душа. Кацуки снял одежду, отряхнул с неё и с себя белую пыль. Даби подошёл к нему ближе и вытянул вперёд раскрытую ладонь. — Злишься? — спросил он. Кацуки отдал ему одежду. Посмотрел на него, не зная, что отвечать. Злился ли он? И да, и нет, — он просто был в замешательстве от того, что происходило, и не понимал, чего ожидать дальше. Он тихо хмыкнул, отвернув голову. Даби легко ему улыбнулся. Проводил его взглядом до душа, дождавшись пока он открутил кран, затем развернулся от него к выходу. — Ты..! — едва не повысив голос, окликнул его тут же Кацуки. — ...куда? Он был растерян. Не хотел, чтобы Даби сейчас уходил. Он мялся на месте, закусывая губы. Он боялся остаться в таком месте один. Даби долго посмотрел на него, затем ответил: — В подвал, простираю одежду. Из душа лила еле тёплая, постепенно холодеющая вода. Кацуки стоял неподвижно, нахмурившись, глядел на Даби. Даби постоял ещё какое-то время возле выхода. Потом положил вещи Кацуки за дверью на небольшом столе и подошёл к нему. Запустил пальцы в мокрые волосы — Кацуки подался немного вперёд к его руке и заглянул ему прямо в глаза. Даби смотрел в ответ и гладил его по волосам, будто и не догадываясь, что Кацуки хотелось, чтобы он притянул его ближе. Не дождавшись, он сам вцепился в его футболку и потянул его на себя. Прислонился к нему голым торсом и, подняв свободную руку Даби, уложил её себе на бедро. Он изогнулся шеей, подставляя её для дыхания Даби, и Даби склонился, погладив носом, медленно проходясь губами по ней. Кацуки забросил обе руки за шею Даби, прижался своей влажной холодной грудью к его. Даби гладил его вверх-вниз по бёдрам, обнимал его талию, прихватывая цепкими пальцами кожу, и целовал... Целовал его шею, по линии челюсти и к губам, губы. Скользнул в рот языком, обвивая, играя с его, утягивая Кацуки выше к себе и заставляя тянуться вверх на носках, немного съезжая пальцами на мокром кафеле. Одежда на Даби уже тоже мокрая. Его голубые глаза, его волосы... Блять, какой же он невозможно, несносно красивый. Его тепло, боже. Хочу. Хочу с ним и хочу его. Прямо тут и плевать, если кто-то увидит. Вода становилась всё холоднее. Кацуки неприятно было под ней стоять, но, вместо того, чтобы отойти, он выгибал спину под горячими руками Даби. Он тихо поскуливал, ласкаясь о его руки и губы. Пытался прижаться к нему всеми возможными участками тела, — так, чтобы между ними не оставалось больше пустого пространства. Его тихий скулёж отражался от стен душевой. Он звучал всё чаще и громче — прямиком в губы Даби. Казалось, что если быть ближе, то... Если быть громче, то то, что он делал будет не так заметно. То, что он делал в этой душевой. То, с кем он был. То, что он находился при этом не в общежитии и не дома. Если об этом не думать, то всё ведь в порядке, да? Если никому не говорить и никто не узнает. Если не думать... Что, если герои узнают? Что они сделают с ним? Его точно отчислят с геройского... Будет ли он жалеть, что был здесь..? Дыхание его сбилось, а тело мелко дрожало. Он испугался, что Даби сейчас мог прочесть его мысли, — а может, уже читал, — и развернулся в его руках, став к нему спиной. Упёрся руками в кафель, выставив назад острые лопатки и прогнувшись в пояснице. Страшно. Страшно так, что хотелось плакать. Стоять спиной к врагу в укрытии Лиги. Практически без причуды в холодной воде. Да даже если бы Даби не был врагом, даже если бы Лига не была здесь... Вдруг кто-то войдёт? Вдруг он один в этой душевой? Дыхание в шею и гладящие его ладони — он опять это представлял или это происходило на самом деле? Он уже ничего не понимал. Сердце так громко билось. Оно жаркое, оно пекло в