splash

— А? Что с лицом, Бакуго? — заглянул через спину Кацуки Серо. — Что там такое читаешь с утра пораньше? Новости? — Серо всмотрелся внимательнее в статью, что он читал. — Эту про ту серию поджогов? В последнее время они участились, но оно и понятно: без Всемогущего на улицах полный бардак. — Там были люди, — глухо проговорил Кацуки, не сводя глаз с экрана. — Внутри. — Мы ведь ничем не можем сейчас помочь? — брови Серо поползли домиком вверх. — Нас там не было. Он там был. Он был, и ничего не сделал. Да какое к чёрту пальто Даби ушёл тогда забирать?! Он же видел, он знал, что девушка его разозлила! Но как Даби узнал, что она — полицейская? А вторая — герой. Он знал об этом с начала или узнал по ходу? Может, он вообще это сделал, не зная. Потому что он, блин, больной! Он — сумасшедший ублюдок, что сжёг не только двоих, что ему не понравились, — он сжёг целый бар со всеми людьми, что там находились! Сжёг их живьём! Он — неадекватный..! Он..! Он вообще был в сознании, когда это делал? Он же так накурился, и эти таблетки МДМА, алкоголь... Как он мог его отпустить..?! Как он мог вообще к нему выйти, да ещё и искать его целенаправленно почти пол ночи?! Чтобы всё закончилось этим..? Чтобы люди погибли из-за того, что они с ним встретились? Они погибли из-за него. Нет. Нет, нихуя! Они погибли лишь из-за Даби! Кацуки ни при чём к тому, что этот ублюдок сделал! Он ни при чём, что тот ебанутый отбитый кусок дерьма! Но что тогда можно сказать о самом Кацуки? "Не виноват", да..? Не знал, с кем связался, и не знал, что так выйдет? Не предполагал, чего от него ожидать? Чушь. Он мог остановить это, не допустить..! Мог хотя бы не выходить к нему, и не думать о нём круглые сутки с их первой встречи! Мог бы... не позволять ему себя обнимать, подставляя под его поцелуи шею, а под тёплые руки тело. Мог бы не жаться к нему, не заглядывать в ласковые глаза... В памяти всплывали воспоминания смотрящих на него доверчивых зелёных глаз девушки. Он будто всё ещё ощущал в руках её тёплое тело, слышал запах её волос, ощущал под пальцами её нежную кожу и слышал искристый весёлый голос. Вспоминал, как, не задумываясь, позволял ей к себе прикасаться и утащить за собой танцевать, полностью отдавая ей инициативу. Как ощущал, что должен был её защитить. Даби способен на это, — с таким не шутят. Он — худший. Кацуки совсем забывал, что его ласковая манера общения с ним, — это лишь затянувшаяся шутка, и вовсе не то же самое, как Даби обходится с другими людьми. Ни ведь даже внешностью, ни своими словами он явно не походил на мирного доброго парня. А то, что он делал и говорил, когда они уже оказались у стен ЮЭЙ, это... На месте Кацуки мог бы вообще кто угодно другой, Даби наверняка было всё равно. Кто он? Какой он? Хоть когда-нибудь был ли он с ним настоящим? Действительно ли на него действовали вещества, либо он лишь притворился, чтобы его запутать? Когда он был в баре сегодня утром, — сделал ли он то, что сделал осознанно, был ли при этом в своём уме, или он не отслеживал, что происходило, не понимал, что делал? Может, кто-то вывел его из себя, и он не смог контролировать свою причуду в таком состоянии, и это была просто ужасная, страшная ошибка ценой человеческих жизней? Может, он просто запутался..? Может, не понимал, где был сон, а где реальность? Иногда Даби казался грустным, подвисал и уходил надолго в себя, — Кацуки ничего же о нём не знал. Ему нужно это узнать. Ему нужно выяснить. Он ненавидел это, но ему необходимо было встретиться с Даби снова. Он увидит его, и тогда всё сразу станет понятно. До тех пор было глупо что-то предполагать.

***

— Тодороки? Может, пойдём, подсядем к Бакуго? Тодороки перевёл взгляд с сидевшего на зелёном диване в холле с упершимися куда-то под низкий столик босыми ногами Бакуго на подошедшего к нему на кухню Киришиму. — Захватим с собой что-нибудь. Правда, сладкое он не любит, — осматривая поверхности кухни, говорил Киришима. Миновал его, открывая дверцу холодильника, — но, например, бутерброды или вчерашнюю пиццу..? — Зачем? — спросил Тодороки, уплывая вновь взглядом к Бакуго. — Даа за тем, что... Чтобы его подбодрить..? — чесал ещё не уложенные наверх волосы на затылке Киришима, неловко ему улыбаясь. — Он ведь не ходит сейчас на занятия, тренировки. Не знает ничего о близящейся стажировке, семпаях, что к нам заходили, да и вообще... Мы ж ему не чужие? А выглядит он сейчас довольно-таки мрачновато... — Как его подбодрит то, что я к нему подсяду? — уточнил Тодороки. — Только ты можешь его подбодрить. Ты же всегда это делаешь. — Н-ну, не только я же могу..? — забегал глазами по сторонам Киришима. — Ты ведь..? У вас много общего. — Что, например? — Тодороки ухватился за ручку чайника, сосредоточенно заливая в свою кружку кипяток. — У вас общие курсы, и... — Киришима, по-видимому, стал искать продолжение своих слов где-то на потолке. — Да, мы оба завалили экзамен, — подтвердил Тодороки. — Ты хотел мне об этом напомнить? — Что?! — поползли крашенные алые брови вверх. — Да нет, конечно! Тодороки, я совсем не это имел в виду! Я не хотел об этом упоминать, тем более, что вы всё равно скоро справитесь и заберёте свои лицензии..! — Киришима, чем ты занимаешься? — внимательно посмотрел на него Тодороки. Киришима застыл, его слушая. — Я не могу понять. Ты... нарочно это всё делаешь? Потому что если это так, то... Я хочу, чтобы ты прекратил. Взгляд Тодороки словил, как Бакуго толкнулся и встал с дивана. Прошёл мимо них, сунув руки в карманы брюк. Соскользнул по их лицам тяжёлым взглядом, с насупленным страшным видом дошёл до лестницы и стал подыматься наверх. — Да, извини, это не моё дело, — также проводив взглядом Бакуго, заговорил вновь Киришима. — Извини, что влез, — он виновато опустил голову. — Просто Бакуго, он... Более скрытный, чем кажется. Мы можем с ним говорить, о многих вещах, но... Из всех людей я — тот, кто меньше всего о нём знает. Сказав это, Киришима оставил его. Тодороки позавтракал в одиночестве и отправился на занятия. После всех тех речей на церемонии, слов и обсуждений возможностей стажировки и прочем, этот день казался ещё более пресным и скучным. Большую же часть времени он убил на то, чтобы созерцать слева от себя во втором ряду покрывшуюся за несколько дней тонким слоем пыли парту. Хоть в классе было, как и всегда, шумно, все носились и ходили друг у друга по головам, он казался слишком пустым, и Тодороки не находил себе места, пытаясь найти способы как-то заполнить образовавшееся пространство. В промежутке между окончившимися занятиями и тренировкой его застало сообщение на мобильный. Сын, ты в школе? Где ему ещё быть? Но Тодороки напечатал в ответ лишь сухое: "да". На что мгновенно схватил: Я наберу. А вот это было уже совсем необязательно. Тодороки слушал, как в его руке разрывался звонком телефон, и вглядывался в темнеющую ближе к закату школьную арку. Вскоре телефон отключился, и на экране тут же высветилось новое сообщение. Шото, почему ты не берешь трубку? Потому что не хочу? О чём он будет ему рассказывать? О своём новом заочном титуле? Как всегда, о работе? Тодороки не хотел ничего об этом слышать. Как и в целом, лишний раз с ним разговаривать не хотел. А может, это будут вопросы о том, как он завалил лицензию, и теперь отца это стыдило? Будь это так, он бы сделал это даже нарочно. Раньше. Тем более, что из-за него, из-за того повёрнутого по нему парня с Шикецу, он и не прошёл. Он был расстроен этим, но... Ему приносило радость возможность ездить туда, на дополнительные, и обратно вместе с... Шото, возьми трубку. Прошу тебя. — Отец, что такое? — всё же отжал кнопку принятия вызова Тодороки. — Что-то случилось? — Я что, не могу позвонить своему сыну просто так? — послышалось в трубку. — "Просто так"? У меня нет желания с тобой разговаривать. Если что-то нужно, пиши. Пока, — сказал, уже намереваясь отключиться. — Шото..! — крикнули в трубку, и Тодороки поморщился. Часто он даже не отзывался на собственное имя, пропускал его мимо ушей, ведь его звал по имени по большей части только отец. А "Тодороки" его называли все остальные, и это было более привычно ему, и не так раздражало. — Да, отец? — Я слышал ты... стал ходить к матери. — Тебя это не касается. — Ты знаешь, как мы с ней познакомились? Тодороки выдержал небольшую паузу, не желая развивать этот разговор. — Да. Ты пришёл к её родителям, угрожал им и силком женил её на себе. — Ну, д-да, — нехотя согласился Энджи, — но не только это. Всё-таки, когда мы поженились... — Через пол часа ты уже был на работе, — напомнил ему Тодороки. — Когда мы поженились, — настойчиво продолжал Энджи, — я старался ухаживать. Дарил ей цветы, те, что ей больше всего понравились, мы даже ходили к озеру... — Ты это делал только за тем, чтобы она тебе родила. — Да, я... Да, ты прав. Рэй... не хотела своего первого ребёнка. В самый первый раз сломать её было сложнее всего. "И всё же, ты сделал это", сцепив зубы, подумал про себя Тодороки. — Знаешь, она по истине волевая, — говорил дальше Энджи. — По большому счёту, я стал понемногу узнавать её лишь после свадьбы. Её любимые места, что она любит есть, что любит делать, когда одна, — я даже не интересовался. Но я старался находить способы ей понравиться. А ей нравилось выставлять меня глупым. Её это забавляло, она улыбалась, и я ей позволял. Позволял, пока в конце концов не сорвался, и... — он надсадно тяжело выдохнул. — Она отказывалась есть. Наставляла на живот нож и угрожала мне, что убьёт его, — и его и себя. Но я... так сильно верил в своего первого... Тодороки прикрыл глаза, не понимая, как ему это дальше слушать. — Рэй старалась лишний раз к нему не прикасаться: не держала его в руках, не успокаивала, когда он плакал, — говорил Энджи. — Держала дистанцию и старалась на него не смотреть, ведь он был слишком похож на меня. А я был с ним всё время. Разрывался на работе, и бежал к нему. Я боялся... его с ней надолго оставить, ведь она выглядела сумасшедшей, когда её взгляд попадал на него. А он был такой плакса, — будто нарочно выпрашивал от нас внимания. И я постоянно его за это ругал, говорил, чтоб он прекратил, иногда бил. По ночам он тоже... часто и долго не мог перестать плакать. Меня это злило, но я понимал, что во сне он этого не контролировал, и я забирал его к себе, укачивал, с ним разговаривал, и мы вместе засыпали... Но я не об этом хотел поговорить, — опомнился Энджи. — И не о нём вообще. Он... Это уже прошлое. "Прошлое..?" повторил в уме за ним Тодороки. — Пока Рэй вынашивала его, — когда она успокоилась со всем этим, — я почувствовал что-то вроде влюблённости, и второго ребёнка, твою сестру, мы правда хотели, хотели оба, хоть ничего и не ждали, — сознался Энджи. — Когда я стал проводить всё своё время с твоим старшим, — играл с ним, читал ему, бывало даже брал с собой в офис, и он переворачивал вверх дном все бумаги, которые я так ненавидел, заставляя меня смеяться, — Рэй изменила ко мне своё отношение. Всё немного забылось и утряслось. Долгое время их двоих было достаточно: твоего старшего — для моих амбиций, а Фуюми — для любви. У нас была настоящая, нормальная семья в это время. Мы вместе много гуляли, ездили в горы, я старался брать выходные, и родители Рэй перестали меня так ненавидеть. Всё наладилось. Я был счастлив, как никогда, был счастлив, что есть они, и я даже думал, что мне больше ничего и не надо... Мы поэтому не спешили с остальными, пока я не понял, что он... — Не годится? — закончил за него Тодороки. В трубке повисла тяжёлая пауза. — Не сможет стать тем, кем я мечтал, чтобы он был, — всё же договорил Энджи. — Как бы ни старался... Он очень старался. Он рано научился читать. Я брал его на руки, усаживал к себе на колени, и он учился читать по статьям обо мне. Он — единственный, кто считал меня классным, хотел стать на меня похожим, восторгался тем, что я делаю, и без конца спрашивал, кого на этот раз я поймал и как это было. Он гонялся за мной, следовал мне по пятам, когда я возвращался домой. Знал о всех моих миссиях, запоминал их подробности лучше меня и даже мне их пересказывал. Я говорил ему о Всемогущем, что он должен в будущем превзойти его, но он не слушал, говорил: "А? Какой ещё Всемогущий?! Никого круче моего отца нет!". Мне так... не хватает его сейчас. — Ты позвонил мне поныть, что тебе не хватает поддержки? — вклинился в его монолог Тодороки. — У него удивительно рано проявилась причуда, — будто прослушав напрочь его слова, продолжил Энджи, — но это не то, что я хотел получить. Я понимал, что время идёт и, даже если он... не такой удачный, у него все ещё была мощная причуда, моя причуда, с которой я хорошо знал, как управиться. И когда ему исполнилось пять, я начал его учить. Ему было тяжело. Физически он был слабым, но он сам вечно меня просил обучить его всем тем приёмам, какими я обладаю, и я его не жаловал. Я был с ним ещё строже, чем с тобой. Я был моложе, и меня выводило, если он ошибался. Я был... Я был жесток. Но он правда старался. Он горел этим: его глаза ярко светились, он забывал есть и спать, занимался и занимался. Он был одержим, и его эта одержимость... Энджи глубоко вдохнул и выдохнул. Затем продолжил: — После того, как мы родили Нацуо, я не хотел больше детей. Я успокоился. Я верил, что он справится, что мне не нужен больше никто, кроме него, но... Я был совсем потерян и разочарован. Он меня разочаровал. Я понял, что всё это зря, что он никогда не сможет... Он должен был стать моим лучшим, но он был не способен. Я перестал с ним заниматься, и убедил Рэй зачать тебя. — И что я должен сейчас испытывать? — спросил его Тодороки. — После всего, что ты на меня вывалил? К чему это всё? — Мне жаль, что ты не застал того времени, когда у нас всё было хорошо, — сказал Энджи. — Ничего не было хорошо, — нахмурился Тодороки. — Никогда. Ты был худшим с начала и остался им до конца. Я не могу понять и вряд ли когда-то пойму, за что брат так сильно тебя любил. Вопреки всему, что ты делал. — Я был влюблён, — словно нелепое оправдание, вплёл сюда Энджи. — Я... Думаю, я любил Рэй. Пусть немного не в том понимании, не так, как она того заслуживала, но мне нравились её светлые волосы, её это круглое личико, и она была такая милая в платье, когда мы... — Я не хочу об этом слышать, — перебил его Тодороки. — Я вообще не хочу тебя слышать. Я кладу трубку. — Шото! — крикнул в догонку Энджи. — Если ты..? Наступит время, когда ты... В общем, не поступай, как я. — Я и не собирался. Кто в своём уме станет так поступать? — Не иди слепо за своими желаниями: они, знаешь, немного подводят. И ты получаешь то, что хотел, но совсем не так, как мечтал, и радости от этого нет. — Ты ещё и радости хотел..? — поражался Тодороки. — Я не такой, как ты. — Знаю, но ты, — мой сын. Мы семья. — Не произноси это слово. — Мы семья. Хочешь ты того, или нет, Шото: так оно и будет, — настоял Энджи. Тодороки молчал, дожидаясь завершения разговора, но Энджи продолжил: — Я был с твоей мамой, но... Может, она могла бы быть с кем-то другим, вместо меня? Она была бы более счастлива. И я мог бы тоже... Позволить себе испытать настоящие чувства, — не одержимость, не цель. Я взбирался, карабкался выше и выше, чтобы потом оказаться на пустыре. Ты знаешь, мои желания теперь... — Мне плевать на твои желания, — перебил его Тодороки. — И мне надоел этот разговор. Мне нужно идти. Пока. — Шото..! — вновь раздалось громко из трубки. Тодороки ничего не ответил, поднёс трубку обратно на расстояние, где бы он его слышал, но безопасное для ушей. — То, что ты навещаешь Рэй, это, конечно, здорово. Но у тебя есть ещё брат и сестра. Я на работе, да и... Не хотят они меня видеть. — Я тоже не хочу, — напомнил Тодороки. — Разве только Фуюми, — словно и не слышал его, продолжал Энджи. — Я это к тому, чтобы ты навещал и их тоже. Заходил ужинать вместе, говорил с ними почаще. Особенно с Нацуо. Фуюми более бурно выказывает свои эмоции, а вот он... С тех пор, как не стало Т... твоего старшего, он совсем закрылся. Он и раньше был неразговорчив, общался только с Фуюми и немного с братом. Он вроде бы уже взрослый, кажется взрослым, но он обижен и зол, как ребёнок. Ему нужна поддержка. — И это говоришь мне ты? — поражался Тодороки. — Тот, кто разрушил эту семью, говорит мне о том, как я должен за ним теперь это исправить? Ты сделал с ним это. Ты сделал со старшим это. Ты довёл маму до состояния, когда её психика больше не выдержала, держал её в страхе. Фуюми слишком добрая, слишком сильно верит в тебя, и я не могу понять, почему. И я не хочу понимать. Меня раздражает, как ты пытаешься притвориться тем, кем не являешься. Прекращай уже. От тебя вообще никто ничего не ждёт. Пусть для всех ты будешь пытаться стать новым "символом мира" или кем ты ещё захочешь, для нашей семьи ты — "символ разочарования". — Шото, — негромко позвал его Энджи. — Можешь не писать мне, но... Отвечай! — вдруг спохватился он, и снова уже тише продолжил: — Можешь не писать мне, но... Пиши, звони им. Приходи в гости, они будут рады чаще тебя видеть. Пусть без меня... Наверное, лучше без меня, — вы всё ещё можете быть семьёй друг для друга. — Мне нужно идти, — только и сказал Тодороки. — Шото! — вновь окликнул его Энджи, и Тодороки очень глубоко вздохнул. — Будь осторожен. Со своими желаниями. Тодороки отключился. Уронил телефон в карман брюк, и направился к тренировочному залу. Они снова стали общаться, — если это можно было назвать общением. Отец всё чаще делился с ним тем, что касалось их прошлого, когда его ещё не было. Тем, о чём он предпочёл бы вообще не знать. А после этого разговора... Как ему теперь к нему относиться? Это было что-то вроде его исповеди? Он, наконец, стал понемногу чувствовать за собой вину? Только кому теперь это уже нужно? Он ему не священник, и не замолит ему грехи. Но, может, немного отец был прав в том, чтобы попытаться спасти то, что ещё осталось..? Он не собирался делать это для него, но его мама, Фуюми и Нацуо... Они не виновны в том, что сделал его отец. И каждый боролся с похожей болью, но в одиночку. Тодороки не знал, как это решить. Не знал, как с ними говорить и о чём, и стоит ли вообще это делать. Но он знал, что никто из них этого не заслуживал. Знал, что не испытывал ненависти ни к кому, кроме него. Знал, что это больше была не ненависть, — что это свершившийся факт, с которым им всем нужно научиться жить дальше. Не иди слепо за своими желаниями. Будь осторожен. Что он имел ввиду? Тодороки не имел никаких подобных ему целей и планов на свою жизнь. И он не стремился разрушить чью-то чужую. Он никогда не станет использовать для своих целей других людей. И отец это знал, но почему-то все равно сказал ему это. Почему он это сказал? Нет, он не должен был его слушать: со своими целями и желаниями он уж как-нибудь сам разберётся, и без его вмешательства. — Тодороки, тебя ничего не смущает? — поймал у входа на тренировочную площадку его Аизава. Тодороки молча поднял на него глаза, и со вздохом Аизава сам ему объяснил: — Ты опоздал. — Извините, — сухо сказал Тодороки, потупив взгляд в пол. — Необычно для тебя, — будто ему было тяжко сейчас на него смотреть, отвёл от него в сторону взгляд Аизава. — Объяснишься? — Отец задержал, — честно ответил ему Тодороки. — Он звонил мне. Он позвонил, и испортил ему весь день. Спрашивается только: зачем? — Иди, занимайся, — приказал Аизава. Тодороки был одним из последних, кто принял душ. Он не любил с этим спешить. Ведь, если он оставался дольше, он мог застать разгоряченного с душа Бакуго в раздевалке. Мог увидеть его по пояс голое тело, стройные ноги. Мощные руки и эту миниатюрную талию, которую так хотелось бы когда-нибудь ощутить у себя в руках. Но сейчас Бакуго здесь не было, как и смысла теперь задерживаться. Когда он вышел на улицу, было уже совсем серо. Несмотря на то, что тренировка была достаточно сложной и энергозатратной, очень скоро все, кто разбежался по своим комнатам, снова сползлись на первый этаж в холл, где и находились, привычно обсуждая между собой события за день, вплоть до наступления темноты, ближе к полуночи. И всё это время Тодороки украдкой смотрел из своей компании на словно и не покидавшего этот холл и этот зелёный диван раскинувшегося на нём с угрожающим видом Бакуго. Он хоть и присутствовал номинально среди остальных, был погружён куда-то очень глубоко внутрь себя, и практически не принимал участия в разговорах и крайне мало на них реагировал. Похоже, они оба были сегодня в неважном настроении. Складывалось ощущение, что, если бы Тодороки к нему сейчас подошёл и попробовал с ним заговорить, они бы скорее передрались, и это было бы хуже обычной с ним ругани. И всё же, пусть так, — Тодороки хотелось смотреть на Бакуго. Даже его этот злобный вид и сформировавшееся вокруг него невидимым ареолом тяжёлое, будто в него можно было запросто вставить ложку, энергетическое поле, притягивали внимание Тодороки, и, как не абсурдно это звучало, поднимали ему самому настроение. Когда все разошлись, Бакуго всё ещё оставался на месте, будто и не обратил на это внимания. Тодороки прокручивал в голове сценарии, при которых бы он мог чуть не естественным образом с ним задержаться. И не придумал. Так и подошёл к нему, опустившись рядом с ним на диван. — Ты чё тут забыл? Вали спать, — отреагировал на его выходку Бакуго. — Вам же всем, ученичкам, завтра, как никак, на занятия. Нулевая пара в классе математики с Эктоплазмом. Пизда вам, если завалите его тесты: хуй он разрешит вам их пересдать. — Мне тоже не спится, — сказал Тодороки. Кацуки глухо порычал, но, видимо, смирившись с тем, что уходить он не собирался, больше ничего говорить не стал. И Тодороки заговорил сам: — Сегодня какой-то... — он не мог сформулировать до конца. — Херовый день, — неожиданно подсказал ему Бакуго, и, оттого, что он хоть так с ним заговорил, стало чуточку легче. — Да, — подтвердил Тодороки, и зачем-то решил ему рассказать: — Мне звонил отец, и... Лучше бы не звонил. — Тож самое, — слегка качнул головой Бакуго. А это уже... похоже было на разговор? Кажется, всё не так плохо. — Тебе тоже звонил отец? — спросил Тодороки, но уже после подумал, каким всё же глупым мог показаться его вопрос. Он ничего не знал о семье Бакуго. — Нет, — сходу обрезал Бакуго. Какое-то время молчал, затем признался: — Эта старая ведьма. — А, ясно, — глянул на него Тодороки, и на той ноте их разговор закончился. Ну и пусть. Ему трудно было с ним говорить. Трудно было даже сидеть с ним рядом. Ведь он слышал исходящий от его тела запах: от него тонко пахло жжёной карамелью. Он втягивал этот запах глубже в себя, и не мог им надышаться, боясь лишь того, что Бакуго мог заподозрить об этом в его глубоком дыхании. Пальцы у Бакуго немного дрожали и поджимались. Хотелось к нему прикоснуться... Он смотрел на те пальцы возле его бедра. На прятавшую красивый упругий живот и пояс домашних штанов навернувшуюся крупными складками чёрную футболку. Прикрытую ею же жёсткую грудь и видневшиеся за не прилегавшим к его телу V-образным вырезом горловины ключицы. На шею с выступающим кадыком, — и всё в паху вдруг становилось жарче, глухо пульсируя, отдавая в мозг импульсы. Почему-то так всегда происходило, стоило лишь ему оказаться вблизи него. Он не мог вспомнить, с каких пор подобные ощущения стали его преследовать. Наверное, с Фестиваля? До этого Тодороки на него даже не обращал внимания. Сказать по правде, Бакуго его раздражал. Но после боя с ним, после того, как сильно Бакуго на него разозлился за то, что он не использовал в их бою свою огненную причуду, когда увидел его в ярости, почти что в отчаянии... Когда его сковали на стуле ремнями, и он рвался к нему, не желая принять такую победу, — наверное, с тех пор он... Представлял его таким, как тогда. Таким, каким он не выходил из его головы. Ему хотелось прижать его. Схватиться за его кожу пальцами, впиваясь почти до боли. Связать его или как-либо обездвижить, заткнуть ему рот, и... Ох. По началу Тодороки пытался блокировать эти порывы относительно Бакуго, — его это даже немного пугало. Его пугало то, что ему самому было такое не свойственно, но... С каждым разом получалось у него это всё хуже и хуже. Он не мог понять, почему мысли о Бакуго вызывали в нём желание быть с ним грубым, может, слегка даже агрессивным. Ему казалось, с Кацуки именно так и нужно было обращаться, хоть наверняка не знал. Иногда нарочно он старался застать, как кто-то пытался задеть Бакуго, разозлить его, вывести. Он не хотел в это вмешиваться, — он хотел за ним наблюдать. Потому что тогда у Бакуго горели глаза, его щёки пылали красным, он весь напрягался, рычал, и Тодороки это... Да, — заводило. Ему нравилось видеть его, когда он злился, ведь, к тому же, так можно было увидеть его чаще всего. Испытывал ли Бакуго другие эмоции? Что бы он испытал, если бы Тодороки как-то коснулся его..? Как-то погладил его, или..? Чёрт возьми, эти губы..! Это делало ему больно, — просто смотреть на них. Хотелось попробовать их... Понять, какие они на вкус? Были ли они такими же сладкими, как его карамельный запах? Были ли они грубыми или нежными, мягкими? Как бы Бакуго отвечал ему на его ласки, если бы они вправду с ним..? От него прямо веяло этим желанием. Оно сквозило в каждом движении его тела, в каждом взгляде. Тодороки всегда было интересно, осознавал ли это сам Бакуго? То, как к нему тянуло. То, как невозможно было ему противостоять. Иногда, когда он ловил на себе этот резкий взгляд алых глаз, Тодороки чувствовал, что был близок к тому, чтоб свихнуться, — от того, как ему хотелось... Он не мог контролировать выделение холода своей правой стороной. Он сидел ею к Бакуго и, возможно, из-за того, что тот чуть подмерзал, у него выступали мурашки по коже, и это было красиво... Его хотелось погладить. Хотелось подсесть к нему ближе. Но как ему это сделать, чтоб он не заметил? Каким бы красивым он был, окажись он в снегу? Для Тодороки, в виду долгих лет использования одной причуды, было более естественным управление льдом, и он проявлял эмоции именно через свою ледяную причуду. Она неосознанно выделялась с него, когда он был взбешён или зол, нервничал или возбуждался. Но иногда это было проблемой. Ведь когда его обнимали, — что само по себе случалось крайне редко, и всё же иногда происходило, — все жаловались на то, что он как ледышка, что его кожа вечно холодная, сколько б его не грели. Это нравилось только маме, ведь у неё такая же, общая с ним причуда, и им обоим было более комфортно находиться подолгу в холоде. Фуюми, имея похожую, почему-то этого с ними не разделяла, также, как и Нацуо: они были теплолюбивыми представителями холодных причуд. Хоть она все равно любила его обнимать. Помимо семьи, единственной, кто хорошо к этому относилась, была Асуи Тсую. Она подсаживалась ближе к нему в компании и начинала кунять, падая ему на плечо, но он понимал, что это вряд ли было её симпатией, это лишь физиология их причуд. А причуда Бакуго... Была явно не в восторге от его собственной. Конкретно от одной из них. Он замечал, что Бакуго любил тепло одеваться, пусть и в свободные, скрывающие его фигуру вещи. Любил подолгу находиться возле огня в лагере, пока готовил, но и не только. Говорили, что он любил бывать на источниках, в сауне. Он подолгу купался в горячем душе, и пар стоял там такой, что впрок было бы задохнуться, а он выглядел каким-то даже довольным, умиротворённым. Всегда садился в самое тёплое место в автобусе или в холле, ближе к камину. Всегда садился подальше от сквозняков, как можно дальше от него. Может, ему стоило бы пересесть к нему на другую сторону? Было бы Бакуго с ним теплее? Хоть втиснуться там, с другой его стороны, между ним и спинкой дивана было уже некуда. Но, если бы он сидел к нему сейчас другой стороной, мог бы он... Подсесть ближе? Коснуться его плеча своим? Мог бы он... Погладить его по коже, чтобы он не отшатнулся? Что ему сделать, чтобы он смог так к нему прикасаться? Качнувшись, Тодороки откинулся спиной на спинку дивана, хоть на самом деле использовал этот манёвр лишь за тем, чтобы аккуратно пододвинуться ближе. И Бакуго тут же отодвинулся от него дальше. А скоро и вовсе вскочил с дивана и, не бросив и слова ему на прощание, удалился наверх.