груди. Оно готово было сгореть дотла, как только Даби коснётся кожи. — Красивый, — осматривая его сзади, прошептал Даби. Он провёл пальцами вдоль его позвонка, возвращая его в реальность. Погладил тазовые косточки и бедро, и подошёл ближе, закрыв собой струи воды, склонился и поцеловал сзади в шею. Кацуки резко выдохнул. Его щёки пекли, член налился и болезненно ныл. Ему хотелось коснуться его рукой, подрочить себе, но он ждал, — хотел, чтобы его трогал сейчас только Даби. Потому что, если он будет трогать себя здесь сам... То ответственность за то, что он сейчас делал будет на нём самом. Он услышал, как Даби улыбнулся. Его рука оказалась на внутренней стороне бедра Кацуки, несильно сжимая кожу и поглаживая её. Он обнял его за грудь, прижимая ближе к себе, покрывая влажными поцелуями его шею и уши. Кацуки ещё сильнее выгнулся в пояснице, вжимаясь задницей в Даби, неумело ёрзая по его штанам, испытывая в то же время и невозможный стыд и неудержимое желание. Он выхватил его руки, укладывая себе на влажную грудь, поглаживая ими твёрдые бусинки сосков, ведя ими вниз по рёбрам и по животу. Запрокинул назад на его плечо голову, без тени страха позволяя ему обхватить его шею горячей ладонью и легонько сжать и разжать, и сжать снова, дать Даби ощутить под своей горячей ладонью его движущийся кадык. Это что-то вроде доверия? Даби, пожалуйста... Кацуки попросил, — прохрипел, — об этом вслух? Похоже, да. Даби провёл пальцами между ягодиц, легонько нажав на анус, и Кацуки проглотил стон. Даби плюнул себе на пальцы и, размазав по ним слюну, аккуратно вошёл в него одним пальцем, — влажная дырочка тут же обжала его со всех сторон. Кацуки уже знал его пальцы и быстро к ним привыкал. Он насаживался на них, подаваясь задом назад в такт движениям Даби. Даби разводил и сводил внутри него пальцы, толкал их вперёд и плавно оттягивал обратно, будто умышленно не задевая шарик простаты. Кацуки не понимал, зачем он тянул. Почему не возьмёт другой рукой его член? Кацуки же откровенно просил об этом. Кацуки нарочно стонал погромче, оглядываясь назад на Даби, когда Даби вдруг совсем прекратил движения и, вынув с него пальцы, отстранился. — Эй! — обиженно крикнул на него Кацуки, оборачиваясь. — Что это за херня?! Ты не хочешь меня? Катись к чёрту, придурок! Кацуки действительно рассердился. Даби лишь посмотрел на него с непонятным выражением, с его одежды пошёл пар. — Докупаешься, подходи в комнату рядом с гостевой, — сказал он. — Я скоро вернусь. Он снял с себя сухую уже футболку и, разместив его на столике, подхватил с него пыльную одежду Кацуки, и вышел в коридор. Кацуки остался в душе сгорать от злости. Хмуря брови и ворча, он принялся за купание, и в какой-то момент до него начало доходить. Закончив с этим, он накинул сверху длинную на нём футболку Даби и, обув свои берцы, прошёл по коридору к приоткрытой квартире Твайса. Чёрт. Проходить между злодеями практически голышом — то ещё удовольствие. Но по-другому туда не зайти. Ничего, Даби скоро придёт, всё будет нормально. Он, — конечно же с долбанным скрипом, — отворил дверь и прошёл немного вперёд, собирая на себе взгляды присутствующих в гостиной. Чёрт. Чёрт. Как же стыдно! Со стыда ему хотелось отвести глаза, но он усилием воли держал их прямо направленными на всё ещё сидевшего на пыльном диване Шигараки, стараясь при этом сохранять пугающее выражение лица, что на деле получилось из рук вон плохо. Затем фыркнул, и, будто так и надо, прошёл правее в комнату, и, только оказавшись внутри, осторожно выдохнул. Внутри комнаты не было ничего — лишь кровать и мелкая тумбочка рядом. Как и во всей квартире, всё вокруг было пропитано прогорклым запахом сигарет. Кацуки старался сейчас не думать, как и чем он будет пахнуть, когда вернётся назад в общежитие. Просто разулся и заполз на кровать. Но, вместо того, чтобы покорно сидеть и ждать Даби, он решил помочь себе успокоиться. Он закинул себе на живот край футболки, — одуряюще пахнущей Даби футболки, — облизал пальцы и, приподняв ноги, развёл их в стороны. Притронулся влажными пальцами своего ануса, не сильно надавливая на него, как делал ему до этого Даби, и мягко водил пальцами по нему вокруг. Он с осторожностью поглядывал на дверь — он не боялся, что кто-то войдёт, он боялся чтобы этим кем-то оказался не Даби. Его щёки пылали. Он всё ещё был возбуждён и больше всего хотел бы сейчас здесь Даби, с его пальцами и его ртом, его красивым и ровным членом... Одна мысль об этом, заставляла его облизывать резко сухие губы. Он взял свой член в руку, проходясь ладонью по всей длине и задерживаясь, немного сжимая головку с обильно выделяющейся из неё смазкой, и снова вниз, оттягивая кожу, сжимая у основания. Это оказывается так трудно: дрочить себе и двигать внутри пальцами. Нужно поддерживать определённый ритм и силу нажатия. И ни о чём не думать. Или думать о том, как бы это делал с ним Даби. Когда он придёт. Пальцы Даби ощущались гораздо приятнее. Длинные, ловкие и худые — буквально всё, что они с ним делали, могло его довести. Если бы он продолжал, если бы сейчас вместо пальцев Кацуки в нём были его пальцы... Чёрт. Когда же он вернётся? У Кацуки получалось быть тихим, когда он делал это один. Он привык скрывать это дома от имеющей дурную привычку врываться, когда ей вздумается в его комнату Мицуки. В своей комнате в общежитии — это и вовсе не являлось проблемой. Но ему не хотелось. До появления Даби в нём, конечно, бушевали гормоны, но никогда до этого не было такого осознанного и направленного желания. Желания конкретных вещей. И конкретного человека. Кацуки стал гораздо чаще посещать ванну в общежитии и гораздо дольше задерживался в своей комнате, меньше спал по ночам. Потому что ему было о ком подумать. Потому что тот, о ком он думал, не выходил у него из головы. Чем он был занят? Почему не писал? О чём думал? Раньше Кацуки не поверил бы никому, кто сказал бы, что он будет настолько охвачен кем-то. Кацуки двигал внутри себя пальцами, тёрся членом о выпачканную в смазке футболку, прикрывая от ощущений глаза. Его дыхание было прерывистым, громким — он слышал только его, — и пропустил момент, когда в комнату кто-то вошёл. Дверь защёлкнулась. Кацуки распахнул глаза, уставившись перед собой, и его взгляд из взволнованного тут же стал мягче. Это был Даби. Его брови слегка подскочили. Он постоял у двери, чуть склонив набок голову, с довольным прищуром осматривая его. Потом подошёл к кровати и, не разрывая зрительного контакта, скинул с себя ботинки и отбросил в сторону на кровати куртку, плавно подполз к нему, нависая сверху. Кацуки ненавидел это: как он совсем расклеился у Даби в руках. Оттого, какие эти руки нежные и ласковые. Губы горячие, сухие, а от его тела волнами исходил жар. Он не хотел бы, чтобы хоть кто-то в мире знал о том, как ему это нравится — быть покорным и мягким, как чёртово желе или моти. Это страшно и его трясло. И он хотел этого — чтобы Даби продолжал его гладить, ласкать и вот так, едва прикрывая глаза, беззвучно смеяться. Спокойные веки с короткими пушистыми ресницами опущены, пока он его целовал. Кацуки чувствовал себя шпионом, что подсматривает на его лицо во время поцелуя, но не мог отвести от него глаз. И Даби его поймал. Погладил ладонью его плечо, и у Кацуки горели чёртовы щёки. Он наклонил голову, целуя острые