***

Чёрт бы побрал этого половинчатого придурка! Кацуки рассчитывал, что тот от него уже скоро уйдёт. Ведь он так старательно злобно молчал и мысленно его проклинал. Но хрен там: эта ебучая морозилка и с места не сдвинулся, и ему пришлось уходить самому! Весь его левый бок буквально отмёрз, а этот разноцветный говнюк ещё вдруг решил подсесть к нему ближе! Ему до сих пор было прохладно, и чувствовал он себя так, будто его просквозило или он перемёрз в сугробе. Мерзко, и он немного вздрагивал, хоть Половинка вряд ли способен был бессознательно это контролировать. Но это не станет проблемой, — Кацуки даже насморка не подхватит, — ведь место, где он намеревался сегодня согреться, будет больше похожим на пылающий Ад. Весь день он раздумывал, стоило ли ему выходить, и понял лишь, что другого выхода у него не было. Он должен был выяснить, понять это хотя бы для самого себя. Понять, насколько он в нём ошибся, или насколько он сам был больной, если его тянуло к способному на подобное выродку? И в этот раз ему всё же нужно будет поставить точку на локации, где они будут вместе долгое время. Потому что этот раз будет последним, когда он к нему выйдет. И у него есть причина, чтобы так сделать. Он должен узнать. Но... Если он поставит точку, это же будет значить, что Кацуки находился в это время и в этом месте с ним? Чёрт! Откуда бы он тогда взял эту точку? Да уж, с этим тут явно не проканает, но на счёт ИМЭЙ одного из его телефонов все ещё можно было поразмыслить. Узнать его, — у него ведь наверняка есть основной, с которого он ему написал, и ждал, что Кацуки станет писать в ответ, даже если бы номер сменился, — и анонимно отправить полиции. Нужно попытаться собрать как можно больше информации. А пока, похоже, придётся полагаться на свою память и интуицию. Он не собирался вновь убивать ночь на то, чтобы пытаться отыскать Даби по всем этим барам или где-то на улице, — он собирался к нему домой. Ему всё равно, что Даби там себе навоображает, если он вон так к нему явится. Ему всё равно, потому что он шёл туда только за тем, чтоб расставить все точки над "І", и низачем больше. Хотелось просто взять Даби под грудки, и вытрясти с него: "Кто же ты, чёрт возьми?!" и "Что за хуйню ты, блять, делаешь и зачем?!". Но, конечно, это с ним не сработает. С ним нужно было вести себя умнее, спокойнее, внимательнее. Пусть и всё, что хотел бы сейчас с ним сделать Кацуки было: вмазать со всей дури ему в лицо! Ему также нужно было придумать какой-нибудь безопасный план отступления. На случай, если Даби поймёт, что он задумал, и станет его преследовать. Он может понять это сразу же, — догадается лишь по тому, что Кацуки к нему придёт. Ведь кто бы стал приходить к нему после того, что он натворил? Кто пришёл бы к нему, притворившись, что ничего не было? Он сразу поймёт это. И поэтому нету смысла скрывать. Нужно выведать как можно больше, и осторожно, по-тихому оттуда убраться. И Кацуки совсем не боялся, что с ним не справится! Он просто не хотел подымать на улицах ночью шум! Не хотел, чтобы кто-то об этом узнал, чтобы там объявилась полиция и герои. Он должен об этом думать. Ему нельзя было допустить, чтобы об этом узнали в школе: его отстранят от занятий, а вполне вероятно, что могут и вовсе исключить с факультета без возможности поступать и в другие геройские школы. Это слишком опасно. Он не мог так рисковать. Вот и вся причина. Он его не боялся! Он стал сильнее. Немного, но теперь он сильнее, чем был тогда в Лиге. Его ладони сейчас в полном порядке, и в его арсенале прибавилось несколько мощных новых приёмов, а несколько он придумал, пока сидел под арестом, хоть ещё и не отрабатывал. Он с ним справится, — при любом раскладе. Он справится. Что бы этот ублюдок не сделал. Он уже узнавал этот район. Темнеющие, нависшие вдоль дороги каскады домов казались ему знакомыми, хоть был он здесь до этого всего раз. Он подошёл к чёрному без освещения внутри дому с выбитыми на первых этажах стёклами, что лишь большими осколками торчали в оконных рамах, и пробежался взглядом по этажам наверх, куда-то к воображаемой границе средины высоты дома. Его мучил вопрос, но он не мог сформировать его в своей голове. Он глубоко вдохнул, и ступил в открытую дверь подъезда.