костяшки, стараясь заполучить их внимание. И те потерли его щеку. Кацуки из под чёлки смотрел на Даби, всё ещё ласкаясь щекой о его ладонь, губами о его пальцы, и мелко дрожал. Даби лёг на него сверху, мешая движениям его ладони по своему члену, заставляя его иногда касаться его промежности фалангами пальцев. А затем убрал его руку совсем, прижимая его сильнее к кровати и укладываясь своим пахом между его бёдер, и вырывая с его груди тихий просящий стон. Желая восполнить нехватку фрикций, Кацуки плотно обхватил бока Даби ногами и стал тереться пахом о грубую ткань его штанов. Плевать, как это выглядит. Плевать, что всё его тело билось сейчас в горячке желания. Он запрокидывал назад голову, обнажая дрожащий кадык и выхватывая глотками воздух. Его спина изгибалась, словно выскочившая из колка струна. И Даби сильно сжимал его бока в районе тазовых косточек, натягивая на себя, покрывал влажными поцелуями его шею, изводя нежную кожу жарким дыханием. Даби мягко поцеловал его шею ещё раз и, освободив его бока, зафиксировал его руки сверху. Сам же задрал выше его футболку и плавно спустился к его ключицам, ведя носом и губами, задевая его кожу раскаленными скобами, и к груди, заключая губами ареолу и размашисто облизывая снизу напряжённый сосок. — Блять..! — вырвалось из груди Кацуки. В тот же момент он инстинктивно рванул руками, но Даби одной рукой удержал его кисти вместе. Второй он пробрался под его поясницу и, чмокнув его ниже пупка, отпустил его руки. И его голова исчезла внизу. Кацуки попробовал посмотреть, что делал Даби, когда его дыхание перехватило и он резко откинулся головой на подушку, прикрывая от неожиданности ладонью рот. Иначе бы он закричал. Заорал бы на него матом. Блять, Даби, чтоб тебя..! Даби нежно обхватил его головку губами, пряча её в горячем до одури рту, лаская её внутри языком, вылизывая за крайней плотью. Он опустился ещё глубже вниз, обжимая губами и, словно нарочно, пуская со рта излишек слюны по его стволу, быстро сбегающий по мошонке к анусу. Кацуки думал, это взорвёт его изнутри. Потому что внутри его тела эти пульсации и вожделение не помещались. Мелкие взрывы искрились из под его ладоней. Глаза прикрыты, а рот раскрыт в долгом беззвучном стоне. Кацуки ощущал, как под ним становилась влажной простынь. Из-за слюны Даби, из-за выделяющегося с его тела пота. Даби плавно и влажно насаживался своим ртом на его член. Иногда он брал его так глубоко, что он упирался в стенки его горла и в этот момент Даби сглатывал, и это было безумие. Кацуки не мог даже вообразить, как его телу могло быть приятно. В его руках. В его рту. Он украдкой опускал на него глаза и смотрел, как его член исчезает у Даби во рту и вновь появляется. Как он направляет его себе в щеку и его член оттягивает ему кожу, и это выглядит и звучит чертовски пошло. Ощущал чувствительной головкой внутри щеки его скобы, пересчитывая каждую и, глядя на его лицо, пытался угадать, какие из них он сейчас задевал. Даби поднял на него глаза — но не игриво, не так, будто зная, каким он был красивым, пока это делал, а словно ожидая его реакции, как-то... неуверенно и серьёзно. И Кацуки потянулся руками к его голове, обнимая её, и глазами умолял его продолжать. Даби глянул на него ещё раз и, опустившись снова, мягко поцеловал его в кончик головки. Лизнул, будто на пробу, её языком и, обхватив его ладонью у основания, взял его в рот до половины и стал двигать рукой на себя. Его рука работала в темп с его головой. И с каждым движением Даби что-то волнами скатывалось Кацуки в пах и напрягало его, приближая к развязке. Его пальцы сжатые в кулаки комкали простынь, а выделяющиеся с ладоней искры подпаливали пропахшую сигаретами голубую ткань. — Даби..! Мнн... ах! — не удержал во рту Кацуки и, резко накрыв его ладонью, прокусил её до крови в попытке не застонать ещё громче. Чёрт. Через стенку от них была Лига — им наверняка было всё слышно, — да и... Только дурак не понял бы что происходило здесь, за закрытыми дверьми. Но сейчас он больше не мог об этом думать. Не мог думать ни о чём, кроме того жаркого рта, который с хлюпающими звуками всё ускорялся и ускорялся... — Нгааах, — протянул Кацуки, наконец изливаясь в горячий рот. — Блять, сука, блять, блять..! Он накрыл ладонями лицо и поджал выше ноги, пытаясь придти в себя и отдышаться. Даби мягко слизал с его головки остатки спермы и отстранился. Дрожь от остаточной неги едва унялась, пальцы ног слегка покалывало. Немного выровняв дыхание, Кацуки выглянул из под своих пальцев на Даби. Даби лёг рядом. Просто смотрел на него и молчал. Кацуки убрал от лица руки и, долго посмотрев на него в ответ, придвинулся к нему ближе. Он заглянул ему снизу в глаза, рассматривая пугающе чёрные на голубой радужке зрачки, будто одновременно и спрашивая их о чём-то и отвечая. Затем опустил взгляд на сухие двуцветные губы, вглядываясь в каждую их трещинку, и потянулся своими к ним. Целовать его медленно-медленно казалось волнительнее минета. Гладить друг друга, глядя в глаза. Чувствовать запах, тепло. Испытывать страх и противоречащую всем страхам безопасность. Ощущать спокойствие, окружающее его и явившуюся из ниоткуда внутри почти детскую радость, счастье. Нежность. Кацуки не мог понять — ему плохо или хорошо? В нём столько чувств. Ему некуда их девать. Он тёрся о него телом, лицом. Покрывал поцелуями его руки, шею, целовал щеки. Он боялся. Боялся, что Даби его отвергнет, уйдёт, что то, что происходило он сам себе надумал. Боялся, что эта реальность вдруг оборвётся и после неё не останется ничего. Боялся, что выглядел жалким и неудачником, но Даби был здесь. Он не уходил. Он гладил его по волосам. Проводил пальцами по ключицам и целовал их. Обнимал за плечи и прихватывал за талию. И Кацуки хорошо, хорошо, хорошо... Я хочу быть его. Целиком, без остатка. Чтобы больше не быть только собой, а быть и им тоже. Словно единое существо. Пробраться под его кожу и поселиться в ней. Поселиться в его движениях, в его кривоватой улыбке и хитром прищуре. Быть его и быть для него. Отныне и навсегда. Запомнить — запахи, звуки, его приоткрытый рот и темнеющие глаза, — запомнить навсегда то, что сейчас происходит. — Ты мой котёнок, да? — шептали об кожу сухие губы. — Мой котёнок... Даби поцеловал шею, прижимая его к себе за талию. — Ты будешь всегда со мной. От слов Кацуки вздрогнул. Ему никто такого не говорил и вряд ли когда-то скажет. Будь даже это глупостью, ложью — ему и вправду хотелось верить. Ему и вправду хотелось плакать... И отдаваться его рукам. Он дрожал и не понимал, дышит ли. Даби лёг на него сверху, сжимая, поглаживая его ягодицы. Он касался кончиком носа его щеки и прерывисто жарко дышал. Кацуки цеплялся за его губы своими, обнимал его плечи и дрожал, дрожал... — Всё в порядке? — спрашивал Даби, заглядывая ему в глаза. — Тебя трясёт. Даже зубы стучат. Я знаю, чтоб тебя, знаю! — Завались! Кацуки сердито-смущённо смотрел на Даби, уперевшись ему в грудь дрожащей рукой. Даби довольно усмехнулся, наклонился к бледной в тусклом свете лампы нежной шее, вбирая в себя её запах. Его пальцы по бокам от Кацуки резко скомкали ткань простыни. — Знаешь, — прошипел он над ухом Кацуки, будто бы угрожая, — я еле сдерживаюсь, когда вижу тебя таким. Не сдерживайся. — Я мог бы трахнуть тебя ещё в первый вечер. — Так почему не