***

Кацуки помнил, что мог бы подняться вместо того по пожарной лестнице, но почему-то он ощущал, будто ему нужно было войти с парадного входа. Чтобы это было как-нибудь более грубо, даже более официально что ли? Так, чтобы провести между ними черту, разграничить. Чтобы это не казалось тем, что он пришёл к нему потому, что хотел прийти. Потому что хотел увидеть его. Он хотел, чтобы Даби знал, что ему пришлось. Хоть и понимал, что, скорее всего, Даби будет совсем всё равно, как именно он это сделает. Ведь... — Вау, ты всё же пришёл, — поприветствовал его застывшего у двери со своего места Даби. — Прямо ко мне домой, — его голос был завораживающее глубоким, глаза опасно блестели, будто подсвечивались откуда-то изнутри холодным голубым. Он сидел на краю кровати во мраке комнаты, закинув на него лохматую голову. — Почему не написал или хотя бы не позвонил сначала? Ты не подумай: я не сержусь на это, ни капли. Наоборот, считаю это очень милым с твоей стороны. — Заткнись, — прошипел Кацуки, гневно просверливая его голову взглядом. — Может, пройдёшь внутрь? — кивнув в свою сторону, предложил ему Даби. Кацуки не сдвинулся с места. — Я рад, что ты пришёл меня навестить, но, малыш, меня могло бы не оказаться здесь в это время, и ты мог огорчиться, что зря проделал весь путь ко мне. В следующий раз всё же лучше пиши. — Не будет никакого "следующего раза", ублюдок. Я не собираюсь больше к тебе приходить, — сходу сознался Кацуки, стараясь сделать голос как можно нейтральнее, не выдавая своего раздражения, и брови Даби невинно поползли вверх. — А? — удивился Даби. — Что это ты такой грубый, м? Чем я уже провинился перед тобой? Не написал тебе на ночь "сладких снов, котик"? Исправлюсь. А я ведь так ждал, надеялся, что напишешь ты. — Ты это сделал? — в лоб спросил его Кацуки. — Смотря, что ты имеешь ввиду, но, может быть, я, — поднявшись с кровати, уклончиво дал ответ Даби, и зашагал через комнату в сторону маленькой открытого типа кухни. — Ты прекрасно знаешь, что я имею ввиду, — провожая его колючим взглядом, продолжал Кацуки. — Ээ, нет? — Даби открыл дверцу холодильника и повис на нём, пробегаясь глазами по полкам. — Что-то, из-за чего бы ты на меня вдруг рассердился, да? Хм, дай подумать... — видимо, ничего интересного для себя там не обнаружив, он тихо захлопнул дверцу и, повернувшись корпусом на него, прислонился к столешнице. — Я что-то плоховато спал в последнее время, трудно вспоминать некоторые вещи. Но для тебя... — Харе мне тут заливать! — всё-таки не сдержавшись, повысил на него голос Кацуки. И тут же глубоко вдохнул, выдохнул, заставив себя вновь успокоиться. — Я читал новости. Сегодня утром это... Это произошло сегодня утром. Даби выдержал его долгий напряжённый взгляд. Молчал и только внимательно его слушал. Зачем? Почему? Как? Ни один вопрос сюда не подходит. Как же узнать? Как спросить, чтобы он сказал? Правду. Или... Как-нибудь очень хорошо и правдоподобно соврал. Чтобы... Кацуки было немного спокойнее? И он не чувствовал на себе эту вину. За то, что произошло. За всех тех убитых людей. За то, что не смог ему помешать. За то, что даже не попытался вмешаться. — Ты... — Кацуки стиснул зубы, и на его лице жёстко выделились желваки. — Ты это сделал, — уже утверждение. — После того, как мы утром расстались, ты вернулся туда... — Ага, — легко согласился с ним Даби, и от одного этого слова по всему телу Кацуки табуном пробежали мурашки, волосы встали дыбом, — продолжай. — Т-ты, — запнулся Кацуки, но потом выдал всю фразу уже целиком: — Ты осознавал, что делаешь? — Конечно, — снова без промедления ответил Даби. Глаза Кацуки распахнулись шире. Ему ведь послышалось? Так чётко и достаточно громко, — послышалось. — Ты был в своём уме, когда это делал? — попытался он переформулировать. Но и в этот раз ответ был не таким, как он надеялся услышать. Даби как-то манерно хмыкнул. Потом прямо тихо весело посмеялся и его плечи чуть вздрагивали в этих коротких смешках. — Конечно, я был в своём уме, котёнок, — говорил он с тоном выражающим полную очевидность его суждений. — Как ты думаешь ещё происходят такие вещи? Ты не сделаешь этого случайно, как ни крути. Зачем? — Если я это сделал, значит, на то были свои причины. Какие могут быть причины, чтобы убить человека? Нескольких. Два десятка людей..! Сжечь их живьём. — Ладно, хорош уже в эту тему, — отмахнулся Даби, чуть поворачиваясь. — Это становится скучным. Мне надоело, — он потянулся, доставая рукой до шкафчика, что был у него практически над головой. — Какой будешь чай? — он нащупывал пальцами, перебирал в узком шкафу цветные коробочки. — Я уже понял, что кофе ты не особо-то жалуешь. У меня есть чёрный, и, кажется... ещё чёрный? Кацуки слушал его мягкий голос, что становился от него будто всё дальше и дальше, хоть никто из них не смещался в пространстве. В груди всё спирало, становилось всё тяжелее вдыхать, выдыхать. Его взгляд упал на собственные ноги в замызганных из-за воды и грязи в подъезде кроссовках. Ему хотелось сбежать. Ему нужно бежать отсюда. — ...Но если ты не любишь чёрный, я возьму другой, — продолжал говорить с ним Даби. — Можем сходить прямо сейчас в магазин: здесь есть недалеко парочка. Возьмём то, что ты будешь пить, когда будешь у меня... А? Не отвечаешь? Больше... Кацуки сорвался с того проёма двери со всех ног. Вылетел в коридор; сбежал насколько это возможно быстро по лестнице. Будто за ним кто-то гнался. Какой-то ужасный монстр. Больной на голову монстр с самыми красивыми на всём белом свете голубыми глазами. Такие глаза, точно такие глаза, — распахнутые с узким змеиным зрачком окутанной сеткой тоненьких капилляров, недвижимые, не моргающие, — были у акулы, когда та приближалась к жертве. Такие глаза, — холодные, равнодушные, — были у Даби, когда он говорил о том, как убивал людей. Он — больной. Да он, чёрт возьми, сумасшедший?! Зачем Кацуки только пришёл сюда? К нему? Сам. Он ведь не пришёл домой к нему, — он попросту добровольно положил себя в его пасть! Ему нужно убраться отсюда. Убраться от него, как можно дальше. Набрать как можно большее расстояние. Чтобы он не достал его. Но Даби хорошо знал, куда он направится. Он ведь его уже провожал: он знает, к какому именно выходу Кацуки нужно будет подойти, чтобы вернуться вновь в общежитие. Поэтому он не мог сразу вернуться туда. Нужно было придумать, найти какое-то место, где переждать оставшуюся ночь. Дождаться, и убедиться, что его не преследуют. И больше не выходить ночью на улицу одному. Ближайшее время ему точно не стоит выходить с общежития одному. Он найдёт его. Где бы он ни был, — найдёт. Он не отпустит его. Он... Он убьёт его. — Котик? — послышался мягкий негромкий голос. — Я тебя напугал? — Кацуки напрягал уши, стараясь локализировать его расположение. — Прости, не хотел. Иди ко мне, м? С-сука! Кацуки не успел убежать достаточно далеко. Голос Даби... Он был совсем близко. Он говорил в его сторону, будто знал, где он находился. — Ты ведь не будешь от меня прятаться? — продолжал говорить с ним Даби по ходу того, как шёл. — Это же смешно. Кацуки острожно сместился возле стены, прячась телом и головой глубже в тень. — Выходи, покажись. На дальней от него противоположной стене отразилась принявшая слишком знакомые очертания тень. Кацуки прикусил себя за язык. Старался дышать, как можно тише, не двигаться, осторожно за ним наблюдая. — Ты ведь знаешь, что я тебя не обижу? Его? Только его? А что на счёт остальных? — Я не обижу тебя, малыш. Никогда. Слышишь? И не дам никому другому в обиду. Я думал, ты это понимаешь. Почему Кацуки сейчас прятался? Почему закрывал рот рукой, напрягаясь от того, что слышал вблизи приближающиеся шаги? Он ведь убедил себя в том, что причуда Даби не такая уж сильная? Он ведь знал, что с ним справится. К тому же, это всего лишь один злодей, — и это даже не Все-за–Одного, только от вида которого Кацуки пробрала дрожь. Это один злодей, и Кацуки тоже один, — он вполне мог с ним справится! Тогда, если он не боялся, зачем ему прятаться? Ему ведь совсем не было... Ему не было сейчас... Страшно. — Ну же, выходи, — говорил уже где-то совсем, слишком близко мягкий знакомый голос. — Я не хочу за тобой гоняться. Даби внезапно застыл, и это подняло в Кацуки ещё большую волну беспокойства, чем была пока он только шёл. — Мы могли бы сейчас сходить в магазин, — продолжал Даби. — Купить что-то, что тебе хочется, и зависнуть у меня дома. Посмотрим какие-то фильмы, если захочешь. Моя станция вытянет пару часов телевизор. Даби взял паузу, и эта, пусть недолгая, тишина показалась Кацуки ещё более невыносимой. Ему стало чуть легче, как только Даби вновь заговорил: — Я ведь был так обрадован тем, что ты сегодня пришёл ко мне, — в его голосе звучало чуть не сожаление. — Почему ты не хочешь ко мне вернуться? Тем более, что... Я знаю, что ты сейчас слева от меня, зажимаешь рукою рот, упираясь спиной в стену здания, — ногти Кацуки впились в его щеку так, что останутся следы–выемки в коже. — Но я же не буду к тебе подходить? Пугать ещё больше и зажимать в угол? Я этого не хочу и не хотел. Нет, ни хрена. Ни хрена он не трус, чтобы сейчас прятаться от него, боясь даже вдохнуть! Он и не мог прятаться, — даже понимая, что нет и шанса его победить, особенно между зданиями, — синий огонь заполнит всё от земли до верха. Ему некуда отступать. Даби сожжёт его, как и тех других. Сожжёт его заживо. Независимо от того, спрячется он или нет, убежит дальше или останется. Ничего ведь не изменилось: он всё так же был под его наблюдением. Всё так же был взаперти с ним в убежище Лиги. И какая тут к чёрту цепь? Здесь нет и не было никакой свободы. Он всё это время, всегда, находился под его контролем. И уже даже неважно, как он увидел его, откуда. Уже неважно. Кацуки больше не мог убежать. Не хотел убегать, хоть не мог на него головы поднять, посмотреть. Он опустил от лица руки, и вышел из тени здания. Даби долго за ним наблюдал. Затем очень тяжело, словно сдаваясь, вздохнул, и тихо обречённо его спросил: — И что же мне делать, малыш? — Ты спрашиваешь меня, что тебе делать? — Кацуки даже не пытался поднять на него глаза, напряжённо вглядывался в асфальт. — Именно, — подтвердил Даби. — Я не хочу, чтобы всё так закончилось. — Ничего и не начиналось, чтобы заканчиваться, — обрезал Кацуки. — Ого, — впечатлился его мрачноватым уколом Даби. — Грубо. Он как-то печально хмыкнул. Сказал: — И всё же... Что я могу сделать? Чтобы ты сейчас подошёл ко мне? Чтобы больше не убегал? — Ничего, — ответил Кацуки. — Ну же, малыш. Дай мне шанс? Я ведь совсем ничего тебе ещё не показал. — А тебе есть, что ещё показывать? — Конечно, есть, — в голосе Даби была слышна улыбка. — Тебе не будет со мной скучно. — Мне и сейчас не скучно, поверь. Даби посмеялся с его этой фразы, но скоро вновь замолчал. — Хочу тебя обнять, — обессилено выдохнул он. — Иди ко мне. Кацуки оставался на месте. — Ты ведь хочешь этого тоже? Я прав? Брови Кацуки морщились, будто от боли. Потому что это и было больно. — Всё в порядке, — успокаивающе говорил ему Даби. — И ты это называешь "в порядке"? — сцепив зубы, прорычал Кацуки. — Ты убил тех людей! И это вообще нихуя не "в порядке"! — Смотри, котёнок, — стал объясняться Даби. — В мире много необъяснимых на первый взгляд вещей. Когда-то люди считали магией, нарекали богами явление грозы или огня, но ты ведь сейчас понимаешь, что это всего лишь физика? — он помолчал, будто ожидал его подтверждения, но вскоре продолжил: — Так происходит, потому что это естественно. Так должно быть. У всего есть вполне логичное обоснование. Людей часто пугает то, что они ещё не в состоянии понять, но это легко решается, когда узнаёшь истоки, причины. — Да кто ты такой, чтоб решать, кому стоит или не стоит жить?! — резко запрокинув вверх голову, выкрикнул Кацуки. — Кого ты из себя возомнил, и какие к чёрту причины? Что у тебя за причины? — Пока не могу сказать, котик, — спокойно ответил Даби, ловя его взглядом, заставляя снова поёжиться. — Не сейчас. Но они есть. Я не делаю ничего из того, что не могу объяснить. — Тогда объясни, — потребовал Кацуки. — Что ты хочешь, чтоб я объяснил? — тёмные брови непонимающе поползли вверх. — Зачем? — стараясь вновь не сорваться на крик, спрашивал его Кацуки. — Ведь ты же можешь сказать. Инаи и Кирика, и все те люди... Ответь: зачем? За что? Почему ты это сделал? — А? Это их имена? — удивился Даби. — Я даже не спрашивал, — пожал он плечом, и добавил: — Не привязывайся к проходным персонажам так сильно, котик. Они провели тебя, а ты даже не понял. — Ч-что..? — вылетело со рта свистящее. — Да что они тебе сделали, что ты их..?! — ..."Убил"? — закончил за него Даби. — Не стесняйся этого слова, котик. Ничего страшного, если ты повторишь его снова, — он качнул головой, и куда-то в сторону тише проговорил: — Будешь думать в следующий раз, когда ходишь ночью без капюшона. Не только моя внешность здесь примечательна. Глаза Кацуки стали шире. Он едва не подался головой и телом назад, словно в попытке отгородиться. — Они видели твоё лицо, — точно заметив его реакцию, решил объяснить дальше Даби. — Видели тебя и меня, нас вместе. Я должен был так поступить. Ради тебя. — "Ради меня"?! — голос Кацуки едва не срывался в крик. Ради него он... сжёг заживо этих девушек, спалил полный бар людей? Да вы шутите?! Это не могло быть всерьёз. Это не могло быть из-за него. Это не из-за него, — это только из-за Даби! Но Кацуки задыхался. В глазах всё плыло, когда он представлял тот огонь, в котором они горели. Тот самый синий огонь, который ему так нравился, и что вспыхивал с вот этим мягким и тихим звуком... Фшуух. — А ты хотел, — вновь заговорил Даби, — чтобы утром, вместо этой несчастной статейки на два абзаца, все узнали о том, что ты сбежал с общежития и устроил со злодеем встречу? Разве это было бы для тебя лучше? Я подумал, что нет. "Нет", едва не мотал головой себе Кацуки. Нет. — Я прикрыл твою задницу, котик, — говорил Даби. — И вот это твоя благодарность? Да какая к чёрту ещё благодарность?! Сукин сын сумасшедший! Он спятил! Он..! Это из-за него! Кацуки здесь ни при чём! Даби сделал бы это, даже не окажись он с ним рядом! То, что Кацуки потерял бдительность, от жары стянул с себя капюшон, — ни на что не влияет! — Помимо тех двоих лживых сучек, нас видело ещё минимум два десятка людей, — продолжал Даби. — На постоянной основе, весь вечер. Сечёшь? — он изучающе глянул на лицо Кацуки. — Может, я бы и не делал с тем ничего. Оставил бы всё, как есть, и пустил на самотёк, ведь мне от этого хуже точно не стало бы, — ненадолго он замолчал, затем договорил: — Я думал о тебе. И о нас. Я беспокоился. Что ты думаешь, с тобой бы случилось, узнай все об этой встрече, да и в целом, о твоей ночи? Этого бы не случилось. Если бы Кацуки только не вышел тогда, и они не зашли в этот бар, всего этого бы... А он вёл себя так беспечно..! Теперь из-за него они все... — Я ответил на твой вопрос? — поинтересовался Даби. — Я всё ещё для тебя больной психопат, каким тебе нравится меня считать, или тот, кто о тебе позаботился, и не дал испортить будущее? — Т-ты, — сжато, сквозь зубы выдохнул Кацуки, словно пытаясь схватиться за тонкую невесомую ниточку. — Ты мог... Ты мог просто сказать мне надеть капюшон! — Ага, хорошо, — с долей усталости в голосе согласился с ним Даби. — А что мне было сказать всем остальным, кто уже тебя видел и нас запомнил? Подойти, им на ушко прошептать: "Вы же ничего не видели, да? Только "тсс"."? — он хмыкнул куда-то в сторону. — Глупости, котик. Это так не работает. Даже если их припугнёшь, люди не способны долго держать язык за зубами. Я должен был быть уверен. Кацуки поджимал губы, жмуря глаза. Из-за него, — из-за его ошибки, — всех тех людей не стало. Это невыносимо. Ведь это действительно была его вина. Даби пытался ему помочь, хотел защитить. — Ещё я подумал, они слишком болтливые, — признался следом за этим Даби. — Мне не нравятся болтливые, шумные девушки. Раздражают. Хоть Кацуки неприятно было это услышать, эти слова чуть привели его в чувство, и его вновь объяла злость. — И всё же, — долго, будто глухое ворчание, вздохнул Даби, распрямляя и разминая спину. — Я ведь даже не собирался всего этого тебе говорить. Зачем ты только начал меня расспрашивать, котик? Тебе бы лучше ночью спалось. Кацуки не отвечал. Понурив голову, он убегал взглядом в пол, пытался понять, что ему дальше делать. — Детка, — позвал его Даби, неторопливо подходя ближе. — Ну же, посмотри на меня. — Не хочу, — выдавил Кацуки. — Я... Не хочу. Его тошнило. Мутило. С тем, как Даби к нему приближался, в животе что-то переворачивалось, а в горле сбивался, мешал гадкий ком. — Не вынуждай меня об этом просить, — говорил Даби, совсем приблизившись. — Малыш, м? — его голос звучал у Кацуки над головой. — Подними на меня голову. — Не хочу. Когда утром читал те новости. Когда пытался отвлечься уборкой, не мог заставить себя уснуть в холле, в своей комнате, и слышал его на границе сна. Он слышал, слышал его и дальше. Когда убегал от него, когда Даби просто стоял сейчас перед ним, — его пугал звук. Звук, которого даже нет. Звук, с которым могло всё вспыхнуть в любую секунду. Также, как Мицуки обожгла его сигаретой, — Даби накажет его за то, что он от него сбежал. За то, что сейчас не слушался. Если он прикоснется к телу, Кацуки будет больно. Он знает, что будет больно. Ему всегда больно, когда кто-то им был недоволен. Всё, что он мог, — только тихо смириться, и ждать, когда это кончится. — Ты поймёшь меня? — спрашивал совсем близко Даби. — Скажи: ты... можешь понять меня? Ты понимаешь, что я делаю? — Нет, — Кацуки не хотел на него смотреть. — Врёшь, — говорил Даби. — Ты понимаешь. Ты понимаешь, зачем я это сделал. — Нет. Нет..! — сжимал зубы Кацуки. — Я не понимаю. — Ты понимаешь, — настаивал Даби. — Но что ты хочешь, чтоб я сказал? — он чуть отбросил вверх голову, глядя на него искоса. — Что ты не виновен? Ты не виновен. Я виновен, если тебе так угодно, — он вновь опустил голову. Поднял из под чёлки на него свои голубые глаза. — Тебе не нужно брать это на себя, ведь для этого есть я. Я не обижу тебя. Я не дам им обидеть тебя. Я буду рядом. Так долго, как ты в этом нуждаешься. — Я не нуждаюсь ни в чём подобном! И никогда не нуждался! — не выдержав, Кацуки запрокинул вновь на него голову. — Ни в чём из этого! Ни в чём с того, что ты натворил! Я хочу, чтобы это закончилось! И это скоро закончится: тебя поймают, посадят, ты..! Ты — ошибка. Да кто..?! Кто тебя такого вообще родил?! Лучше б ты никогда не рождался! Ты — худшее. Худшее, что может быть! Даби притих. Как-то печально хмыкнул, улыбнулся, и снова заговорил: — Не представляешь, сколько людей об этом мечтало, малыш. Ты не первый. И ты не последний, — сказал он. — И да, с тобой многие согласятся: я — худший. Я — полный провал. С этим уже ничего не поделаешь, — он ненадолго прикрыл глаза. Побыл так, что-то обдумывая. — Но тогда тем более: о чём ты переживаешь? Если знаешь, что это скоро закончится. Что бы ни было между нами закончится. Да и ты сам говоришь, что ничего и не начиналось? Кацуки сузил глаза, его слушая. — Почему тогда не даёшь к себе прикоснуться? — спрашивал его Даби. — Что случится, если я прикоснусь? Чего ты боишься? — Я ничего не боюсь! — зарычал Кацуки. — И уж точно я не боюсь тебя! — Боишься, что я причиню тебе боль? — продолжал спрашивать Даби. — Или боишься, что тебе будут приятны мои прикосновения? Что ты можешь ко мне привязаться? А может, — он внимательно всматривался в лицо Кацуки, — это одинаково пугает тебя: всё это разом? Тогда ты можешь коснуться меня. Можешь ударить меня. Можешь толкнуть или накричать. Я ведь тоже... Привык к этому. Для меня это — символ любви, знаешь? Ааа, — он снова устало запрокинул вверх, к тёмному небу, голову, прикрывая глаза, — ебать его в рот. Затем посмотрел на него: долго, но как-то измучено. — Котик, — мягко позвал он, — ты не должен меня бояться. Вдруг я боюсь тебя также? Что нам терять? Ведь ты же сказал, что это закончится. Тогда почему так не хочешь, чтобы что-нибудь началось? Что с того, если начнётся то, что всё равно скоро закончится, так ведь? — Ты..! — задохнувшись со злости, сбивался Кацуки. — Хватит. Хватит..! Ты делаешь это с моим мозгом, играешь со мной, как тебе вздумается! Я терпеть не могу эти игры! — Игры? — удивлённо повторил за ним Даби. — Я не играю с тобой, малыш. Я с тобой честен, предельно честен, и всегда говорю с тобой прямо. — Нет! — возразил Кацуки. — Совсем нет! Зачем тебе я? — он зашипел, стискивая руки в кулаки. — Если ты делаешь все эти вещи "ради меня", зачем тебе нужен я? Если ты так не хочешь, чтоб я портил себе репутацию, убиваешь за это людей, чтобы я стал героем: что с этого для тебя? — А что мне с того, чтобы ты её себе портил? — пожал на это плечами Даби. — Я хочу, чтобы ты занимался тем, что тебе по душе. Строил карьеру, какую хочешь, да и в целом, жил себе припеваючи. Что в этом такого странного? И зачем ты пытаешься всё усложнить? — Странно, что этого хочешь ты, — выделил Кацуки. — В чём с этого выгода для тебя? Что ты задумал? — Ха-ха, котик, — ласково посмеялся Даби. — У тебя очень развитая фантазия, тебе говорили? А ведь всё до смешного просто. Я ничего не планирую. Я ничего от тебя не хочу. Помнишь? Я же уже говорил. — Херня! — рычал Кацуки. — Это полная хрень! — Почему ты не можешь мне просто поверить? — непонимающе разводил внизу руки Даби. — Я же не вру тебе. — Нет, ты врёшь! — цеплялся Кацуки. — Потому что такого не может быть. — Ну, какого "такого"? — качнул головой Даби. — Того, что кто-то не ждёт, чтобы ты обязательно что-то для него сделал? Я ничего не жду. — Тогда что тебе от меня, чёрт возьми, нужно?! — голос Кацуки чуть не срывался. — Я, блять, не понимаю! — Ты задаёшь один и тот же вопрос, на который я уже несколько раз ответил, — прикрыв глаза, тихо проговорил Даби. — Но... Если я скажу, что хочу, чтобы ты был рядом... Тебя устроит такой ответ? Или ты снова начнёшь меня спрашивать, зачем мне это понадобилось? — Я не понимаю... — глаза Кацуки сбито с толку забегали по полу. — Потому что... Не могу понять. — А может, тебе не нужно этого понимать? — подхватил за ним Даби. — Не пытайся найти этому объяснение. — Ты сказал, на всё есть причины, — напомнил Кацуки. — Ты прав, — согласился Даби. — Они есть. Тогда просто скажи это! Хватит ломать мне мозг! Хватит играть со мной! Даби весело хмыкнул. — Котёнок, ты ещё такой крохотный. На лицо Кацуки упала тень, и он вздрогнул. Рука Даби плавно поднялась снизу к его. — Могу я взять твою руку? — попросил Даби, уже осторожно касаясь его руки пальцами. — Дотронешься до меня? Скажи это. Назови причины. — Пожалуйста. Невесомо Даби подхватил его руку и поднял вверх, к своему лицу. Застыл, глядя на неё. И толкнулся вперёд, уложив в неё свою щёку. Кацуки не мог ему верить. Ему нельзя ему верить. Это враньё. Это всё ложь. Это..? Как..? Почему Даби смотрел на него такими глазами? Почему его кожа под пальцами, где обрывалась мягкая, гладкая, за блестящими крупными скобами... делала Кацуки больно? Почему ему было больно... касаться той бугристой и чёрствой, жуткой, податливой ему кожи? Почему, заместо того, чтоб одёрнуть, вырвать назад свою руку, хотелось лишь её там оставить? Осторожно смахнуть из под глаз невидимые, не способные выступить слёзы, глубже вдохнуть в лёгкие его запах, и лишь ближе прижаться к нему..? — Хочешь... — Даби заглядывал ему в глаза: очень спокойно и мягко. — Хочешь, чтоб я ушёл? Не волнуйся: я не стану тебя преследовать. Живи свою лучшую жизнь, без меня. Кацуки задерживал внутри дыхание. Боялся вздохнуть или сглотнуть. Боялся отвести взгляд. — Как только ты скажешь, я уйду. Ладно? — почти что шептал ему в ладонь Даби. — Я этого не очень хочу, но... — его взгляд ускользал в сторону, дальше по руке Кацуки. — Должен буду это сделать, если таково твоё решение. Да. Так он должен был поступить. Он должен сказать Даби, чтоб он ушёл, чтоб он оставил его в покое. Лучше остановить это сейчас, как можно раньше, но... С чего же Кацуки стало вдруг... невыносимо и тяжело? Почему же слова, что он должен был произнести, встали у него поперёк горла..? — Ответь, — мягко требовал Даби. — Мне нужно услышать. — Не могу, — честно сказал ему Кацуки. — Я не знаю, что здесь ответить. — Ладно тебе, ты умный мальчик, — улыбнулся Даби. — Это же не какой-нибудь сложный тест по математике? — Закрой ебальник. Даби совсем негромко рассмеялся. И вдруг подтолкнул его своей второй рукой на себя, заворачивая в объятия. Отпустил от лица его руку, и, подбив ту выше плечом, обхватил уже обеими крепче его за поясницу, падая и утыкаясь в шею ему головой. — Тебе хорошо сейчас? — спрашивал он полушёпотом. — Если "да", то... Всё ведь совсем просто. Здесь совсем ничего не просто. Но. Но... Зачем тогда его пальцы за шеей Даби схватились ему за одежду, сжались там и тянули его к себе? Зачем тогда его грудь, всё его тело, стремилось к нему, стремилось к его теплу..? Зачем от Даби пахло, — ох, Боже, как же от него пахло..! Так не должно быть. Кацуки не должно быть с ним... Так хорошо. — Если тебе нравится то, что я делаю... — Даби плавно поднялся от его шеи, потёрся о его щеку носом. Будто вскользь, подхватил его губы, — у Кацуки резко ударило теплом в пах, начав сильно пульсировать, отдавая в уши. — ...Разве может тогда это быть неправильным? Даби... целовал его..? Он поцеловал его. Сам поцеловал. Пусть и совсем немного, — только прижался к нему губами. Долго и мягко, влажно на них надавливал, заставив его зажмурить со всех сил глаза, издать этот предательский тихий стон. Засосал долго губами его губу, и отстранился, но... Это ведь был поцелуй? Это определённо был поцелуй. Но, как только он отстранился... С чего Кацуки стало трудно дышать? С чего его мозг помутился и в нём стало белым–бело? И всё, что он мог теперь, — это только смотреть дальше выше себя на двуцветные губы Даби, мечтая о том, чтоб они вновь оказались поверх, прислонились к его. Прощай, моя чёртова мамочка: я окончательно сдвинулся. Даби что-то сказал ему, но, наверное, поняв, что из-за сильного шума в ушах, — стучащего прямо в них дико и громко сердца, — он не услышал. Подхватил его под руку, и они куда-то пошли.

***

— На, накинь, — приказал Даби, протягивая ему тёмно-синюю бейсболку. Кацуки посмотрел на него: вместо привычному ему обшарпанному пальто и свободной белой футболке, Даби стоял перед ним в большом на нём сером худи, прикрывающем своим капюшоном его лохматую голову, крупных жёлтых очках с широкой оправой и повисшей на одном ухе маске. Не дождавшись, видимо, нужной реакции, Даби нацепил бейсболку ему на голову, мягко хлопнул сверху по ней, и отошёл. Пока они продвигались по улице, Кацуки всё пытался восстановить тот участок памяти, что утерялся между двумя событиями: когда он ещё стоял перед Даби на улице, и когда он уже оказался снова на улице, и тихонько плёлся следом за ним. Судя по всему, они заходили к Даби домой. Странно было, что Кацуки не мог вспомнить даже, как подымался и опускался по лестнице. Они вошли в супермаркет. Даби с ходу двинулся к стеллажам с чаем. Осматривал сверху вниз, снова вверх все коробочки, и раздумывал, периодически о чём-то спрашивал, хоть Кацуки и не отвечал. Выхватывал что-то в руки, пробежавшись по тексту взглядом, недовольно хмыкал, и ставил обратно. Кацуки заворожено наблюдал за ним, стоя у холодильных полок, когда Даби, всё-таки сбросив себе в корзинку две пачки чая, приблизился и остановился сбоку от него лицом, — скрытым полупрозрачными жёлтыми очками и чёрной маской, — к полкам. Согнулся, застыв в полуприседе, изучающе всматриваясь в расставленные на полках продукты. — Есть ванильный и шоколадный, — сообщил он. Глянул на него, и чуть больше расшифровал ему своё предложение: — Пудинг. Какой ты будешь? — Не буду, — отказал Кацуки, отворачивая от него голову. — Уверен? — уточнил Даби, какое-то время вглядываясь ему в затылок. — Ну, как знаешь, — в итоге пожал он плечами, снова выравниваясь. Рассматривал в своих ладонях две стаканчика-упаковки. — Всё равно возьму два. Пока Даби хаотично нырял и показывался между рядами, Кацуки надвинул капюшон своей толстовки чуть дальше на кепку и, сунув руки в её большой карман, следовал за ним. Остановившись перед забитыми до верха пёстрыми упаковками, Даби долго осматривал содержимое полок снизу до верха и обратно. Затем выхватил сбоку несколько мелких упаковок рамена быстрого приготовления, и ступил дальше вглубь ряда, скидывая в корзинку упаковки со снеками, — Кацуки узнавал некоторые из них по изображенному в стиле манги на чёрном фоне уродливому цыплёнку в подгузниках, изо рта которого вспыхнул огонь, и ещё парочку, тоже на чёрном фоне только уже с красным мультяшнымм перцем, где всё было жирным шрифтом на английском. Оставив, наконец, этот ряд, Даби отошёл к небольшому стенду с закатанными в банки рыбой и мясом, и тогда Кацуки брезгливо скривил губой. — Что такое, котик? — заметил его реакцию Даби, беря в руки одну из банок. — Только не говори мне, что ты перестал есть мясо. — Это не мясо, — отказал Кацуки. — Это кошачьи консервы, — объяснил он, но, заметив, что, несмотря на его слова, Даби всё-таки вкинул себе в корзинку парочку, решил вмешаться: — Ты собираешься это есть? — А? — удивлённо глянул на него Даби. — Ну, я голоден. Что не так? Мне же нужно чем-то питаться. — Приготовь, — безоговорочно предложил Кацуки. — Шутишь? — хмыкнул с улыбкой Даби. — Я не буду этого делать, — сказал он, и отошёл от стенда дальше по магазину. — И что ты обычно ешь? — выспрашивал Кацуки. — Вот это дерьмо? — Вот это дерьмо, — подтвердил Даби. — Ну, ещё сэндвичи, готовые обеды, но это нужно было выходить днём. Сейчас их уже разобрали. — Ты же находил как-то раньше еду? — вспоминал Кацуки. — Каши с приготовленным мясом, и всякое, — нормальную еду. Пока мы были..? — он прикусил сам себя за язык, недовольно поморщившись. — Это было по большей части ради тебя, — сознался Даби. — Я подумал: у тебя там диета, все дела. Я не стал бы так заморачиваться сам для себя, тем более что на постоянной основе. Кацуки долго внимательно на него посмотрел. Затем тяжко вздохнул куда-то в пол, и, составив в уме маршрут, двинулся в противоположную от Даби сторону. — У тебя сковородка-то хоть дома есть? — решил уточнить для себя Кацуки. — Мм, не в курсе, — крепко задумавшись, всё же дал ответ ему Даби. — Никогда не искал, и мыслей не появлялось ей пользоваться. — Как тогда ты разогреваешь себе еду? В духовке? — спросил Кацуки, и сам же себя перебил: — А. Аа, точно, — Даби сопроводил это коротким смешком. — Кастрюля..? — Котик, — глянул на него с улыбкой в спрятанных за очками глазах Даби. — Всё, что я делаю на кухне, это: завариваю себе кофе, или кладу, а затем забираю с холодильника холодный кофе, иногда энергетики. Так что мне нечего тебе ответить. А вот ты... — наблюдая за тем, как Кацуки скидывал в его корзинку продукты, его глаза хитро сощурились, и он довольно промурлыкал: — Ты собираешься мне готовить? Чем же я заслужил? — Ты и не заслужил, — обломал Кацуки. — И это ты будешь себе готовить. А я подскажу. — О, чёрт, котик, нет, — цыкнув, взмолился Даби. — Ну, не издевайся надо мной. Мне только этого не хватало. Кацуки смерил его молчаливым взглядом, явно давая понять, что деваться ему уже некуда. — Ты всерьёз думаешь, что я стану себе готовить? — недовольно нахмурился Даби. — Даже если покажешь, часто... Мне слегка не до этого. Да и такой вид занятости, как у меня, сам по себе не предполагает того, чтобы я находился подолгу на одном месте. Если б я и освоил этот чудесный навык, чего мне, к слову, совершенно не хочется, по итогу это было бы бесполезно. — Ага, — кивнул ему Кацуки. Подцепил с нижней полки нужный ему кусок сырого мяса, подымаясь. — Не ебёт.