сделал этого? Кацуки закусил губу, уставившись на него. Даби внимательно посмотрел в его лицо. — Потому что тогда ты бы об этом жалел. Кацуки отвёл глаза, поджав губы. Откуда... Даби обо всём знал? Как будто в голове Кацуки дырка и он смотрел прямо сквозь неё в его мысли. Это пугало. И всё же... Будет ли он жалеть? Может, и да. Но Даби — лучшее, что с ним случалось. Кацуки вновь посмотрел на него — покрасневшими от сдержанных слёз пронзительными глазами, — и прислонился к его губам. Дрожь прекратилась, и его вновь окутало тёплым солнцем. Даби был его солнцем. Он его отогрел и держал в тепле. И теперь понимая, что это такое, Кацуки больше не смог бы жить без него дальше. — Эй, — позвал он его и, отстранившись от губ, уставился на него. Даби посмотрел в ответ. — Я не буду жалеть, — решительно сказал Кацуки. — Ни о чём, связанном с тобой. Понял? Даби чуть отвёл взгляд, будто прокручивая в голове его слова. Вновь быстро глянул на него и опустился, прислоняясь щекой к его шее, и прижал его под собой крепче. Даби гладил его по рукам кончиками пальцев. Его потемневшие голубые глаза были похожи на два глубоких озера у подножья заснеженных гор. Длинные пальцы собирающие на затылке светлые волосы. Невесомые поцелуи сухих горячих губ по коже с резко обострившимися рецепторами. Тепло. Тепло... Кацуки чудилось, что он спит. Потому что такое могло быть только во сне. И не с ним. Самый желанный сон смешивался с реальностью. Кацуки вроде бы полностью находился здесь, но здесь — это где? Что это за комната? Чья это постель? Ему виделось всё словно через стекло, откуда-то сверху. Он видел, как обнимал покрытые страшными ожогами плечи, и тянул, тянул худое тело к себе. Целовал изуродованные щёки, упирался лбом в чужой лоб и заглядывал напротив в глаза. Он не слышал ничего — шорохов, звуков одежды и поцелуев, — лишь чувствовал прикосновения и осязал происходящее. Пусть так будет всегда. Пусть... так будет хотя бы ещё раз. Пожалуйста. Разве он так много просил? Горячая ладонь спускалась по его животу. Поднималась по внутренней стороне бедра, разводя их под собой в стороны. Влажные пальцы гладили и сжимали член, а затем соскальзывали ниже, мягко проникая в него, и начинали свои движения. Так хорошо... Эти пальцы знали, как ему нравилось. Не спеша, в определённом темпе, заставляя его издавать эти странные звуки, похожие на кряхтение, пусть он их и не слышал. Даби их слышал. Он целовал его где-то рядом с пупком и смотрел на его лицо, смущая его ещё больше, но Кацуки упрямо не хотел отводить от него взгляд. И потом Даби вдруг отстранился от него, привстав на коленях. Расстегнул ремень на своих чёрных джинсах и потянул змейку вниз, и когда в его ладони оказался его красивый стоящий член с блестящим на головке колечком пирсинга, он прошёлся вверх-вниз по нему ладонью, запрокинул чуть вверх подбородок и в облегчении приоткрыл рот, прикрытыми глазами всё ещё не разрывая контакта с его алыми. И Кацуки замер от этого вида. Не шевелился, когда Даби снова навис над ним, открутив крышку, вылил несколько крупных капель смазки на пальцы. Боялся выдохнуть в поцелуе и весь напрягся, когда влажная головка едва коснулась его ануса. — Котёнок? — позвал его Даби. Кацуки снова открыл глаза. — Давай попробуем сзади, будет легче. — Нет, — ответил он. — Я хочу... тебя видеть. Даби криво ему улыбнулся. Словил его губы и осторожно вошёл. Не больно, но... Его так много! Чёрт. Чёрт. Если он будет двигаться..! — Акхх, — с дрожью выдохнул Кацуки, и Даби полностью остановился. Тугое колечко мышц плотно обжало его головку. Кацуки кривился от неприятных ощущений, но постепенно привыкал и понемногу