***

— Нет. Пожалуйста, нет..! — молил Даби, стараясь извернуться, отгородиться подальше от кухонной утвари на столе. — Я не буду этого делать. Я ненавижу это, — он заглядывал Кацуки за спину, очевидно, стараясь найти способ обойти его со стороны, чтоб удалиться обратно, подальше от кухни, в зал. — Не заставляй меня, котик. Сжалься надо мной..! — Хорош ныть! — рыкнул на него Кацуки, блокируя ему все пути к отступлению. — Бери, делай! — У тебя же лучше получится самому..?! — продолжал выворачиваться уже в его руках Даби. — Я уверен, что у тебя это лучше получится. — Я, блять, и без того это знаю! — Кацуки больно схватил его за плечо, заставляя развернуться обратно к столешнице. — Но сейчас это сделаешь ты..! — Да на хрен мне это всралось?! — сопротивлялся плечом ему Даби, стараясь подвинуть его обратно. — Котик, я не хочу! И Кацуки больно с громким хлопком кожи о кожу шлёпнул его по предплечью. — Ах, блять! — резко поджал под себя руку Даби, вдогонку прибавляя: — Да за что..?! — Рот закрой, и ставь кипятиться воду! — злобно рявкнул на него Кацуки, прожигая суровым взглядом. Даби цыкнул, и всё-таки повернулся снова к столешнице. — Но я не создан для этого, — уже тише продолжал он, аккуратно отодвигая дальше от себя лежащие насыпом на столе продукты. — А я не спрашивал! — угрожающие стукнул, будто пытаясь прибить, по столу рядом с его пальцами Кацуки. — Заткнулся в тряпочку, и делаешь, как я, блять, говорю! — Вот же гадство, — прошипел в сторону Даби, и, набрав в кастрюлю до половины воды, поставил её на плиту, и поджёг конфорку голубой искоркой с пальцев. — Котик, а ты явно не создан для обучения. В ответ на это Кацуки лишь глухо зарычал, складывая на груди руки. Он отдавал Даби приказы, и тот неуклюже их выполнял, бесконечно задавая тонну глупых уточняющих вопросов из разряда "щепотка соли это сколько?", "что значит "добавить на глаз"?", "какого диаметра ему нужны кубики, и почему всё нельзя было просто разрезать полосочкой, да и в целом, какое значение имеет форма, ведь оно всё равно дальше перемешается". Кацуки злился, терял терпение и самообладание. И иногда ему приходилось вмешиваться, — отпихивать его плечом, и показывать, как это делается, — но, как только он замечал проявлявшуюся на губах Даби улыбку, а в глазах довольный лукавый блеск, он бросал это дело, и заставлял его продолжать самому. И всё же его добивало, как бесталанно Даби обращался с ножом, — он будто орудовал им впервые в жизни. И Кацуки подошёл к нему сзади, почти прислонившись к его спине грудью, пустил руки по обе стороны от его боков и, заглядывая ему через плечо, положил сверху его рук свои, сжимал его руку, надавливал, и задавал ножом верное направление, пытаясь заставить его запомнить. Но Даби совсем не смотрел на доску перед собой. Он не смотрел на их руки и нож, разрезающий овощи, — его взгляд ускользал назад, подолгу задерживаясь у него на лице, и Кацуки становилось всё труднее и труднее это игнорировать. — Куда ты глазеешь? — цыкнув, всё же беззлобно среагировал он. — Я кому, блять, показываю..? — Я, кажется, начинаю кое-что понимать, — не сразу заговорил Даби, всё также заглядываясь назад, на его лицо. — Так что признаюсь: зря я противился. Мне нравится это, — Кацуки улавливал где-то фоном смущение от его мягкого тембра голоса, запаха, слышного с его одежды и тела, волос. С их близости, прикосновений их рук, а особенно с того, с какой загадочной мягкостью задерживались на его лице голубые глаза. — Нравится... Как ты прижимаешься ко мне сзади. Я не могу думать ни о чём другом, когда ты так делаешь. И Кацуки резко опомнился. — Да пошёл ты в пизду! — гневно прорычал он, убрав руки от его рук, отступая на пол шага назад. — Я не буду тебе помогать! Даби коротко посмеялся, снова оглядываясь. Сказал: — Начнём с того, что я не просил тебя мне помогать, котик. Кацуки с недовольством поджал губы. — Заткнулся! — выплюнул он. — Мне вообще всё равно, когда ты, наконец, сдохнешь от этой хуйни, что ты называешь едой! Мне нет до этого дела! — Это выглядит так забавно, — улыбнулся ему Даби, продолжая нарезать овощи. Скинул с доски их на разогретую сковороду. — Как ты изо всех сил пытаешься показать, как тебе всё равно, выдавая при этом совершенно обратное, — он тихо посмеялся, добавив: — Иногда я забываю, какой ты всё ещё ребёнок. Кацуки задохнулся со злобы, но так и не нашёлся, что на это ответить, — отступил от него ещё дальше, практически на условный край кухни, ведя наблюдение за ним исподлобья, понимая, что... Ведь он тоже... думал об этом. Где-то далеко, неосознанно, — думал. О красивом изгибе спины Даби в этой, словно нарочно, просторной на нём белой футболке. О том, как хотелось бы, чтоб он стоял сейчас, здесь, на кухне, без неё вовсе. О прикосновениях, — к его рукам и тёплым бокам. Как касался случайно щекой или подбородком его плеча, а лопаток, спины ниже грудью. Он думал о запахе его тела и о тепле, что ощущал, просто стоя вблизи него. О том, как ему хотелось плотнее к нему прижаться. Поцеловать в шею, ласкать его шею губами и языком. Целовать в крепкие мышцы, что соединяли его плечи и голову, по выступающим позвонкам, под линию роста волос на затылке. И пробраться руками туда, под футболку, по его светлому животу. Лапать его ладонями, гладить, подымаясь всё выше, к груди. Вдавить своим весом сильнее его в столешницу, и немного нагнуть вперёд... Нравится... Как ты прижимаешься ко мне сзади. От одних только слов, от своих мыслей, от самого факта нахождения со спины Даби, в пах Кацуки глухо что-то отдавало, собиралось в приятном напряжении, пока туда волнами приливала кровь. Так что, конечно, он думал. Он думал, — вот только, какого чёрта?! Он думал о нём, и совсем не так, как стал бы думать ребёнок. И Даби был прав, — ему уж подавно не было всё равно. — Сделал, — отчитался Даби, хитро на него глянув. — Что следующее, малыш? И Кацуки долго на него посмотрел. Затем сдвинулся с места, подошёл прямиком к нему. Выхватил с его рук сковородку, и приказал убавить огонь. Взялся за сковородку левой, а правую перебросил через него, жёстко фиксируя на столешнице возле его бедра, зажимая Даби в кольце своих рук. И Даби притих. Пока Кацуки изредка подкидывал вверх овощи на сковороде, помешивал их лопаткой во второй руке, он чуть отошёл назад, тем самым плотнее прижавшись к нему спиной, зачем-то опустив ещё ниже голову, словно в попытке казаться ростом ниже него.

***

Как только они поужинали, Даби предложил ему снеки, — Кацуки так и знал, что те, острые, он брал тогда именно для него, — а сам собрал со стола посуду и учесал с нею на кухню, оставляя его одного сидящего на кровати в зале. Кацуки пробежался глазами по комнате, и его взгляд зацепился за лежавший почти на краю низкого столика перед ним чёрный смартфон. Он смотрел на него какое-то время, потом перевёл взгляд туда, дальше, на кухню, где Даби умиротворённо перемывал посуду, — Кацуки видел его руки в пене, в руке большую жёлтую губку, борясь с желанием к нему подойти. И он поднялся со своего места, неторопливо направившись к Даби на кухню. Кацуки остановился чуть сбоку от него за спиной, рассматривая, как двигались его руки, как расслабленны были плечи и чуть опущена лохматая голова. И подступил ещё ближе. Его рука сама потянулась, пальцы сами коснулись, и уже гладили Даби по левой руке. От края рукава футболки и ниже, почти до кисти, где обожжённая кожа крепилась скобами за не повреждённую, и снова вверх, — совсем медленно, мягко изучая под пальцами каждый изгиб. Ощущал даже под огрубевшими за мозолями от тренировок подушечками его чёрствую, совсем сухую фиолетово-бурую кожу. Толкнулся носом в его плечо, и аккуратно прижался сзади, роняя на его высокое плечо подбородок. Пробрался по тёплым бокам под футболкой руками вперёд, обнимая его под живот. У Даби была открытая с натянувшимися вниз мышцами шея, в свободном вырезе футболки виднелись острые линии ключиц. Он даже не вздрогнул, когда Кацуки только его коснулся, не сменил положения, не отодвинулся. Он вёл себя так, будто ничего особенного не происходило, — но так ли это на самом деле? Каким было сейчас выражение его лица? О чём он думал, пока Кацуки прижался сзади него, обнимая? Приятно ли ему это, или... он терпел? Чувствовал ли он это своей кожей, либо же прикосновения Кацуки сквозь её огрубевший шар даже не ощущались? — А неплохо вышло, да? — негромко проговорил Даби, и Кацуки ощутил эти его слова вибрациями через лопатки прижавшейся до них собственной грудью. Хотелось, чтоб Даби говорил так ещё и ещё, и совсем не важно, о чём. Хотелось чувствовать проходящие от его спины в свою грудь вибрации, ведь от этого голос Даби немного менялся, слушался по-другому, чем, когда стоишь от него на расстоянии, и это значило, что... Расстояния между ними нет. Он стоял бы так вечность. Просто слыша в воздухе запах моющего, слушая шум воды и скрипящих внизу тарелок. Слыша запах его волос, более глубокий и сильный запах с его шеи. Обнимая, держа Даби в своих руках. — Ага, — наконец, тихо согласился с ним Кацуки. — Будешь тренироваться, получится ещё лучше. — Не буду, — сразу же отказал Даби, откладывая в сторону очередную вымытую тарелку. — Я не буду делать этого без тебя. Кацуки зачем-то вдруг задержал дыхание. Вжался носом в его футболку, пряча глаза за чёлкой, их прикрывая. Хочу, чтобы ты был рядом. Он обхватил Даби чуть крепче под животом. Движения Даби были не суетливые и размеренные. Он был заметно выше него, и, хоть он редко и достаточно плавно смещался, подбородок Кацуки то и дело соскакивал с его плеча, падая вниз, и ему приходилось снова его ловить, чтоб положить обратно. Даби что-то ещё ему говорил или спрашивал, и Кацуки иногда ему отвечал, пока пытался сам себе объяснить, чем сейчас занимался, что он вообще сейчас делал, и как это может быть? Ибо это всё казалось ему нереальным. То, как начался этот вечер, с какими мыслями, злостью Кацуки шёл к нему, и то, что он теперь делал, как гладил его, обнимая сзади, вдыхал глубже в себя его запах, и не мог им надышаться, не мог даже головы приподнять, чтоб отстраниться хоть на сантиметр, потому что его тянуло вниз. Такого не могло происходить в действительности. Потому, что это не мог быть вот так, здесь, в его руках, тот самый Даби, о котором Кацуки читал утром статьи о сожженных останках тел двадцати четырех человек. Это не мог быть тот, от кого Кацуки убежал, отчаянно прячась за стенами зданий, прикрывая рукою рот, чтоб он его не услышал, не вычислил, где он находится. Выходит, Кацуки наяву бредил. Ведь всё, что он ощущал, — спокойствие, лёгкость, естественность происходящего. У него попросту ехала крыша. А раз это так, то... Он мог позволить себе, что угодно. И он потянулся выше. Дотронулся кончиком носа до его шеи, смазано потёрся по ней губами, — на мгновение Даби словно застыл, прекратив движения. И в воздухе стало прямо-таки ощутимо тихо. Кацуки влажно и долго поцеловал его в шею, совсем прикрывая глаза. Поцеловал сбоку того места и ниже, и прижался к Даби ещё плотнее, всё-таки вдавливая его в столешницу, вынуждая его немного нагнуться. — Ух... Ммх, — невнятно и глухо промычал Даби, когда он почти вдавил локтем в его живот, жёстко к себе подтягивая, впиваясь губами уже в открытый участок кожи сразу за скобами у ключиц. Кацуки ощущал грудью, как утяжелилось дыхание Даби. Чувствовал, как от поцелуев в новых местах содрогался, поджимался под рукой его живот, и Кацуки сводило это с ума, — каким Даби казался покорным, податливым, ласковым. Ощущал, как он нарочно прогнулся чуть в пояснице, видел, как, почти что прижавшись к груди подбородком, заглядывал из под лохматой чёлки назад, сталкиваясь с ним взглядом, — и в его взгляде не было даже толики из того, что он изображал. И Кацуки это до безумия возбуждало. Потому что Даби делал сейчас ровно то, на что и рассчитывал. И больше того, — не пытался даже этого скрыть. Ведь смотрел на него игриво, довольно, может быть, даже немного коварно. Почти что смеялся с него, пока наблюдал. Сукин сын. Да он просто с ним забавлялся! Нарочно вёл себя так по-идиотски, игрался и позволял ему всё. Пусть так. Пусть Кацуки, — тот Кацуки, что проснётся утром, — возненавидит себя за это. За всё то, что сейчас делал, и за то, что ещё собирался сделать. Но он не мог думать. Он не хотел думать. Он легко развернул Даби на себя лицом, и сжал его оказавшуюся у себя руках талию. Осмотрел, — недолго, словно только для того, чтобы убедиться, действительно ли это был он, — и подался вперёд, целуя его рядом с остро выступающим кадыком, заставляя закинуть голову. Кацуки впивался пальцами в его бока, изминая ими его футболку. Даби сдавленно глухо стонал, — Кацуки ощущал вибрации его горла под собственными губами, пока долго засасывал его шею. Грудь Даби высоко вздымалась и опускалась, и Кацуки был не в силах сдержаться, — уложил сверху на его грудь ладонь. Он ощущал, какая она жёсткая, крепкая, какая она горячая... Даже подавшись немного назад, Даби был выше него, он дышал ему куда-то в волосы своим тёплым дыханием, и это было приятно. Касаться его, целовать его было безумно приятно. К нему непреодолимо тянуло. А в голове совсем пусто, просто хотелось, хотелось, хотелось... Вдохнуть и наполнить лёгкие его запахом. Прижаться к его теплу, к этой жёсткой груди. Обнять его талию. Бесконечно исцеловывать его шею, ключицы, плечи. Да что, блять, это такое..?! Даби нарочно вёл себя так, выглядел так, что у него отключался мозг? Его голос... Нарочно звучал таким низким и уже чуть хрипловатым, бархатным тембром, ощущался под ним, под прикосновениями расходившимися по телам уже их обоих вибрациями, что от него хотелось оглохнуть, чтоб это стало последним, что он услышит перед тем, как его не станет? Это глупо. Это глупые бесполезные мысли. Но Даби, схватившись сзади за его шею, тихонько что-то то ли шипел, то ли просто всасывал сквозь зубы воздух, и утягивал его вниз. И впервые Кацуки, оторвавшись взглядом от его тела, кожи, поднял взгляд на его лицо. Он задержался, увидел его глаза, — блестящие, чуть помутившиеся, всё ещё голубые, но потемневшие, — и толкнулся вперёд, вдавившись в него своим пахом и грудью. Кацуки схватил его за затылок, больно сцепляя пальцами волосы, с силой надавливая большим пальцем ему на челюсть, жёстко её фиксируя, словно Даби сопротивлялся или пытался сбежать, а не подхватил его поцелуй, плавно и влажно ему отвечая. И Кацуки понемногу обмяк. Его рука больше не давила ему на челюсть, а мягко тёрла его щеку, а пальцы осторожно перебирали его жёсткие волосы. Кацуки плотно прикрыл глаза. Гладил его, — сам толком не задумывался, где и как. Но Даби, кажется, нравилось. Может быть, Даби нравилось. Ведь он иногда совсем тихо стонал ему в рот, и во рту у него так жарко и влажно, так хорошо..! Его язык тёплый, приятный. Кацуки хватался за него, прихватывал губами, долго засасывал и отпускал. Он осторожно, на пробу, лизал его снизу, и Даби гладил его в ответ, проталкивал свой язык ещё немного, ненавязчиво вглубь, и с каждым таким движением в паху Кацуки что-то ухало и сжималось. Кацуки мелко и часто, ритмично толкался в чёрствую нижнюю губу Даби языком, и Даби обхватил его крепче, подтягивая на себя, прогибаясь под его рукой на своей талии, чтобы придвинуться ещё ближе. Кацуки почти полностью остановился, ломая тем самым темп, слушая где-то там, далеко, их дыхание. Затем поцеловал его более плавно и широко, — и Даби снова быстро адаптировался к перемене, уже тихо стонал в такт его толчкам, дышал и чуть сорвано, тяжело выдыхал носом. И Кацуки медленно отпустил его губы, заглянул ему снова в глаза. Даби прекратил гладить позади его волосы. Его брови вопросительно подпрыгнули выше, но он не спешил что-либо говорить или делать, и молчаливо за ним наблюдал. Где-то фоном Кацуки это подбешивало, но настоящего раздражения он не испытывал. Он снова нагнулся, долго поцеловал его в скулу над скобами, и сказал: — Если закончил, — он кивнул позади них на посуду, — то пошли на кровать. Даби весело хмыкнул, передразнивая его: — Закончил. Пока они шли до кровати, мозг Кацуки услужливо напоминал ему, что он делал что-то, видимо, не совсем правильное. Что-то, чего не должен был, но по какой причине не должен был, он почему-то напомнить совсем не мог. Но уже совсем поздно, — его время на размышления уже подошло к концу. Кацуки присел куда-то на край кровати, — Даби остановился почти перед ним напротив. Он ухватил Даби за кисть и потянул на себя, повалил его на спину, нависая сверху, сдавил уже обе его кисти, заводя их по кровати дальше ему за голову. В полутьме, — ведь свет проникал в комнату лишь от уличных фонарей, — Кацуки видел, как брови Даби снова подпрыгнули, будто танцуя, а на губах его было что-то сродни полуулыбке, что выражала по большей части вялый азарт и интерес к происходящему. От него исходило спокойствие. Он был совершенно расслаблен, когда Кацуки, уперевшись коленями по обе стороны от его бёдер, нагнулся, снова падая носом в его жаркую шею. Когда Кацуки мягко целовал её, а руки, отпустив его кисти, пробрались по линии скрытых за ожогами вен выше, переплетая их пальцы. Сознание Кацуки уплывало всё дальше и дальше. Его зрение будто бы становилось хуже, — немного плыло, а обзор сужался, и он видел уже частично, фрагменты одежды и кожи, но хорошо слышал и распознавал дыхание, ощущал тепло. Он видел блестящий скобами подбородок, линию челюсти, в ожогах тёмно-бурую шею, когда в глазах всё пропало, и он упал в темноту.

***

как спалось? знаешь, я был немного разочарован, когда не увидел тебя рядом в своей постели утром. Кацуки наспех прошёлся глазами по тексту, и отжав кнопку блока, одним ловким движением вкинул телефон в карман. Сцепив зубы, он продолжил свой путь по холлу, стараясь вновь сконцентрироваться на уборке, хоть от одного этого сообщения ему в пах со всей дури прилило тепло. Ему стыдно было даже об этом вспомнить, — о том, что происходило вчерашней ночью, — и он хотел бы этого избежать. Он с силой ухватился за рукоятку пылесоса, выставляя самый мощный режим работы, чтобы хоть так попытаться сбить, угомонить поток своих воспоминаний и мыслей. Сегодня был последний день его ареста. Дэку освободился на день его раньше, и Кацуки лишь завистливо проводил его взглядом идущего на занятия с остальными. Ещё день. Ещё один день, и он будет занят насколько, что у него не останется времени даже на лишнюю мысль, чтоб уделить её размышлениям об этом ублюдке! Пылесос, издав какой-то долгий жалостливый звук, заглох. Кацуки присел над ним на корточках, открывая заднюю панель. Хлопок, — и его лицо, нижняя часть шеи до груди вместе с футболкой и, кажется, даже спереди волосы оказались в плотном сером слою пыли. Угхх, этот чёртов придурок, Дэку! Говорил же ему, чистить в конце каждой уборки панели и менять картридж, — и, конечно же, за всё время, что они здесь торчали, он ни разу его не поменял! Как только покажется ему на глаза, — он не жилец. Надо будет влепить ему хорошенько. Кацуки сменил картридж и протёр остальные внутренности пылесоса. Ополоснул прямо на кухне лицо и шею, — хоть ему откровенно хотелось сейчас искупаться в душе, — и снова продолжил. Сделал влажную уборку на всех этажах, и, наверное, в двадцатый раз за последние дни, вытер со всех поверхностей пыль, выбил небольшие ковры на улице. Его ужасно бесило, что, вместо того, чтобы послать за этим Дэку, ему приходилось теперь самому стучать во все комнаты и собирать скопившийся у его придурков–одноклассников мусор. И вот, пока он так ко всем заходил, кто-то, — это был либо будущий маленький труп Минеды, либо же Каминари, что будет позже оправдываться, что это произошло случайно или что он такого не помнит, — бросил в него пустую банку из под газировки, и она стукнулась, громко звякнув, о его лоб. Но только Кацуки выхватил её с пола, гневно стиснув крепкими пальцами, готовясь её подорвать и швырнуть в ответ, дверь перед его носом захлопнулась. — Аха-ха, Бакуго! Ты б видел своё лицо! — обнаружили его в коридоре за этим делом поднявшиеся на этаж Хакагуре и Мина. Что делала Хакагуре ему было трудно понять, но вот Мина, согнувшись пополам со смеху, продолжала: — И ведь так смиренно всё принял! Ойй, я не могу! Ты настолько вжился в роль, что мы уже совсем свыклись с твоим амплуа, нам будет непривычно застать тебя за чем-то, кроме уборки! — Это точно! Мы будем скучать! — подхватила за ней Хакагуре. Она хихикнула, и добавила: — А может, Аизава и вовсе тебя не отпустит! Было бы здорово, ведь у тебя так хорошо получается! — Вы, бестолочи, щас добазаритесь, — глухо зарычал Кацуки, зашвыривая смятый кусок жестянки в огромный чёрный мешок. — Брысь отсюда, — он потащил мешок мимо них за собой вниз по лестнице, всё ещё слушая позади их смешки. Он скинул мешок прямо посреди холла, и, широко раскрыв его, громко крикнул: — Тащите сюда свой мусоррр..! Скоро к нему подбежал со своим кульком Токоями. Девчонки трындели что-то о стажировке, семпаях, и их невероятных причудах и навыках. Тогата Мирио? Амаджики? Да кто, к чертям, все эти все чуваки?! Кацуки ни сном ни духом о них не знал, и не понимал, что у них там вообще происходит! И никто же, зараза, не говорил! Как же его бесило, что он торчал здесь безвылазно в четырёх стенах, и занимался какой-то чушью! Раньше он уже где-то подслушал про этого третьекурсника, Мирио. Говорили, что причуда у него пиздец стрёмная, сложная и неудобная, но он научился телепортироваться, и вообще был очень силён, несмотря на всё. А Кацуки не мог толком освоить свою собственную причуду, — простую, понятную, изначально мощную. И от этого становилось гадко вдвойне. — Странно, — объявился рядом с ним Староста. Задачливо поправил очки, почесывая пальцами подбородок. — Чё те странно, четырёхглазый?! — цыкнул на него Кацуки, продолжая утрамбовывать ногой в мешке мусор. — Странно, — выдавал дальше Староста, и Кацуки просто выбешивал один его вид, пока он строил из себя умника, — что без помощи Мидории, ты справляешься лучше, чем когда вы вдвоём. — И чё тут ещё удивляться? — хмыкнул на это в ответ Кацуки. — Это естественно: как может быть полезна мамина цаца, что за жизнь щётки в руках не держала? Придурок мне здесь только мешал. Кацуки выцепил взглядом спустившегося в холл уже переодевшегося в штаны и голубую рубашку привычно расслабленного Тодороки, и тут же накинулся на него: — Те чё, долбоёба кусок, нужно отдельное приглашение?! — он показательно пихнул носком мешок с мусором, и одним резким движением указал на него всей пятернёй. — Я не собираюсь больше ходить по вашим ублюдским комнатам, так что живо стащили своё всё дерьмо сюда! — А, точно, — невинно приподнял брови Тодороки, пока глупо на него глазел. — Подождёшь немного? Я сейчас вынесу, — сказал, и развернулся обратно в сторону лестницы. Кацуки и до этого не особо-то горел желанием заходить к нему в комнату, так что он уговорил сам себя его подождать. Ведь из всех оставался лишь он, и ещё пара придурков, что, как пришли, ещё не высовывались со своих комнат. Он ненавидел, — терпеть не мог, — где-либо убираться! Это действительно у него хорошо получалось, глубоко укоренившись в привычку, и он раздражался всякий раз, когда видел где-нибудь беспорядки и грязь, и не мог так просто это оставить, но лишь потому, что Мицуки вечно его лупила, и за каждый проступок заставляла перемывать весь их грёбаный дом! Он ненавидел, что не мог даже умышленно проигнорировать долго немытую посуду на общей кухне или развести беспорядок в собственной комнате, — превратить в хаос с бумажек, заметок, как Дэку, в мусорку с упаковок из под чипсов и газировки, как Каминари, рабочий стол, или хотя бы разбросать по комнате вещи, а потом впихнуть их, не перебирая и не раскладывая, всем скопом в шкаф, ожидая, пока в один прекрасный момент они сами оттуда вываляться ему на голову. Это было бы так хорошо, если бы он мог это сделать, — но нихуя: у него не получалось уснуть, если он знал, заметил где-нибудь беспорядок, попытавшись его проигнорировать. Мицуки превратила это в его пожизненное обязательство и наказание, а они все с этого только потешаются! С Даби жить было бы ненапряжно, ведь он аккуратный и чистоплотный, сразу же моет посуду, и сам всегда складывал за собой вещи... Да какой, к чёрту, Даби?! Ебал в рот он эту уборку, и всё, что с ней связано! Скоро вернулся со своими полупустым пакетом из комнаты Тодороки. Отдал его ему, но и после того, как Кацуки вкинул его пакет в общий мешок, всё ещё не отходил, смотрел на него внимательно. — Чё ещё?! — вновь вспылил Кацуки. — Хочешь, чтоб всунул в этот мешок тебя? Это я без проблем. — Тебе очень идёт, — признался ему Тодороки, и плечи Кацуки вскочили вверх, он зашипел. Что?! Что ему, блять, идёт?! — Да вы заебали! — громко выкрикнул он куда-то уже в потолок. А затем подхватил набитый плотно мешок и потащил его на улицу.

***

Было свежо. И темно. Кацуки быстро скинул в огромный контейнер позади общежития мешок, и словил себя на том, что ему зачем-то нужно было скорее вернуться назад, принять душ и собраться. Как будто он куда-то не успевал. Как будто ночью он куда-то шёл..? И он нарочно остановился. Нашёл себе место на низком широком уступе окна, и присел, вглядываясь куда-то, под серым небом, в тёмные кроны деревьев вдали, за стенами общежитий. Ему не нужно было никуда торопиться. Потому что он никуда не идёт. Потому он вообще не собирался больше никуда выходить из общежития ночью! Всё, точка. Он не пойдёт к нему снова. Он ведь даже не мог придумать себе подходящего оправдания, почему это сделал вчера. Почему не ушёл, когда нужно было бежать?! Почему убежал, но зачем позволил ему подойти к себе, прикоснуться? Почему вернулся к нему домой и прикасался сам..? Всё это не укладывалось в его голове. Как бы он не старался отвлечься, придумать себе занятие, перебить словно умышленными помехами на радаре сторонними мыслями, — и все равно не смог продержаться и дня. Успокоиться, и не думать. Не вспоминать, не винить себя. Но он слишком хорошо помнил, — запомнил, как прижал его собой, вжимая телом в столешницу, обнимая его за талию. Как держал его, жёстко впившись ногтями в область между виском и челюстью, возле уха, и целовал. В его шею, ключицы. Он целовал его, чёрт возьми, в губы! Гладил его по груди, почувствовав в какой-то момент под ладонью скрытую тканью футболки твёрдую горошинку соска... Помнил, как выступил пот, и как было жарко. Как в паху у него горело и ныло, когда он слышал слетавшие с губ, расходившиеся откуда-то из глубины от груди Даби по гортани вибрациями тихие стоны. Слышал сбитое шумное дыхание их обоих. Ощущал, как Даби чуть-чуть под ним извивался, выгибался, как ему нравилось, подставляя ему свою грудь и шею. Запрокидывал высоко голову и из под чёрной лохматой чёлки голубыми глазами за ним наблюдал. Кацуки слишком хорошо помнил, когда поднял на лицо Даби взгляд, какими тёмными стали его голубые глаза, а зрачки расширились так, точно он обдумывал, как съесть его таким образом, чтобы вышло проглотить его целиком, за один подход. Помнил, как зашлось внутри его грудной клетки бешено сердце, а мозг отчаянно отсылал в тело импульсы, чтобы оно кричало, молило его отойти назад, сигнализируя об опасности, в животе и в паху всё нервно сжималось, но его тянуло вперёд и вниз. Его тянуло к нему. Ему хотелось... Нет, — ему нужно было его коснуться. Его касаться. Чувствовать, ощущать своей кожей, губами, блуждающими по его телу ладонями, прямо под пальцами то тепло... Кацуки ненавидел себя за это. Он ненавидел себя за то, что ему это нравилось. Ненавидел за то, что ему хотелось ещё. Ему хотелось ещё. Хотелось больше и больше. Ему хотелось снова его увидеть, и снова к нему прижаться, его касаться. И он знал, что Даби разрешит ему это, что будет не против, а даже вполне себе "за". Он зайдёт с ним дальше. Он даст ему сколько угодно этих "ещё" и "больше", но Кацуки остерегался того, что Даби мог попросить за это взамен. Он мог сколько угодно о нём фантазировать, представлять в своей комнате, и даже думать о нём, когда... Один в душе, в комнате. Но делать это в реальности и с реальным Даби?! Это же абсолютное сумасшествие! Да ещё и после того... Да как он мог вообще сделать что-то подобное после того?! И кто из них двоих теперь более ебанутый?! Чёрт! Чёрт! Вот же дерьмо! Это же, сука, пиздец! Как же он ненавидел себя за это! Он даже не мог как-то нормально на это злиться! Потому что это не Даби с ним сделал, не Даби его склонял, — это был он сам. Он сделал всё это сам! И это было здесь самое худшее. Он делал то, что Даби от него ждал. Даби читал его, как раскрытую книгу, и ему было легко с ним и весело. Он смеялся с того, как Кацуки старался держать себя обособленно, изображал контроль, когда не контролировал ровным счётом ничего, — ни одного своего действия или движения. Кацуки просто жалок. Он должен это закончить. Сейчас же! Просто прекратить о нём думать, — это же не должно быть так сложно? Просто перестать ему отвечать. Да ведь он даже не отвечал ему?! Тогда просто перестать к нему выходить, и никогда, — ни при каких условиях, — больше к нему не приближаться! Он должен сказать Даби, чтоб он больше его не ждал. Он мог сказать ему, чтоб он ушёл... И Кацуки знал, что он бы ушёл. Он знал, и боялся этого до одурения. Кацуки прикрыл глаза, набирая носом в себя вечерний воздух, пытаясь спастись мыслями хоть о чём-то приятном, и на ум снова приходил... На хуй отъебись от меня, Даби! Я, блять, тебя ненавижу! Откуда ты, на хрен, взялся..?! — Ты говоришь... О Даби из Лиги Злодеев? — сбоку от него вдруг образовался из тени Тодороки. Кацуки больно прикусил себя за язык, стиснув челюсть. — Или где-то его увидел? Здесь... — Тодороки внимательно оглянулся, — вроде бы никого больше нет..? — Ага, как никого здесь больше не ждали, — отозвался, наконец, Кацуки, пытаясь понять, как и что именно из произнесённого вслух подслушал сейчас, пока к нему подходил, Тодороки. — Других мест для прогулок нету? Услышал ли он только имя? Но и имени уже было слишко много! Кацуки должен был быть осторожным, даже когда нервничал или о чём-то думал, сидя, блять, в темноте в пизде на гвозде! Чё там по личному пространству, а?! И всё же, так можно было запросто прогореть. — Я увидел тебя с окна, — глаза Тодороки убежали куда-то далеко, под чёрную без освещения высокую крышу здания, затем вновь возвратились обратно. — Подумал, может, что-то случилось. Ты сидишь здесь довольно долго. — Да, — согласился Кацуки, тяжело выдыхая куда-то в ноги. — Потому, что я уже заебался сидеть там, внутри. И видеть все ваши ухмыляющиеся рожи мне порядком поднадоело тоже. — Прости, — вдруг сказал Тодороки, и Кацуки перевёл на него глаза. — А? — Может, я сказал что-то не то, — продолжал Тодороки. — Ведь после разговора со мной, когда я сказал, что тебе идёт заниматься уборкой, ты резко ушёл и не возвращался. Поэтому... Я вроде как должен был извиниться. — И ты надумал себе, что меня, типа, задели твои слова? — поражался Кацуки. — Мне вроде как на хуй не всрались твои извинения. Да и с тобой это не имеет ничего общего. — Я тоже об этом думаю, — говорил куда-то в пустоту перед собой Тодороки. — О злодеях. Ведь мы могли бы сейчас с остальными участвовать в настоящих миссиях на стажировке. — Да, блять, сколько можно уже?! — закатил глаза Кацуки. — Не хочу ничего слышать об этих долбанных стажировках! — Да, правда, — мягко улыбнулся ему Тодороки. — Нет смысла жалеть и думать о том, к чему мы все равно не причастны. Я могу здесь присесть? — он кивнул на место сбоку него на уступе. — Ага, валяй, — согласился Кацуки, тот же час толкаясь, вставая на ноги. — Я всё равно уже ухожу. Кацуки обошёл его со стороны, чуть не задевая плечом, когда услышал позади: — Даби... И Кацуки буквально прирос к тому самому месту, на котором стоял, прекратив все движения тела, и даже дыхание. — Как ты к нему относишься? — спрашивал его Тодороки. Но так не дождавшись ответа, каких-то реакций, продолжил дальше: — Если честно, я почему-то его выделяю среди других злодеев. И не могу объяснить себе почему. Для меня он какой-то... Особенный. Кацуки сцепил до скрежета зубы. Его пальцы с чего-то поджались, он весь напрягся. — Когда он схватил тебя там, в лесу, он... Назвал моё имя. Шото. — Твоё имя скандировала каждая девочка, что видела тебя по трансляции либо же на самом Фестивале, — хмыкнув, объяснил ему Кацуки, хоть сам сомневался в своих словах, чувствовал, будто пытался ими от чего-то прикрыться или же убежать, как будто врал. — Чему уж тут удивляться, что о нём были в курсе злодеи? Меня тоже... Не хреновенько так запомнили. — Да... — многозначительно потянул Тодороки, и затем уже твёрже с ним согласился: — Да. Наверное, в этом нет ничего такого, — Кацуки, уже чуть развернувшись на него, наблюдал за почти не сменившимся выражением на его лице. — Но, с тех пор, как я увидел его смотрящие на меня глаза, я почувствовал с ним какую-то связь. Ощущение, будто мы очень давно с ним знакомы, но я не могу его вспомнить. Как думаешь, нормально ли это? Кацуки пытался бороться с подступающим к его горлу, тихо клокочущим где-то внутри неясным гневом. Ему почему-то дико не нравилось говорить с Тодороки о Даби. Ему не нравились эти словечки о связи, о их возможном знакомстве. Ему не нравилось, что Тодороки называл Даби особенным. Ему не нравилось, что кто-то тоже его выделял среди остальных. — Чё ты меня-то об этом спрашиваешь? — вместо ответа, переводил стрелки Кацуки. — Спросил бы у Дэку, у зазнайки очкастого, или у кого там захочешь. Соберёте свою коллегию, да обмозгуете. У тебя же полно друзей. — Я спрашиваю тебя, — нарочно выделил Тодороки, вглядываясь в его лицо. — Потому что... Ты был с ним там. Скорее всего, ты знаешь о нём больше меня. И ты говорил что-то о нём только что... Если бы ты мог рассказать мне, какой он? Может, я смог бы что-то о нём понять..? — Тебе чё, по приколу, блять, напоминать мне о всякой херне?! Не собираюсь я, на хуй, ничего ни о ком рассказывать! — чуть не рыча, перебил его Кацуки. — Отвали от меня со своими расспросами, и иди приставай с этой байдой к кому-то другому! Какой же ты долбоёб..! Я тебя, блять, ненавижу..! Резво толкнувшись с места, Кацуки оставил Тодороки на улице одного.