расслаблялся. Даби что-то ему шептал, — он не понимал что, но улавливал отрывками: "Детка, скоро будет хорошо. Потерпи, малыш. Ты умница. Да, ты делаешь мне так хорошо..." И скоро Кацуки стало легче. Даби плавно входил в него глубже, и Кацуки где-то фоном стал чувствовать приятное натяжение. И это натяжение всё нарастало и нарастало вместе с тем, как двигался Даби. Кацуки ощущал внутри себя его член, и ему начинало казаться, что там, внутри него, ему самое место. Потому что было хорошо. Было так хорошо, как никогда ещё раньше не было. Он больше не обращал внимания на то, о чём больше не мог молчать его рот, и как громко он это делал. Он отзывался на каждый толчок Даби, на все его поцелуи. Его пальцы на ногах поджимались и он стал подкидывать свой таз выше навстречу Даби. Внутри него словно образовался шар, который вот-вот и лопнет. И ему одновременно хотелось, чтобы это, наконец, случилось, и чтобы это тянулось как можно дольше. Чтобы Даби, как можно дольше был в нём. Чтобы он был, как можно ближе. Кацуки эгоистичен. Он понимал, что сейчас его совершенно не заботили желания Даби, — он был сосредоточен лишь на своих. На том, что он ощущал и испытывал. На том, что видел и слышал. Но вдруг Даби такой же? Кацуки думал, что Даби теперь тоже мог стать его. Если он чувствовал тоже самое, так же сильно его хотел... То теперь они оба застряли друг в друге. Кацуки не запомнил, в какой момент он уснул. Может быть, сразу, даже не сходив в душ, и поэтому у него на животе сейчас высыхала сперма. Даби ещё спал. Его рука обнимала его грудь. За окном всё ещё было серо, а фонари ещё не включили. Полежав так немного, Кацуки всё же решился сползти с кровати. Натянул на себя аккуратно сложенные на тумбе штаны и толстовку, и присел на кровати, чтобы вновь посмотреть на спящего Даби. И с кровати послышалось шевеление. — Мм, котёнок, я проведу, — не раскрывая глаз, пробормотал Даби и потянулся. — Сейчас встану. Две минуты. Кацуки про себя улыбнулся, а сам приказал ему: — Спи. И хлопнув его по одеялу, поднялся и вышел из комнаты. В соседней комнате было тихо. В воздухе летала пыль, заставленные серые окна пропускали немного света, едва освещая контуры спящих людей. Кацуки больше не испытывал тревоги, глядя на них. Прошёл мимо к выходу из квартиры и стал спускаться по лестнице. Он не помнил дорогу, но, доверившись чувству внутренней навигации, поблуждал какое-то время и кое-как всё же вышел к станции. Дальше уже проще. Пять станций к центру и через лес к общежитию. До нулевого урока ещё час. Кацуки чувствовал себя удивительно спокойно, легко. Он был отдохнувшим и собранным — ему так и хотелось поскорее заявиться на тренировку. Он рассматривал в заполняющих тёплым светом вагон окнах поезда меняющийся вид, и на его губах едва скрывалась улыбка. В почти пустом общежитии вяло передвигалось несколько человек — его никто не заметил. Он дошёл до своей комнаты, скинул с себя чистую, но всё ещё пахнущую дымом, пылью и сигаретами одежду и выдвинулся в душ. Там он разделся и осмотрел себя перед зеркалом. На нём не было ни следов укусов, ни засосов, и Кацуки почти что об этом жалел. Потому что ему хотелось доказательств, он хотел быть уверен в том, что не придумал себе вчерашнее. Он зашёл в кабину и гладил, ласкал своё тело, как это делал с ним Даби, и его ладонь сжалась в кулак вокруг его члена и он двигал, двигал ею, довольствуясь отрывками воспоминаний вчерашнего вечера. Его оргазмы стали более яркими, а возбуждение накатывало быстрее и сильнее. Он мог делать это чаще — в перерывах между уроками и тренировками. И это здорово, но совсем не так здорово, как было с Даби. Он только ушёл от