***

Агхх, почему Кацуки был так взбешён?! И какого хрена Двумордый его расспрашивал? Ещё и о Даби..! Когда Кацуки со всех сил пытался о нём не думать! Из всех злодеев, — именно он. Особенный. Он для него особенный, да?! Разве вы оба такие особенные, то какого же чёрта ты не похитил тогда его?! Зачем вам понадобился какой-то там Кацуки?! Ведь он даже не сын Старателя, и не приемник самого Всемогущего, на худой конец, у него даже не какая-нибудь загадочная причуда! Что в нём такого, в сравнении со всеми особенными..?! Потому что он, блять, по ходу ни в чём ни хуя не особенный! Он умел только особенно в чём-нибудь облажаться. Он не преуспел ни в чём и нигде. Он не получил временную лицензию, он не участвовал в стажировках, и даже был отстранён от занятий, целыми днями только и делая, что убираясь на этажах! И тут у Тодороки нарисовалась какая-то связь. Как будто они с ним очень давно знакомы. Конечно, — ведь как вообще хоть что-нибудь в этом мире под солнцем могло быть не связано с долбанной семьёй Тодороки?! Может, ещё и Даби окажется каким-нибудь там Тодороки?! Вообще будет тогда ахуеть! Пошли вы все в зад! Задолбали его все эти их семейные драмы людям на обозрение! Он слышать об этом не хочет, и уж тем более в чём-нибудь им помогать, содействовать, или как-либо ещё в это дерьмо погружаться! У него своего хватало, с лихвой. И ничего, — он же как-то жил? Хоть после этого разговора с Двумордым, попросту не находил себе места. Даже смыв с себя в душе остатки пыли и грязи, скопившейся на его волосах, коже за день, Кацуки так и не мог успокоиться. Но ему нужно было сейчас успокоиться, занести исписанную формальности ради в его извинениях тетрадь Аизаве, иначе о том, чтобы завтра с утра оказаться, наконец, вновь на занятиях, можно было забыть. Он долго вдохнул, выдохнул, и постучался в дверь. — Ага, ты, Бакуго? — отозвался из комнаты Аизава. — Заходи. И Кацуки взялся за ручку, отворил дверь в маленькую, освещенную только одной лишь неяркой изогнутой на столе лампой комнату, немного проходя вглубь. Аизава сидел с собранными в хвост волосами над разбросанными в хаотичном порядке на узком столе бумагами. И всё же, как он узнал, что с минуту назад за дверью это был именно он? Кацуки подошёл к столу, останавливаясь чуть сбоку от Аизавы. Мягко подкинул ему свою тетрадь, и снова сунул обе руки в карманы штанов, со спины молчаливо за ним наблюдая. Аизава кинул быстрый взгляд на его тетрадь. Дописал ещё что-то в своих бумагах, перекладывая их сверху одной из стопок растущей у края стола. Затем, наконец, взял его тетрадь в руки, просматривая страницы. Листал ими туда–назад, во что-то вглядываясь, иногда кидая на его лицо взгляды. Хмыкнул, и совсем отложил его тетрадь на столе, снова подтягивая к себе с другой стопки бумаги. — Забирай это, — сказал Аизава, на него даже не глядя. — А? — только и смог озадачено выдать Кацуки, хлопая на него глазами, не понимая, как это воспринимать. — Совсем неискренне, — объяснил Аизава, и приказал: — Переделывай. — Чё, блять?! — подпрыгнули вверх светлые брови. — Да там две тонны страниц! Как это ещё неискренне?! — Смысл не в количестве, — оповестил его Аизава. — Я не чувствую твоего раскаяния. — Как ты должен чувствовать моё раскаяние с обычного текста? — поражался Кацуки. — Как по мне, то это просто оценка почерка, и он у меня явно лучше, чем у этого криволапого дауна Дэку! — Я не учительница младших классов, чтобы оценивать здесь ваш почерк, — выдал взамен Аизава. — Тогда что мне там вообще переделывать? — разводил руками возле его стола Кацуки. — Это же извинения. Сам же сказал, изложить их в свободной форме..?! — Я не вижу следов пролитых тобою слёз, — продолжал своё Аизава. — Да! Потому, что я не ревел! — подтвердил Кацуки очевидное. — Вот именно, — согласился с ним Аизава. — Поэтому не годится. Иди, переделывай. Я это не принимаю, — он долго искал что-то на столе. Потом подвинул пальцем его тетрадь и высунул из под неё, видимо, то, что искал, прибавляя: — И от того, что ты будешь дальше стоять у меня над душой, моё решение не изменится. Кацуки взял обратно в руки свою тетрадь, но, на всякий случай, решил уточнить: — И, типа, из-за этой херни я не смогу завтра пойти на занятия? — А сам как думаешь? — поймал его взгляд Аизава, заглядывая ненадолго ему в лицо. — Ты всё ещё отстранён. Но, если уже совсем со скуки маешься, могу предложить тебе устроить уборку в тренировочном зале. Слышал, ты неплохо с этим всем управляешься. Кацуки злобно сузил глаза, едва не комкая в пальцах тетрадь, но так ничего больше и не сказал, — широко распахнув дверь, вылетел с комнаты, уже позже позади слыша громкий её хлопок, ведь он немного не рассчитал силу, и тем самым выдал Аизаве своё очевидное недовольство. А ведь он хотел просто спокойно уйти. Хотел уйти после того, как Аизава принял бы его несчастную писанину и отпустил на занятия. А теперь что? Что он должен был там написать? Что такого там понаписывал ему Дэку? Ведь у него же Аизава принял всё сразу. И нет, он не собирался подсматривать, — будто не в состоянии сам придумать! Он просто хотел понять, что ему написать такого, чтоб от него отстали и выпустили, наконец, на свободу. Ведь Аизава вполне мог действительно посадить его ещё на день или два, и лишь потому, что ему не подходили его извинения! Неискренне. Я не чувствую твоего раскаяния. Что это ещё за чертовщина?! Это же просто формальность, — зачем на него так с этим давить и настаивать, чтобы он что-либо переделывал?! Кому оно, на хрен, нужно?! А с другой стороны... За него же и так вступился тогда Всемогущий, — очевидно, что для Аизавы это было недостаточно убедительно, и он хотел спроситься именно с Кацуки, а не с кого-то ещё. Потому что виноват был во всём именно Кацуки. И да-да, — это как раз и выглядело, как дружба, в понимании Аизавы. Поддержка, доверие, — вот это всё, да. С него станут смеяться ещё больше и чаще, если он задержится здесь, в общежитии, хоть даже на лишний час после того, как его уже официально должны были бы выпустить. Ему будет вдвойне, втройне, стыдно, если кто-то узнает причину, по которой его так и не отпустил Аизава, и он будет уже просто тотальный лузер. Он слышал, Дэку, кажется, уже даже куда-то устроился на стажировку, и, наверняка же, в какой-нибудь навороченный офис по своим супер знакомствам через Всемогущего и Гран Торино, а он тут... Даже не мог сочинить какую-то сказку для Аизавы, чтобы хоть получить допуск к занятиям и ходить на дополнительные! На хуй всё это. Этого ни в коем случае нельзя было допустить! Ему непозволительно становиться ещё более жалким, ещё больше отставать от остальных! Он должен придумать способ сократить этот разрыв и вырваться далеко вперёд. Потому что он, — тот, кто станет героем номер "один"! Он, — тот, кто станет лучшим героем! Он станет..?! Он станет ли..? Как же он станет..? Если посмотреть сейчас на него, то он..? Он, — дерьмо. Он, — неудачник и лузер. Ведь ему было неприятно, что здесь оказались те, кто мог в чём-то его обойти, быть лучше него, и он никак не хотел этого принимать. Его злили чужие успехи. Он завидовал, он не мог этого проглотить. Не мог понять, почему, несмотря на все усилия, он никуда не двигался? Он не то, что не двигался, — он отодвигался. Не становился лучше. Он становился хуже. Не было ничего, что получалось бы у него хорошо. И он постоянно всё портил. Он постоянно обламывался во всём. Ему было больно видеть, как там, у других получалось. Притом получалось не просто в чём-то, а именно в том, что было для него самым важным, чего он так долго хотел, к чему так долго шёл. И он понимал, что они все старались, приложили для этого много усилий, но... Он ведь тоже старался? Почему тогда не получалось всё только у него? Они все справлялись там без него, — отлично справлялись. Что с ним, что без него, — работа кипит. Потому что он был не нужен. Ничего не менялось от его присутствия или отсутствия. Ничего изменится и не могло, ведь... Ха-ха. Его всё также не принимали, — как с первого дня. Отталкивали, выпихивали, как что-нибудь инородное. Как раньше все выпихивали со всех сторон Дэку. Так, что... Выходит, они теперь поменялись местами? И Кацуки получал то, что заслуживал? Он получал то, что заслуживал. Он, — слабый. Он, — трус. Она всегда это говорила. И он постоянно ныл и выдумывал себе оправдания. Не мог даже разговаривать как-нибудь адекватно с людьми. Особенно с теми, кто хоть в чём-нибудь его превосходит или даже потенциально может его превзойти. Они все направлялись с ним в одну сторону, но он злился и злился, потому что... Хотел быть единственным. Хотел стать особенным. Хотел выбиться, и отличаться. Ну, так-то он отличался, — вот только в другую сторону. Он смотрел за всем миром, но оставался вдали от него. Будто за прозрачной, но толстой и прочной стеной. Он видел всё, но никто не видел его. Как он смог уже так накосячить, чтоб от него отвернулось буквально всё? Существовал ли обратный этому механизм? Он всё ещё мог направить его рукоятку вспять..? Если сейчас шли его лучшие годы, то он не хотел тогда ничего знать про худшие. Он ничего не хотел знать про худшие с такими лучшими. Он ощущал опасность, он струсил. Он не смог со всем разобраться. Опять. Ему было страшно. Ему не могло быть, ему не должно быть страшно! А он испугался, и убежал! Он искал утешения у злодея... Остался у него дома после всего. Он, чёрт возьми, сам его обнимал! Он его целовал... В тот же день, когда этот ублюдок сжигал людей! И что дальше..? Может, он так часто думал о Даби лишь потому, что не выносил собственных мыслей о себе самом? Ведь так было легче. Прикрыться, думать о ком-то другом, кто тебе нравится, вызывает эмоции, чем снова и снова сталкиваться с реальностью, бесконечно копаться в своих мозгах и искать ответы, пытаясь разгрести то дерьмо, что лежало сверху, но лишь погружаясь в него глубже и глубже, утопая в нём и захлёбываясь, не имея сил больше из него выбраться. Он пытался себя обмануть. Пытался даже блокировать свои же мысли о произошедшем, потому, что да, — об этом неприятно думать. Об этом неприятно знать. Поэтому он и хотел убежать, — прикидываться, что всё осталось, как прежде, хоть ничего давно уже не было так, как прежде. И что вообще значило это "прежде"? Звучит так, будто раньше было всё совсем хорошо..? Он пытался что-нибудь постоянно делать, как-то наполнить кучей разных полезных дел, занятий внутри пустоту и заткнуть в своём сердце дыру, чтобы..? Когда он недостаточно много делал, его обуяла дрожь, и он испытывал к себе отвращение. Она говорила ему, что вся проблема была в том, что он ничего не делал. Поэтому он делал. Он делал много, и он делал всё, — от уборки, готовки, учёбы, до скалолазания и игры на инструментах, — это могло быть вообще, что угодно. Самое смешное здесь было то, что проблема так и не уходила и даже не уменьшалась, а лишь прогрессировала, усугублялась, и он даже чувствовал себя виноватым за то, что так было, и ничего не менялось, хоть от начала был в курсе, что это ничем ему не поможет и ничего это не решит. Ты просто не занимаешься ничем всерьёз. Загораешься, а потом бросаешь всё на пол пути, и не доводишь ничего до конца. Мам, а что значит "до конца"? До конца чего? Я не понимаю. Я не пойму, за что ты так меня ненавидишь..?! Почему не можешь просто меня..? И безо всяких заслуг? Почему для этого я обязательно должен пройти сто кругов Ада? К чёрту! Какой же он, сука, жалкий! Об этом даже тошнило думать! Кацуки уставал от собственных же перепадов энергии и настроения. То он был взбешённым, активным, то ему хотелось закрыться где-нибудь ото всех, часами молчать, глядя в потолок, и не хотелось никого видеть. Его преследовало ощущение, что в его шестнадцать, когда всё вроде бы только начиналось, у него всё заканчивалось, всё подходило к какой-то невидимой точке, неумолимо туда приближалось, сбегалось, сосредотачивалось в конце пути... Может, он уже давно был за гранью? Как давно он за гранью..? у меня на днях есть кое-какие дела в Осаке. составишь мне компанию? Кацуки зарычал, и швырнул телефон на кровать, возвращаясь обратно взглядом к такой же пустой тетради. Он так и не понимал, что ему написать. Он не написал ещё ни одного слова, а уже три часа ночи, и это пиздец! Он был настолько уставшим, настолько он ненавидел себя, что даже не мог заплакать. И тут дело не в том, стыдно ли ему это делать или же нет, — он просто банально не мог. У него даже этого не получалось. Так что, да, — не видать Аизаве пролитых над его текстом слёз. И что Кацуки делать, если он снова это не примет? Решит вот так его проучить? Что ему тогда, — уходить с геройского..? Его руки были все выпачканы в чернила притом, что тетрадь оставалась пустой. Он сжимал, разжимал, нелепо крутил в руке ручку, пытаясь понять, что ему написать. О чём именно ему попросить прощения, и перед кем? Тяжёлое на самом деле задание, Аизава. Не надо больше заставлять его думать. Пожалуйста. Достаточно, с него достаточно. Написать вновь тоже самое? Переписать другими словами? Но ведь в прошлый раз он чётко и ясно всё расписал, — что сделал, когда, в чём именно был виноват, — стараясь даже намёков не дать на то, что узнал о Дэку и Всемогущем. И о реальной причине. Неужели Аизава сам обо всём догадался? Сколько он знал или что он предположил? Или он ничего толком не знал, но просто пытался выдавить с него самолично признание? Кацуки не имел права выдавать ему чужой секрет, и не собирался. Но и даже без того их секрета... Ему нечего ему говорить. Он не хотел говорить о том, что реально его тревожило. Потому, что это всё на хрен никому не сдалось. Он думал о Всемогущем, и писал внизу: Извините. Думал о том, как его схватили, как сидел связанным по рукам и ногам на том стуле, и как был на цепи. Как был без цепи. Как передвигал ноги вслед за злодеем, и уходил за ним в темноту. Извините. Думал о том, как был неспособен ему противостоять. Потому, что слаб. Потому, что был бесполезен. Потому, что отчаянно не хотел, чтоб его спасали, чтоб в итоге его спасли. Извините. Чтоб в итоге... Всемогущий навсегда остался таким. Он ушёл в отставку. Рэгдолл потеряла причуду, работу и смысл жизни, а Топ-Джинс был покалечен и сейчас в больнице со сломанными костьми и перебитыми рёбрами на длительном восстановлении. Извините. Он думал о том, как какой-то пацан, что преследовал его с детства, шёл за ним по пятам и надоедал, запросто его обскакал, став приемником его единственного кумира за не хер делать. И теперь сравнялся с ним, встал с ним в одну линию, когда даже не понимал ничего в собственной же причуде и спрашивал его советов, и обгонял, задвигал его дальше, и заслонял его. Обзавёлся кучей друзей и полезных в сфере знакомств, и они одногодки, с одного детского сада, с одной школы, с одного города. Оттуда, где Кацуки был всегда самым лучшим. Ведь он должен быть лучшим, — а иначе всё не имело смысла. А он не способен был даже ему показать, что хотя бы всё ещё оставался "в игре". Извини. Извини. Ещё больше его бесило, что Всемогущий заметил Дэку как раз тогда, когда Кацуки впервые так по крупному облажался, — как будто он, блять, их свёл! Когда не смог самостоятельно справиться с Грязевым злодеем, и тот почти забрал себе его тело, а Дэку всё, как всегда, видел, — был там, и был тем, кто пытался ему помочь. А Кацуки, к чертям, не нужна была его помощь! Ему не нужна была его чёртова помощь ни тогда, ни когда он был пойман Лигой! Ему вообще ничья помощь была не нужна! Потому, что, если она нужна, если он был таким, кто нуждался в помощи, то он попросту не герой. Он никогда не вёл себя, как герой. Он просто... Прости. Из-за того, что он не вёл себя, как герой, его и схватили. Из-за того, что он не вёл себя, как герой, всё это и произошло. И он не мог ничего исправить. Не мог ничего изменить и не мог помочь. Не мог повернуть время вспять. Не мог перестать совершать всё новых и новых ошибок. Он не смог ему сопротивляться. Потому, что он не хотел. Потому, что с ним хорошо, и потому, что это было единственным местом, где было хорошо. И Кацуки мог презирать, ненавидеть себя за это, — но извинений писать не станет. Потому, что должно же быть что-то, что только для него..? Даби мог быть... лишь для него? Кацуки не хотел делить его с Тодороки. Он не хотел делить Даби ни с кем, — ни в разговорах, ни даже в мыслях. Потому, что хотел, чтоб он был его. Пусть, неправильным, пусть, злодеем, пусть, сумасшедшим, — но пусть, он будет только его. Таким, каким уже есть, — Кацуки было достаточно даже этого. Ха-ха, — видимо, он совсем отчаялся раз уж его потянуло на что-то такое? Что он вообще допускал в своей голове эти мысли? Это ведь даже уже не смешно, — шутка выбилась из под контроля. Это совсем не смешно, — потому, что Кацуки чётко осознавал, что лез сейчас в какую-то дикую хрень. И он даже чувствовал и отслеживал, каким именно образом в неё влезает, и просто позволял этому происходить. Просто соглашался на это, зажигал в руках спичку, и шёл дальше в беспросветную тьму. Даже, когда его спичка сгорела, впереди загоралась другая, и он шёл за ней, вслед за всеми этими огоньками. Он, как рыба, — плыл на фонарик удильщика, прямиком в его страшный рот, — и его вообще это не напрягало, потому, что красиво и ярко светилось. Но в моменте он и впрямь не ощущал какой-то опасности. Когда сам его не пугался заранее, — с Даби было очень спокойно, тепло, хорошо. Разве злодеи не должны вызывать панику или отвращение? составишь компанию? То, что вызывал внутри него Даби, это... Не отвращение. И не паника. И не ненависть. Это... Что-то другое. И Кацуки пока не понимал что. Он перекинул голову на другую сторону, уложив её на свое плечо, заглядывая на молчаливо лежавший на кровати экраном вниз телефон.

***

Утро. Кацуки уснул на столе, и его шея адски болела от неудобного положения, даже пару раз хрустнула, заставив его неприятно поморщиться. Когда он в последний раз смотрел в телефон, было уже где-то под четыре утра, — и после этого он только начал что-то писать. Выходит, он поспал сколько? Чуть меньше, чем полтора часа? Кацуки уже предвещал впереди свой долгий и продуктивный день. Но это только в том случае, если Аизава его отпустит. Кацуки долго потянулся, тем самым прохрустывая все конечности, и, в чём было, в чём и уснул, так не умываясь, пошёл к нему. По ощущениям в теле он испытывал сейчас истинное раскаяние. А ещё дикое желание завалиться где-нибудь спать, и пролежать там не меньше суток без перерыва на туалет и еду. Его глаза слезились и немного пекли под утренним светом, но он понимал, что чесать их, — идея так себе. Ему казалось, его мозг вообще больше не работал, и, в какой-то степени, это было блаженством. Он только надеялся, что Аизава не станет опять давить, и ему уже даже похрен, что он там скажет. Поэтому, когда он вошёл к нему и молча отдал свою тетрадь, он даже толком на него не смотрел. Слышал, как Аизава наспех пролистал пару страниц, — хоть Кацуки не исписал с них и половины листа, — пару раз глянул на него, на его руки, и сказал: — Пойдёт. — А? — с вялым недовольством смерил его взглядом Кацуки. — Но ты даже не прочёл. На хрена я писал? — Можешь идти, — сказал Аизава, разворачиваясь обратно на стуле к своему всё также закиданному бумагами столу. — Я могу идти... На занятия? — осторожно уточнил Кацуки. Аизава быстро на него глянул, и повторил: — Можешь идти. И здесь Кацуки собирался уже хищно заулыбаться, но у него не было ни малейших сил радоваться: он тихо хмыкнул, обрушив вниз голову, и ушёл в комнату собираться.

***

После занятий Кацуки ощущал себя уже чуть более живым и дееспособным. Он даже не совсем плохо потренировался, пересдал все пропущенные им тесты, и, наконец, принял долгий и тёплый душ. Тогда-то его и разморило. — Бакуго! — кто-то позвал его, но ему было лень даже оторвать от изголовья дивана голову, и он почти на нём засыпал. — Здесь всё ещё пыльно! — Где это, блять, ещё пыльно?! — всё-таки подорвался на фразу Кацуки. — Я вам щас покажу, где, сука, пыльно! Это в жопе у вас пыльно..! — Пфф, ха-ха-ха! — прыснул со смеху Каминари, сгибаясь поясом, указывая на него пальцем. — Ля, ты был прав, что он поведётся, Сэро?! О, боже, как же это смешно! Кацуки смерил колючим опасным взглядом стоявших поодаль от него, где начинался в центре холла ковёр, Каминари, Сэро, и неловко чесавшего щеку, ускользнувшего в сторону взглядом Киришиму. Потом шумно недовольно вздохнул, и вновь откинулся головой на изголовье дивана. — Бакуго, — кто-то звал его. — Бакуго..? Где-то внизу его что-то коснулось, холодное. Он чуть поморщился, приоткрывая глаза, — и краем губ улыбнулся. Он ему чудился, да? — Баку..? Или снился. Совсем бирюзовый, в темноте, на границе сна немного размытый миндалевидный глаз. Как же он по нему скучал. По его глазам, что внимательно на него смотрели. Он уцепился где-то в районе боков за его футболку, утягивая за тканью вниз. Он вдохнул с волос его запах, — от него пахло огнём и пеплом, костром, и немного детским шампунем. Да, это вполне в его духе. Кацуки чуть скользнул ниже по волосам, и долго ткнул его в щеку губами, — куда-то в мягкую, нежную кожу, где скулы. Он непривычно прохладный, но Кацуки вяло ласкался об его кожу своей, стараясь немного больше прижаться. — Пожалуйста... — попросил он. Он крепко схватил его внизу за запястье, с силой сжимая. — Иди сюда, иди ко мне... Куда ты хочешь, чтоб я пошёл? Я пойду за тобой. Я составлю тебе компанию. И я совсем плохо сплю здесь, один, без тебя. Знаешь, я тоже хочу видеть тебя по утрам. Я хочу... Даби. Я хочу рядом. И Кацуки ощутил на своих губах поцелуй. Долгий и мягкий, немного холодный, но постепенно он становился теплей и теплей. А потом совсем прекратился, и он больше не чувствовал ничего, и никого. Было тихо. Стало так тихо, что он проснулся. И сразу же понял, что ему всё приснилось. Он уже спятил, что ему снилось, что Даби пришёл к нему в общежитие, и что они целовались там, прямиком на диване в холле. Конечно, он спятил. Или, может, слишком устал. Или слишком скучал. Даби. Ох, Даби. Он ведь даже запретил себе говорить в уме его имя. Ему нельзя было говорить его имя, чтобы никто случайно его не услышал, чтобы не повторять. Чтобы даже на покрывале у себя в комнате, не раздевшись, не вспоминать, пока рука сжималась и плавно двигала под резинкой штанов, а с приоткрытых губ тихо–тихо слетали сбитые стоны.

***

Наступило утро субботы. Кацуки приходилось терпеть присутствие нескольких Тодороки все два часа утренней тренировки. — Шооото! — скрестив на груди руки, в своём фирменном геройском костюме выкрикивал со скамьи Старатель. — Я показывал тебе тот приём! Приложи все усилия, чтобы его как следует отработать! Тодороки–младший смерил его снизу с зала долгим, не очень любезным взглядом, и молча продолжил делать, как делал со своей причудой, и в который раз за сегодня Кацуки закатил глаза. Потому, что его откровенно это подбешивало, его раздражало, как Двумордому всё разжёвывали и давали, вкладывали прямиком в руки, а он попросту не хотел этого брать. Сколько можно выделываться?! Какой бы там ни был Старатель в качестве его отца, как у героя у него явно было чему поучиться, и глупо этим раскидываться и пренебрегать. Кацуки бы и сам у него поучился, — если бы только выдержал находиться с ним в одном помещении долгое время и не разругаться, и если бы он его пригласил, — но Старатель отдавал всё сыну, и никому ничего больше не показывал и не объяснял. У Кацуки не было у кого спросить, как лучше пользоваться своей причудой, не было с кем даже посоветоваться, — и он выкручивался, придумывал, создавал всё сам! У Дэку был собственный Всемогущий под боком, у Двумордого был Старатель, Аизава, — и тот кого-то там обучал вне их класса, — а у него рядом никого! Никого с похожей причудой, у кого можно было бы поучиться, или что-нибудь перенять, на кого ровняться. Он ведь совсем не против у кого-то чему-то учиться, — но ему просто не у кого! Ему, что, блин, — Даби просить ему что-то показать? Даже у Шигараки были нихуя себе няньки, типа, Все–за–Одного и того Тумана! — Шото, ты должен научиться лучше контролировать свою огненную сторону! — кричал с трибуны Старатель, только Тодороки промахнулся огнём мимо мишени. — Это никуда не годится! Используй меньший замах, больше концентрируй пламя! Да, блять, да! Послушай его, хоть раз, придурок! Могли они так взять, — и махнуться на время с ним родаками? Чтоб Двумордый выдержал хоть денёк возле Мицуки, а взамен Кацуки поучился бы у его отца? Потому, что один хрен, — хуёво, скорее всего, и там и там. Но со Старателем можно было хотя бы продвинуться дальше, и стать под его руководством охрененным героем, — с Мицуки он мог только охрененно надраить полы и каким-нибудь низкосортным пиздюкам нафаршировать взрывами задницы! Кацуки бы не терял вот так, зря, время, отказываясь от его помощи, пытаясь что-то там ему или себе доказать, а потратил бы это время на то, чтобы стать лучше, чтобы его превзойти, чтобы превзойти даже Всемогущего в его лучшие годы! Поэтому Тодороки его раздражал. Потому, что, даже имея под боком все эти козыри, имея, сука, блять, целых две обалденных причуды, он вёл себя так, будто ему все должны. Он вёл себя так, будто Кацуки лично был ему что-то должен, и это невероятно его бесило! С одной стороны, — Дэку, получивший свою причуду от Всемогущего, и с другой, — Тодороки со своими двумя и сильнейшей поддержкой, известностью, и этим дурацким пафосом, — и они оба его ужасно бесили! Они вели себя, будто он и в подмётки им не годился! Бедный, несчастный Кацуки. Опять ищешь себе оправдания, почему у тебя что-то не получилось? Может, хватит уже? Жалеть себя. Разве ты сейчас недостаточно жалок..? Кацуки опустил от Тодороки взгляд в пол. И затем перевёл его на вошедшего в зал Косатку. Судя по выражениям лиц всех присутствующих, — коих было почему-то существенно меньше, чем заваливших с ними экзамен, — на прошлом занятии его не было. А значит... Ну, то и значит, — как он слышал о нём с экзамена, им сейчас будет весело. — Это ты здесь, креветка?! — обратился, похоже, к нему остановившийся перед ним Косатка, угрожающие его изучая. — Я, — Кацуки Бакуго, — поправил Кацуки. — Ты, — креветка. Ты, — грязный глубоководный моллюск! — настоял Косатка. — Креветки разве не ракообразные? — нарочно уточнял Кацуки, выдерживая его открыто враждебный взгляд, и отвечая тем же ему исподлобья. — И они живут только в чистой воде. — Заткнулся, мелочь! — перебил Косатка. — Ты, кто не умеет вести себя в общественных рамках, не может уследить за собственным языком, ещё смеешь перечить, когда пропустил занятие?! — он почти на него рычал. — И ты рассчитываешь с этим на пересдачу?! Можешь о ней забыть! Ты должен быть благодарен, что тебя всё ещё допускают к занятиями, но ещё хоть один такой пропуск или же непотребный проступок, и ты вылетишь отсюда к чертям! — схватив его под шею за геройскую форму, он с лёгкостью его отшвырнул. — А вы, что уставились? — Косатка обернулся через плечо на застывших недалеко от них Тодороки и того Лысика с школы Шикецу: как его там? Йоараши? — Вас это тоже касается! — Но, сэр, что нас касается? — с улыбкой спросил его Йоараши. — Мы ничего не пропускали! — Меня это не волнует! — парировал Косатка. — Дык, как же не волнует? — всё также с широкой улыбкой, и не моргая, говорил ему Йоараши. — Вы же только что..? — Я сказал: меня это не волнует! — громче прорычал Косатка. — Вы провалились, и вы мне не нравитесь, так что вали к чертям! — он ухватил Йоараши под горло за выступающий плотный большой воротник, и швырнул. — А ты, — всё также держа в воздухе разжатую хватку огромных когтей, он повернулся уже к Тодороки. — Если ты думаешь, что из-за твоего отца здесь я не осмелюсь тебя ударить, то ты, юноша, глубоко ошибаешься! — Но я... ни слова вам не говорил? — попытался прояснить Тодороки. — Мне не нравится, как ты на меня смотришь, так что к чертям! — Косатка легко подцепил за форму его под грудки, и отбросил в сторону. Отряхнув от пыли форму, Кацуки наблюдал за происходящим, когда над ним вновь навис с уже более спокойным, но и более мрачным видом Косатка. — И ты, креветка, — будто нарочно он понизил свой голос так, чтобы его удалось расслышать чётко лишь Кацуки. — Слушай сюда. — Что ещё? — уставился на него Кацуки. — Ты же уже ко мне обращался? Забыл, что ли? Склероз? — Нет, это ты забыл, — опрокинул Косатка. — Своё место, сопляк! Ты мне... Не нравишься больше всех. — Ха?! — брови Кацуки подскочили. — И с чего это мне столько почестей? Он совершенно не был удивлён чему-то подобному. Хоть, честно... Немного обидно услышать такие слова от одного из крутейших героев с десятки. Такой точно не взял бы его к себе в офис. Наверное, кроме Топ-Джинса, его вообще бы никто из Топа больше к себе не взял. — До меня дошли слухи, что... — чуть нагнувшись к нему, наблюдая глазами за остальными, продолжил Косатка. — ...ты устроил переполох в общежитии после отбоя, и избил своего одноклассника. Это так? — Ну, — незаметно выдохнув, чуть отвёл глаза Кацуки. — Типа, так. И чё? — Не "чёкай" мне тут! Забыл, мелочь, с кем ты разговариваешь?! — вёл дальше Косатка. — И ты считаешь это нормальным? — Разве героям из Топа больше нечем заняться, как за нами следить? — оборвал Кацуки. — Я считаю, что это наше личное с Дэку дело. — А я считаю, — с нажимом выделил Косатка, — что тот, кто готовится стать героем, не имеет права срывать свою злость на близких и тех, кто с ним заодно, и его поддерживает! — он сделал паузу, рассматривая его своими большими глазами. Кацуки только смотрел на него в ответ. — Тодороки и Йоараши не прошли начальный тест по глупой оплошности из-за недопонимания, всплеска эмоций, а не из-за их личных качеств, но ты..! У тебя проблема гораздо больше и фундаментальнее: ты вообще не ведёшь себя, как герой, — Кацуки поджал губы. — В корне. Вот поэтому ты мне не нравишься. У тебя из всех стать героем шансов меньше всего. Ты занимаешься какой-то чушью, и только тратишь время комиссии и своих преподавателей, почем зря, — губы Кацуки неуловимо дрожали, пальцы в перчатках чуть поджимались. — Лично я, — против того, чтобы ты получал лицензию, и я постараюсь сделать так, чтобы ты её не получил, — Кацуки резко глянул на него, уже чуть не шипя. — Надеюсь, ты сделаешь определенные выводы со всех этих ситуаций. Сказав это, Косатка оставил его, направившись вновь к остальным, где уже громко сказал: — Сегодняшняя тренировка будет нацелена на то, чтобы вас проучить, а для этого я задам вам всем, бесполезным мелким ублюдкам, жару! С этим закончилась затянувшаяся разминка, и началась настоящая тренировка.

***

— До спасательных операций вы пока не допущены, — объяснял Косатка. — Группа профессиональных каскадёров из Америки, что играли на экзамене роли пострадавших, не соглашается нам помочь, пока мы не будем уверены в вашей компетентности, — он не только глянул, но и повернул голову на Кацуки, и все зачем-то последовали его примеру. Затем снова вернулся своей страшной мордой ко всем. — Для этого после тренировок всегда будут проходить лекции, и кто пропускает лекции, и думает ходить только на тренировки, не только утратит возможность повторной пересдачи, но и будет исключён с курса! Это всем ясно?! — Да, сэр! — резво салютировав рукой, выкрикнул Йоараши. — Ваша задача сегодня проста, — продолжил дальше Косатка. — Вам нужно попасть в кольцо позади меня и сбить надувной мячик. Кто готов, начинайте! — взамен все молчали, кое где между собой перешёптывались или раздумывали, переглядываясь. — Ну, что, кто первый? И о чём вы там ещё думаете?! Берите, и делайте! Злодеи на улицах вас ждать не будут! На этой фразе Кацуки весело хмыкнул. Ведь злодеи на улицах действительно могли его подождать. — Не понял: ты что это там, надо мной насмехаешься?! — не пропустил его усмешку Косатка. — Или я сказал что-то смешное?! Раз такой наглый, что можешь смеяться на тренировке, то иди, и покажи, чего стоишь на деле! Я постараюсь сделать так, чтобы ты её не получил. И Кацуки принялся за дело всерьёз. Он ринулся в бой, — подскочил к нему сбоку, и быстро навёл на него ручные гранаты. Резко подкинул их выше, сместив свой прицел с Косатки на шарик, и вдруг, — перед глазами всё белое с красными пятнами, вспышками. Его голова потеряла вес вместе с телом, и он рухнул на пол. Кацуки ничего не слышал. Не мог пошевелить телом, конечностями, и даже открыть глаз. Ему было больно думать. Потом понемногу, когда к нему стала возвращаться способность мыслить, он тут же почувствовал сильную тошноту. Он осознал своё положение в пространстве, ведь понял, что, если бы он был в наклоне или на животе, его бы однозначно вырвало, но он сдержался, — значит, он был на спине. Он не спешил открывать глаза, и старался просто дышать, хоть даже не слышал собственного дыхания, — было только его ощущение. Почему..? Почему всё вот так? Он ведь даже не успел выстрелить. И он, что, — опять проиграл..? Я — худший. Я — полный провал. С этим уже ничего не поделаешь. А? Чьи это слова? Это его слова? О чём ты переживаешь? Чего ты боишься? Чего я..? Что бы ни было между нами, закончится. Нет, я... Я буду рядом. Хочу, чтобы ты был рядом. Тебя устроит такой ответ? Кацуки начал морщиться, и отдалённо услышал звуки. Он начал слышать своё дыхание. Пятна перед глазами становились чёрными, бурыми, редкими, и уходили совсем. составишь компанию? — ...Но вы даже с этим справиться не в состоянии?! — резко ворвалось где-то неподалёку в уши. — Ни по одиночке, ни даже всем скопом?! Кацуки оторвал от земли голову и вытолкнул себя вперёд. С болезненным стоном-выдохом он присел, прокашливаясь. — Бакуго? Ты живой? — откуда-то появился над ним Тодороки, протягивая ему руку. — Это приём из его причуды: ультразвук. Но он, кажется, выпустил слишком много, а ты был с ним близко... — он долго внимательно посмотрел в расфокусированные зрачки Кацуки. — Можем пойти в медпункт? — Отвали от меня, говнюк! — наконец, обнаружив перед собой руку, сбил от себя её Кацуки. — За собой бы лучше следил! Я, — в полном порядке! — А? Очнулся? — обнаружил их возню стоявший в нескольких метрах от них Косатка. — Хорош там валяться: почти конец тренировки! Так ты никогда ничего не сдашь. Кацуки злобно сузил глаза, обнажая в шипении зубы. Оперевшись об одно колено, поднялся, и, пошатываясь, пошёл на него. — Бакуго? — звал его за спиной Тодороки, но он уже отключился. Он больше ничего не воспринимал. Откуда-то взялись силы, или он попросту перестал чувствовать боль, перестал чувствовать вес своего тела, — он бросился, выстреливая в броню из головных и спинных плавников Косатки. Яростно подрывал его прочную кожу, — раз, два. Раз–два–три. Он обогнул его выпад, сместился, и выстрелил снова. К ним больше никто не приближался, пока Кацуки безостановочно его атаковал. — Ты не выедешь за счёт одной только силы, сопляк! — пробиваясь сквозь шквал его взрывов, успевал говорить Косатка, и Кацуки ещё больше злился и ускорялся, чтоб не дать ему продышать. — Тем более, что у тебя её мало. Только парочка обезьяньих трюков. А я ведь даже не атакую тебя: я всего-то не пускаю тебя пройти дальше, и защищаюсь! Что ты можешь ещё, а?! Кроме матерных слов и всей этой беготни? Как герой ты... Полностью не подходишь. Плечи Кацуки словно уже вырывало, выкручивало внутри прям с мясом, но он продолжал, продолжал взрывать! — В тебе что-нибудь есть? — спрашивал, отбиваясь Косатка. — Или только злость? Ты вообще помнишь, о сути задания? — Да, я помню, — глухо прорычал Кацуки. — Если я уберу тебя, шарик сбить будет уже не проблема. Косатка восторженно хищно усмехнулся. С его кожи уже понемногу исходил пар.

***

— А неплохо ты замахнулся! Его убрать. Мне кажется, ты себя очень переоцениваешь! Он всё-таки входит в десятку Топа! — отряхнувшись, говорил Йоараши. Достал с большого кармана куртки бутылку воды, и стал крупными глотками её выпивать. — Но мне нравится твой настрой, несмотря на то, что ты облажался, — в тебе прямо пылает страсть! — Если б я не довёл его до обезвоживания, вы бы к нему так даже и не приблизились! — сунув руки в карманы формы, скривил губой Кацуки. — Я позволил вам победить. — Бакуго, я думаю, мы справились коллективно, — поправил его Тодороки. — Я не входил ни в какой коллектив..! — воспротивился его заявлению Кацуки. — И не надо пытаться приписывать себе мои заслуги! — Аа..?! — послышался откуда-то сверху, с трибун знакомо манерный, немного высокий голос. — Это тут собираются отставшие ученики из 1–А? — Кацуки даже не требовалась смотреть в ту сторону, чтобы понять, кто к ним обращался, и, устало закатив глаза, он вздохнул. — Чего это вы такие побитые? Не можете даже выдержать одну тренировку с про-героем? Ну, понятно теперь, почему никто из вас не прошёл, и не получил вот это, — Монома, согнувшись через перекладину, показывал им свою пластиковую карточку лицензии. Кацуки всё-таки глянул на него, и сразу же с отвращением сморщился. — Чё этот болотный червь здесь забыл? — Я здесь по очень важному делу, — как-то расслышал его слова с того расстояния Монома, — которое поручили лично мне, и которое не способен выполнить никто другой! Бээ, — он оттянул пальцем вниз свой глаз, и показал язык. Кацуки подарил ему воздушное "иди на хуй", и адресовал высоко поднятый над собой в его сторону средний палец. — Нет, Монома, ты нам пока не нужен, — оповестил Моному подошедший к нему кто-то с комиссии. — Извини, что зря только вытянули, — мужчина вежливо ему поклонился, неловко почёсывая затылок. — А, да ничего, — затушевался Монома. — Тогда в другой..? — Лу-зер, — по слогам пропел в его адрес Кацуки, усиливая впечатления от этого слова приставленной на манер рупора ко рту ладонью. Монома скривил лицом, и показал ему средний палец. Кацуки моментально ответил тем же, только уже с двух рук, — поочередно с небольшим интервалом левой, что была совсем высоко, и чуть ниже довершив правой. — Ребят, а это правдааа, — краем глаза наблюдая за Кацуки, Монома обратился ко всем находившимся внизу, в зале, — что Кацуки Бакуго совсем не нравятся девушки? — глаз Кацуки нервно дёрнулся. — Но тогда, ах! Ой! — Монома резко схватился двумя ладонями за свой рот. — Это же значит, что он... по парням? Ты только меня не трогай, окэй? А то, может, это заразно..?! И у Кацуки догорел фитиль терпения, — он зарычал, залетая за ним на трибуну, быстро нагоняя его по ступенькам вверх. — Сюда иди..! — Ого, нет..! — убегал от него по трибунам в сторону Монома, стараясь удерживать между ними как можно большее расстояние. — Похоже, ты на меня запал! Выбрал своей первой жертвой меня! Или уже не первой..? Кацуки, больно стукнувшись боком о перекладину, перепрыгнул её, оказываясь с Мономой в одном ряду, пытаясь загнать его в угол хлопающими с ладоней мелкими искрами взрывов. — Слушай, ты не в моём вкусе, — продолжал дальше Монома, отходя от него спиной с раскрытыми в притворно мирном жесте руками. — Я не хочу с тобой никаких отношений потому, что у тебя не все дома, а не потому, что ты парень! Мне такое счастье не надо! Я думаю, со мной любой согласиться, правда же?! Только Кацуки ближе к нему подобрался, Монома выпорхнул буквально перед его носом вниз, через перекладину, и пробежал по ступеням до пешей зоны прямо над тренировочным полем. — Кацуки Бакуго не создан для отношений: его никто в этом мире не выдержит! — крикнул, нарочно оглянувшись, чтобы увидеть его лицо, снизу Монома, и убегал всё дальше. — Живым ты отсюда не выберешься! — прорычал Кацуки, агрессивно перепрыгивая один за другим ряд и ступени, в его направлении. — Я очень сочувствую твоему парню, если он каким-то чудом у тебя всё-таки есть! — продолжал нарываться Монома. — Но я только одно хотел уточнить: ты же снизу, да? — он нарочно встретился с ним глазами, и ненадолго приостановился. — Ты же всегда снизу, — ритмично, несколько раз он показал в пол большими пальцами. И Кацуки, уже откровенно впадая в безумство, мрачно проговорил: — Ты, — труп! — Ого, у Бакуго ещё столько энергии? — восторженно наблюдал за их беготнёй с поля Йоараши. — После всей этой тренировки, честно, я еле живой, и не знаю, как мне дойти домой, а он носится, как угорелый за этим шутом. Да он просто монстр! — он широко улыбнулся. — Я поражён им до глубины души! — У, я тоже, — так же не сводя взгляда с догонялок Кацуки и Мономы, сказал Тодороки. — Тебе нравится это? — выкрикивал, взбираясь вновь вверх на ступени вдалеке от него Монома. — Тебе что, нравится брать у другого парня..?! Уух, и что вы с ним делаете, когда одни в комнате? Мне даже страшно подумать! — Страшной сейчас станет твоя морда, когда я до неё доберусь, и хорошенько её разукрашу! — рычал Кацуки, прорываясь, и таки заставая его в промежутке между рядов. — Ты на это ведёшься, — говорил, задрав высоко подбородок и одновременно осматриваясь в поисках места, куда убежать, Монома. — И ты так злишься, не можешь проигнорировать лишь потому, что всё это правда? Ведь ничего так не задевает, как правда! О, да, мне будет что рассказать своим..! И как же это я сразу не догадался, что ты из этих! — Прекратить беготню! Отставить разговоры! — крикнул в сторону, где они находились, откуда-то с краю поля Косатка. — Марш в душ, и на лекцию! Иначе ты, Бакуго Кацуки, будешь вообще отстранён! — Та чё сразу я?! — Разговоры ещё, или сразу же отчисление?!

***

— Эй-эй, Шачи, а ты не зря на него так давил? — подпирая рукой подбородок, и даже так, едва не роняя с вечного недосыпа голову вниз, Мера старался сосредоточить своё внимание на скрывавшихся в арке долгого коридора учениках. — И не слишком ли ты с ним строг? — А, подслушивал, — заметил Косатка. Он стоял рядом, возле его стола, сложив на груди руки, так же вглядываясь в ту самую точку. Ну, подслушивать, собирать данные, анализировать, — это, как никак, его работа. Из-за которой он сутками и не спит, и даже дома не появляется. Хотя дома никого и ничего нету, кроме кровати. Кроме кровати. — Ему и без того не сладко пришлось в Камино, — с тяжким вздохом продолжил Мэра. — Его на несколько дней похищали, и он был вынужден жить среди злодеев. И это уже не первое на него нападение. У него и так, похоже, проблемы со сверстниками и с самооценкой, а может, и с психикой. Зачем ты ему угрожаешь? — До таких, как он, по-другому ничего не доходит, — жёстко ответил ему Косатка. — Чересчур своевольный. Он понимает всё только через силу, поэтому я обращаюсь с ним его методами, — он продолжал смотреть вдаль коридора, даже когда там уже никого больше не было. — Его нужно прогнуть, показать над ним свою абсолютную власть, или каким-то иным способом заставить себя уважать и слушаться. Я хотел поставить на место ему мозги, чтобы он не отвлекался. Я направил его, — теперь, пускай думает. — Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, — смерил его сомнительным взглядом Мэра, и со страдальческим выражением всё-таки поднялся из-за стола, стукая по нему собранными стопкой бумагами. — Если он от такого расклеится, то тем более, — ему нечего делать в наших рядах. Или "да", или "нет", — он должен сделать выбор.

***

Переодевшись с душа, Кацуки перекладывал в сумку свою пропотевшую геройскую форму. Плотно утрамбовал её там и, закинув на плечо с чего-то жутко потяжелевшую, болезненно давящую на уже дававшие знать о себе сейчас растянувшиеся, а может, где-то и надорвавшиеся мышцы и на простреливавшие болью суставы, вышел с ней в коридор. — Бакуго? — пристал сбоку нагнавший его Тодороки. — Не обращай внимания: это Монома. — Я тя просил раздавать мне советы? Чё-то не помню, — глухо прорычал Кацуки, следуя по пути в лекционный зал. — Не суй нос не в свои дела. — Но... Тебя это, вроде, задело..? — предположил Тодороки. — И сейчас ты расстроен..? — А? Расстроен? — глухо повторил за ним Кацуки. Он был взбешён, и очень устал. — Это, должно быть, очень неприятно, — продолжал своё Тодороки. — Я не знаю, как бы воспринял, как бы отнёсся к тому, если бы кто-то шутил так надо мной. — А кто шутил? Чё, если не шутил? — зацепился с ухмылкой Кацуки. — Чё будешь с этим делать, а, Половинка?! Мерзко? Кацуки ощутил, что это был неплохой способ прекратить все допросы, советы, и, в целом, скорее избавиться от Тодороки поблизости. Потому что сейчас он хотел тишины. — Может, — уловив лёгкое оцепенение на лице Тодороки, довольный собой продолжал Кацуки, — я правда, в свободное от учёбы и тренировок время, сосу и дрочу парням: кто его знает? Трахаюсь с кем-то или кто-то трахает меня в зад? Тебе-то чё с этого? Хочешь побыть на моём месте? Тодороки сильно поджал губы, заметно напрягся. Это именно то, что нужно. Ему почему-то хотелось как-нибудь ему отомстить за тот разговор на улице. — Мне вообще по барабану, кто и что там обо мне говорит, — Кацуки вглядывался в то, как что-то нехорошее назревало внутри Тодороки. — Ты понятия не имеешь о том, что меня задевает. Брови Тодороки нахмурились. Он опустил глаза в пол, и, вроде как, собирался уже что-то ему сказать, когда: — Шото! — к ним, словно неумолимое бедствие, приближался Старатель. Подойдя, он смерил Кацуки недоверчивым долгим взглядом, языком тела намекая, чтобы Тодороки отошёл от него подальше для их разговора. — Шото, ты помнишь о моих словах?