него, а уже скучал. Это чертовски глупо, сопливо, — но тем не менее, это действительно было так. Он уже хотел ему написать или позвонить, хотя и сказать-то толком было нечего. Просто услышать, просто быть рядом. Даби поймёт. Это ведь можно было больше не пытаться давить в себе? Он накинул на себя домашние штаны и футболку и вышел в коридор, просушивая полотенцем волосы, когда вдруг его окликнули: — Бакуго, — голос шёл откуда-то с площадки между этажами, — объяснись. Губы Кацуки искривились. Он быстро зажмурился и, снова открыв глаза, направился к Аизаве. Разговор был именно о том, о чём он и думал, и от этого паника в его висках забилась только сильнее. — Раз уж ты сообщил родителям, что остался в общежитии, то тут ты и должен быть, так? — спрашивал его Аизава. — Так, — кивнул Кацуки, глядя в пол. — Если ты куда-то ушёл, то должен был вернуться до комендантского часа. Ты должен был предупредить кого-то об уходе. И, как я понимаю, это уже далеко не первый раз. Кацуки молча слушал, не желая смотреть учителю в глаза. — Твоя... — запнулся Аизава. — Мицуки звонила. Кацуки резко поднял на него голову и застыл весь в напряжении. — Я сказал, что ты был занят в общежитии, — ответил на его молчаливый вопрос Аизава. — Я соврал, понимаешь? Я понятия не имел, где ты, и соврал. Теперь я хотел бы узнать, зачем я это сделал? Кацуки молчал, скрепив зубы. — Бакуго, — позвал ещё раз Аизава. Затем прикрыл глаза и вздохнул. — Это кто-то близкий тебе? Кацуки резко глотнул воздуха. Его щеки залились румянцем. Он коротко кивнул. — Я не имею права лезть в личные отношения учеников, — заговорил вновь Аизава. — Я понимаю, что... есть множество причин, по которым ученики не хотели бы возвращаться к родителям или возвращались раньше положенного. Но давай договоримся так, что ты мне будешь сообщать, когда уходишь, и говорить, как надолго. Ты должен быть на связи. Кацуки с удивлением слушал. — Я против того, чтобы ты по ночам где-то ходил, — продолжал Аизава, — но до тех пор, пока это не влияет на твою успеваемость и самочувствие, я могу на это закрыть глаза. Если это действительно для тебя важно. Кацуки встретился с ним глазами, выдерживая пристальный взгляд. — Всё понятно? — уточнил Аизава. — Свободен. Он уже было развернулся, когда, будто вспомнив, добавил: — И ещё... — не глядя на него, он почёсывал щетину на щеке. — Если захочешь поговорить... Ну, ты понял. Уже вдогонку Кацуки спросил: — И... ты не собираешься за мной следить? Аизава обернулся к нему через плечо. — Мне нужно за тобой следить? — Нет, — ответил Кацуки. — Значит, в этом нет необходимости, — пожал плечами Аизава, и стал спускаться по лестнице на первый этаж. Кацуки резко почувствовал себя плохо. Аизава ему доверял. Всегда ему доверял. Он почувствовал себя виноватым за то, что встречался с Даби. Но... это действительно важно. Стоит ли сказать об этом Даби? Им лучше не видеться сейчас с ним. Если они с Даби больше не смогут видеться... Нет, невозможно. Просто продолжать ходить к нему, но предупреждать Аизаву? Несмотря на свои слова, будет ли он следить? Чёрт! Кацуки подозревал, что когда-то такое может случиться, что о них узнают, но всегда думал, что он раньше разругается с Даби, чем это произойдёт. У него не было плана на этот случай. Его планом было: просто перестать видеться с Даби. Перестать с ним общаться и переписываться. Это, казалось, так просто сделать. Но не теперь. Теперь... Что ему, на хрен, делать теперь? — ...Бакуго, — кто-то звал его. — Бакуго! Кацуки обернулся на голос. Это звал его Аизава из холла. — Три дня уборки на всех этажах в общежитии. — Но у меня... — Ещё слово, и будешь убирать в классе Б.