***

— Я не помню, что хотел бы, чтобы ты сюда приходил, — Тодороки чуть отошёл, но всё ещё продолжал смотреть куда-то вниз, в пол, в направлении удалявшегося всё дальше по коридору Бакуго. — Надеюсь, в следующий раз ты будешь чем-нибудь очень занят. — Я стараюсь найти способ наведать тебя, когда ты нуждаешься в моей помощи, — объяснял Энджи, и снова долго вонзился взглядом туда же, в фигуру Бакуго, будто пытаясь заставить ускорить его своё движение, скорее скрыться с их глаз. — Когда у тебя экзамен? — Я не нуждаюсь в твоей помощи, — в последний раз проводив в повороте Бакуго, Тодороки перевёл взгляд по полу к Старателю. — Я просто тебя терплю, а ты этим пользуешься. — Шото, тебе пора повзрослеть, — сказал ему Энджи. — Если ты хочешь чего-то добиться, ты должен слушать и выполнять, что я тебе говорю. Я не с головы это всё беру: в моих советах заточены годы практики и обучение владением причудой. Если ты когда-нибудь хочешь стать героем, как я... — Последнее, чего я хотел бы: становиться таким, как ты, — глянул исподлобья на него Тодороки. — То, что я буду героем, с тобой вообще абсолютно не связано. — Как пожелаешь, — глянув на часы, вдруг согласился Энджи. — Тебе будет весьма трудно добиться каких-либо серьёзных успехов без моей помощи. Твоё владение правой стороной полно недостатков и брешей, ты промахиваешься, у тебя очень скудный запас приёмов. Но сейчас у меня больше нет времени тебе переубеждать, мне пора на работу, — он повернулся уже в сторону выхода, и прибавил: — Напиши мне, когда экзамен: я постараюсь прийти. — Не старайся, — выцедил Тодороки уже ему в спину, и, развернувшись в противоположную сторону, направился в лекционный зал.

***

Тодороки вошёл, сразу же замечая расположившегося слева, в центре пустого второго рядя Бакуго. Тот сидел, подперев подбородок кулаком с зажатой в нём ручкой, с сердитым видом вглядываясь куда-то перед собой в доску. Тодороки прошёл, аккуратно соскальзывая по нему взглядом, по ступеням на верх и занял место в той же секции, что и Бакуго, но на пару рядов его выше. Он вглядывался в его светлый с разлохмаченными колючими волосами затылок, красивую шею, что уходила под воротник формы. Надутые в недовольстве губы и хмурившиеся брови. Цепкий и резкий взгляд алых глаз. Тодороки даже забыл вынуть с портфеля тетрадь, засматриваясь, когда понемногу уже началась лекция. — Я сяду рядом, да? Ты не против? — кто-то сказал. — Эй! Тодороки?! — А? — наконец, среагировал Тодороки, переводя в сторону говорившего взгляд. — Ты что-то спросил? Ему улыбался прошедший в этот же ряд, остановившийся перед ним Йоараши. — Я спросил: ты не против? — повторил ему Йоараши, счастливо сверкая глазами. — Если я сяду здесь? — Нет, — сказал Тодороки, отворачиваясь обратно. — Мне всё равно. Но не шуми. Тодороки слушал немного лекцию, но не вслушивался. Что-то записывал, хоть в голове было совсем пусто, и... Ему было грустно. Он смотрел дальше на писавшего свой конспект Бакуго, и с каждой такой секундой смотреть на него становилось всё тяжелее. А отвести взгляд он заставить себя не мог. — Тодороки, — окликнул вновь его Йоараши. — Тодороки? — М, что? — нехотя отозвался ему Тодороки, так не отрывая взгляда от Кацуки. — Ты... Всегда смотришь куда-то, — сказал Йоараши, прослеживая за его взглядом. — Далеко, на кого-то другого. — И? — без особого интереса вяло поддерживал разговор Тодороки. — Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня. Брови Тодороки чуть подскочили. Он аккуратно подался спиной назад, отсаживаясь больше вглубь ряда, и, уже повернув голову на Йоараши, спросил: — Ты злишься? Мы же уже это обсудили, — сказал он. — Прости, что я тогда тебя не замечал, думал только о чём-то своём. Я... Я веду себя сейчас также? — Ты ведёшь себя сейчас по-другому, — с серьёзным видом ответил ему Йоараши. Тодороки прикрыл глаза, незаметно вбирая ртом больше воздуха, стараясь не хмуриться. Ему не нравилось, куда это всё шло. — Слушай, я не хочу с тобой снова ссориться, — негромко стал объяснять он свою позицию. — И я благодарен тебе, ведь ты заставил меня задуматься, и кое-что переосмыслить... — Я не о том, — резко сбил Йоараши. — Тебе нравится Бакуго? На него ведь ты..? Ты всё время на него смотришь. — В каком смысле "нравится Бакуго"? — удивился его словам Тодороки. — Ну, — чуть наклонил голову вбок Йоараши. — В том смысле, в каком мне нравишься ты. — Я не знаю, в каком смысле я тебе..? — Я тебя ненавидел, — признавался ему Йоараши. — Потом я тебя понял. А теперь ты мне нравишься. Так что я всерьёз рассматриваю возможность создания в будущем нашего общего агентства! Ведь наши причуды подходят друг другу! Мы хорошо понимаем друг друга на поле боя, буквально по взгляду, — ты словно мысли мои читаешь! Я думаю, мы можем попробовать объединить ветер и с ледяной твоей стороной! — А... В этом смысле? — с некоторым облегчением выдохнул Тодороки. — Я пока о таком... — Во всех смыслах, — перебил с улыбкой его Йоараши. — Я хочу с тобой всё попробовать. Ты мне очень, очень, очень прям нравишься! — Мне кажется, ты немного со всем этим перебарщиваешь, — увёл от него глаза Тодороки. — Или ты что-то перепутал. — Ничего я не перепутал! — возразил Йоараши. — Эй, вы там! На задних рядах! — громко окликнул его их лектор. — Тише! — Ничего я не перепутал, — уже чуть согнувшись, прикрывая ладонью рот, полушёпотом повторил Йоараши. — Ты будешь думать обо мне, и не будешь думать о нём. Я добьюсь тебя, Тодороки! — Не... — Тодороки вновь опасливо глянул на лектора, переживая, что все их слышали. — Не надо меня добиваться. Оставь меня лучше в покое. — Нет, ни за что! Ты всерьёз мне понравился! И я не отступлюсь! — продолжал, пусть негромко, но напирать Йоараши. — Я буду здесь для тебя. Всегда. Я постоянно о тебе думаю. Я не знаю, когда я не думаю. Я не знаю, чтобы я просыпался, и не подумал бы о тебе! — П-прекрати это. Это слишком, — сжимался плечами Тодороки, стараясь от него отодвинуться, убегая по глазами по аудитории. — Вряд ли ты понимаешь, что... — Это всё из-за Бакуго? — внимательно посмотрел на него Йоараши. — Или всё потому, что я не очень-то тебе нравлюсь? Тодороки молчал, его взгляд снова убежал вниз, к Бакуго. Йоараши сокрушенно уронил голову, шумно выдохнув. — Тодороки, ты согласишься хотя бы сходить куда-то со мной? — Тодороки взглянул на него. Йоараши вновь поднял голову, и смотрел на него: спокойно и собрано, немного болезненно. — В лапшичную? Видеоигры? Если ты любишь..? Тодороки вздохнул. — Я не сказал бы, — набравшись сил, снова заговорил он, — что ты мне совсем не нравишься, но... Ты уверен, что надо с этим так торопиться? — он озадачено покряхтел, ему очень трудно давались сейчас слова. — Я имею ввиду... Все эти разговоры об агентстве, о том, что я тебе чем-то вдруг приглянулся. Я понимаю, что после ссоры ты хочешь со мной наладить контакт, ведь, действительно: в будущем нам лучше не враждовать и держаться вместе. Но нет нужды исправлять это в торопях. Нет нужды предпринимать что-то прямо сейчас. Это можно делать всё постепенно, и... Здесь ни при чём Бакуго. — Так... у меня все ещё есть шанс? — внимательно смотрел на него Йоараши, затем вдруг воспрял: — Йес! Тодороки, ты не представляешь, как много для меня это значит! И ты прав: мы не будем спешить! — он сжимал кулаки, восторженно улыбаясь. — Мы начнём с дружбы: преданной, крепкой, как закалённая сталь! И будем двигаться в сторону укрепления наших связей! Так что, ты всегда можешь на меня положиться! Хоть мне и не очень удобно к тебе добираться, но это не значит, что мы не будем видеться! Мы будем видеться очень и очень часто, так что не переживай! — Я не об этом переживаю, — нахмурился Тодороки. — Я все ещё... Не могу привыкнуть, что мы общаемся. — А! — спохватился Йоараши. — Так это не проблема! Ты дашь мне свой телефон? Мне Кэми как-то сказала, что, если мне кто-то нравится, я должен попросить его телефон. Вообще-то я прошу о таком впервые! — Это... Это правда обязательно? — с долей надежды уточнил Тодороки. — Я думаю, да! — с улыбкой подтвердил Йоараши. — Иначе, как мы станем друзьями?! — Пожалуйста, не шуми. И я не давал на это согласия, — напомнил ему Тодороки. — Я просто сказал, что... — Фуух..! Я так переживал! — тяжело выдохнул Йоараши, сползая грудью на стол. — Моё сердце дико колотится! — он прикрывал ладонью рот, взволновано глядя перед собой. Потом всё же убрал ото рта руку, и посмотрел вновь на него. — Я хочу узнать о тебе больше. В какую ты ходил среднюю школу? В моей был один старый хрыч, учитель английского. Он мне не нравился, поэтому я почти что не знаю английского! — Здесь не чем гордится, — указал Тодороки. — Тебе понадобится английский. — А какой твой любимый предмет был в школе? — уже гораздо спокойнее и мягче спрашивал его Йоараши. — Я не знаю, — Тодороки стало заметно легче общаться, и он тоже стал чуточку мягче. — Я не могу выделить что-то одно. Наверное то, что хорошо получалось..? — Уверен, у тебя всё хорошо получается! — улыбнулся ему Йоараши. — Ты сильный, и ты..! Ты... — по его лицу с шеи до лба и к ушам поползла, точно по столбику термометра, краснота. — Замечательный. Думаю, из нас выйдет отличная команда! Чуть наклонив набок голову, Тодороки мягко ему улыбнулся. — Напишешь мне свой телефон? — повторил свою просьбу Йоараши, протягивая внизу ему включенный вверх экраном с побитым стеклом телефон. Тодороки смиренно вздохнул, принимая в руках телефон. — Ты так просто от меня не отстанешь, да..? Йоараши чуть посмеялся. — Тодороки! — позвал он его, надолго заглядываясь в лицо, и очень тихо сказал: — Ты будешь со мной. Я сделаю всё для этого.

***

Ещё немного, и Кацуки доконало бы то количество Тодороки на квадратный метр, что его окружало. Можно было даже назвать это сокращенно себе на будущее на такие случаи, — "КТКМ". Он и так не хотел слышать их разговоры, — он, как всегда, чувствовал себя их невольным заложником. Вначале Старатель, а потом все эти перешёптывания на задних рядах, — они, что, правда думали, что он и никто другой их не слышал?! Но хоть что-то за этот день его чуть насмешило. Было смешно наблюдать, как агрессивно Старатель начинал опекать рядом с ним своего сынулю. Будто Кацуки мог как-то испачкать ему его белое личико только одним лишь своим присутствием, так что он нарочно не очень спешил тогда отходить вперёд. А ещё, реально ведь: какого хрена Тодороки без конца на него палил?! Это уже очень сильно его раздражало! У него прямо шея болела от ощущений того, как тот пол лекции на него таращился с верхних рядов, — за такое и вмазать можно! Он злился, что ли? Его, походу, задели-таки те слова. Ну, и пусть, — теперь сто раз подумает прежде, чем к нему сунется! И с хуя ли они вообще приплели его к своему дурацкому разговору? Ааа, ладно, — ему уже совершенно на это насрать. Ему сложно было даже передвигаться. Он бы так: завалился сейчас в общагу, рухнул без сил на кровать, и лежал бы в том положении до утра. Ведь всё его тело болело глухой и глубокой болью, — он не мог толком выделить, где бы на его теле оставались участки, к которым всё ещё можно было бы безболезненно прикоснуться, — а мышцы ныли, ещё и после беготни за этим ебучим Мономой по всему залу! Но больше всего болели суставы: пока он, уже в общежитии, переоделся со школьной формы в штаны и футболку, он успел не менее тысячи раз помянуть в недобром ключе Косатку. Заносчивый громкий ублюдок выбесил его не на шутку. У всех, видимо, прямо в расписании, в их плане дня было указано сделать всё, чтобы хорошенько так, от души заебать Кацуки. Хотя это касалось скорее двух разом, — и этого, и предыдущего дня. Кацуки долго взглянул на залитую обеденным солнцем кровать, — ему так бы хотелось на ней остаться. Но он понимал, что, если приляжет даже на пару минут, то обратно уже не встанет. Так что он, чуть не на грани слёз от резкой и сильной боли, просунул себя в толстовку, и с тем вышел из комнаты.

***

Ещё никогда он так долго не добирался до станции. Кое-как забрался в вагон, рухнул на ближайшее свободное место какой-то мрачной тяжёлой лепёшкой, и так проехал все два с половиной часа, бездумно рассматривая вид сменявшихся за окном городских окрестностей и пролетавших мимо коротких туннелей. Каждый шаг давался ему с мучением. Тело было тяжёлое, грузное, неповоротливое и медленное. Всё ещё немного гудело в башке; он старался избегать звонких и резких звуков, чтобы не повреждать ещё больше чувствительные волоски во внутреннем ухе. А ведь он мог просто остаться дома..? Хотя после долгого сидения взаперти небольшая смена обстановки ему бы не помешала. Осака — красивый и современный город полный возможностей, и, хоть раньше Кацуки часто выбирался сюда, чтоб развеяться, погулять, накупить в магазинах карточек лимитированных изданий со Всемогущим, — таких, что не было бы у Дэку, — родней ему всё же был Мусутафу. Он даже не планировал как-то оттуда в будущем переезжать. Куда ему переезжать и зачем? Только если его геройский офис не окажется где-то поблизости. Кацуки вообще думал о том, что ему не нужен был дом, как таковой. Что он мог бы жить где угодно, или же где придётся, или прямо там, в офисе, чтоб не тратить время на то, чтобы до него добраться, и быстрее среагировать, чтобы всё всегда было под рукой. Ну, и ещё потому, что... Зачем ему дом, если он будет жить там один? Потому, что... Кацуки Бакуго никто в этом мире не выдержит. Потому, что у тебя не все дома, а не потому, что ты парень! Мне такое счастье не надо! Кацуки отшвырнул носком кроссовка попавшийся по дороге камень, но глаз от пола так и не отрывал: ему не нужны были все эти красивые здания с крупными плазмами и билбордами; модные офисы, возвышавшиеся вокруг. Он чувствовал себя неуютно. Чувствовал себя так, будто брёл побитый, в синяках, ссадинах и царапинах со школы домой, чтоб стать снова побитым дома. Он лишь хотел в промежутке между всем взять от этого перерыв, отдохнуть. Хоть ненадолго, — чтобы это всё прекратилось. Он лишь хотел поскорее увидеть его... Где-то чуть больше часа назад Даби выслал ему свою геолокацию. Кацуки следовал в эту точку, хоть всё больше в нём назревало сомнений, правильно ли он шёл. Ведь, чем дальше, тем более тихим и малолюдным казался район. Никаких парковок, проезжающих мимо машин, — вокруг были лишь невысокие дома, парки, школы и садики. Это точно было сюда? Это... точно. Ведь, оказавшись уже на точке, Кацуки поднял от пола глаза, и увидел в сползающем по его спине ярком солнце сидевшего на качели парня. Его руки были в карманах жёлтой толстовки, голова с торчащими из под капюшона лохматыми чёрными волосами была чуть опущена вниз, и он легонько отталкивался от вырытого, расчесанного ногами углубления в песке под качелью. Лица его за очками и маской было не видно. Рядом с ним, справа, на соседней качели, раскачивался мальчик, — с виду: школьник, где-то ему лет восемь. Было слышно, как он напевал своим гнусавым, словно нарочно не очень ритмичным, противным мальчишеским голосом «на-на, на-на, на-на-на», и Кацуки, едва удерживаясь от того, чтобы, подходя ближе к ним, не закатить глаза, искренне поражался выдержке и терпению Даби. Вблизи качели оказались насыщенно жёлтого цвета с облезлой тут и там до протёртого руками и спинами металла краской. Они скрипели досками и где-то вверху, у креплений, толстыми звеньями цепей от резких раскачиваний мелкого пацана, и от резавших прям ему по башке этих звуков Кацуки, сцепив зубы, морщился, но старался избегать на того смотреть. Даби чуть поднял на него голову, и, хоть лицо его было по большей части прикрыто, Кацуки чувствовал, как он ему улыбнулся. — Если тебе некуда сесть, котик, — заговорил он, — можешь сесть ко мне на колени. С этим Даби, вынув руку с кармана толстовки, постучал дважды пальцами себе по бедру. Вот же гандон..! Гневно зашипев на него, Кацуки уже подступил с угрозой схватить его за грудки. — Пошёл ты в..! — Эй, ты, колючка! — перебил его рядом наглый пацан. — Покатай меня! Все равно ж никаким хреном не занят? — Эээ..?! — чуть повернув голову, злобно зыркнул на него Кацуки. — Чё там вякнул?! — А ты чё, глухой?! — подхватил мелкий. — Говорю тебе: покатай! Тебе всё по сто раз надо повторять?! Откинувшись спиной глубже назад и уложив на низкие ручки качелей локти, Даби тихо посмеивался. — Ты где вообще взялся?! — рычал дальше на школьника Кацуки. — Свалил в туман, мелочь! — Я первый здесь был! Это ты, блин, вали! — вцепившись руками в цепи качели, кричал на него мальчик. — А меня не ебёт! Съебался отсюда! — Кацуки указал ему в сторону выхода из площадки. Потом словил его взгляд на одном из зданий в том направлении, и уже тише, с хищным оскалом у него уточнил: — Ты ж с этой школы, да? Я, блять, найду твоих учителей, а они настучат твоим родакам, какой ты наглый, и как не умеешь заткнуться со старшими! Мелкий в ошеломлении задохнулся, открывая и закрывая рот. Потом резко спрыгнул с качели вниз, на песок, со всей дури пнул его в голень и, пока Кацуки клялся себе его прикончить, побежал. — Да, правильно! — вдогонку крикнул ему Кацуки. — Ну, и вали отсюда, мелкий ублюдок! Так чтоб ноги твоей здесь больше не было, понял?! — Ага! Отсоси! — крикнул в ответ ему, убегая мальчик. Поцеловал и резко выставил ему свой средний палец. — Злобный неадекват! — Чё?! Сам ты..! — задыхался со злости Кацуки, когда услышал рядом уже откровенный смех, переключаясь. — Ты-то чё ржёчь, а?! Тоже пиздюлей отхватить хочешь?! — Ты всегда так бурно на всё реагируешь? — тихо хохотал, уже вновь нагнувшись вперёд, с него Даби. — Воспринимаешь всерьёз слова ребёнка? Котик, мне кажется, будто вы с ним одного возраста. — И это мне говорит взрослый мужик, что катается на качели средь бела дня?! — возмутился Кацуки. — Пошёл ты! Пошли вы все нахуй! Вы все меня уже заебали..! — Что там уже случилось? — понемногу отсмеиваясь, мягко спросил его Даби. — Малыш плохо показал себя на тренировке? Или тебя побили? — он указал на свою закрытую чёрной маской щеку. — Это я бил..! — исправил Кацуки, и сердито шумно выдохнул в сторону. — Тогда чем ты так недоволен? — спрашивал его Даби. — Не победил? Кацуки чуть поджал губы, ещё дальше отводя от него глаза. — Ты и не должен каждый раз побеждать, — и без его ответа, сказал ему Даби. — Ты так быстро с ума сойдёшь, если думать о каждом проигрыше. У тебя проблема гораздо больше и фундаментальнее... — Ой, бля, да иди ты нахуй..! — злобно выцедил Кацуки. Что ты можешь ещё, а?! — Научись принимать вещи, и смотреть на это проще, — говорил Даби. Но не хотел он ничего принимать. Не мог он такое принять. Как принять, что ты, блять, во всём облажался и все тебя ненавидят, включая в том числе и самого себя? — Харе умничать. Задолбал, — словно растратив уже всю энергию, выплюнул Кацуки. Он очень устал. От себя, от всего этого. Он просто хотел, чтобы его никто уже не задалбывал. Он уставал без конца защищаться от всех нападок, и ему не было от них места. Его задевали слова даже какого-то мелкого пиздюка, и ему было обидно почти до слёз, ведь он хотел побыть только с Даби. Каким жалким он был..? У него больше не было сил это как-нибудь отрицать... Чё-то совсем херово. — Коть? Подойдёшь..? Кацуки нехотя поднял выше на Даби глаза: тот был уже без очков и маски; мягко смотрел на него, не двигаясь. Нет, он не мог к нему подойти. — Иди ко мне, — Даби чуть развёл в стороны от своих бёдер ладони в приглашающем жесте. Кацуки хмурился, поджимал губы, ему правда хотелось. Но... Как герой ты... Полностью не подходишь. — В чём дело? Не хочешь? — спрашивал Даби. — Снова на меня сердишься? Кацуки не отвечал. Если он подойдёт... Будет чувствовать себя ещё более жалким, или ему станет легче? Вдруг ему станет легче? Перед кем он позорился, — перед злодеем? Он вообще, — никто. Даби, — никто ему, и он никто в целом. То, каким он его видел или не видел, ни на что в жизни Кацуки не влияло. Кацуки так отчаянно хранил перед ним свою гордость, вот только... Нечем ему здесь гордиться. И Даби это прекрасно видел. И это страшно, и это его пугало, — что Даби так просто всё о нём понимал. Кацуки не мог даже как-то от этого спрятаться, будто его рассматривали под увеличительным стеклом, как муравья. Это страшно, но... Больше никто так внимательно на него не смотрит. Даби тихо за ним наблюдал, когда Кацуки подшагнул, оказавшись меж его бёдер, дыша куда-то ему сверху под капюшоном в волосы. Даби положил руки на оба его бедра и неторопливо погладил вверх... Блять. Ох, блять..! Как же Кацуки этого не хватало..! Как же стало сейчас хорошо..! Так хорошо, ему сразу так хорошо, что хотелось зажмурить глаза. Греться в тёплых руках и подставляться под ласки... — Как прошли эти два дня? Чем был занят? — спрашивал Даби куда-то вниз, в его шею, и Кацуки ощущал на ней кожей его дыхание. — Снова мне даже не написал... Появляешься такой злой. Немного трудно понять: ты меня избегаешь? Или тебе просто всё равно? Кацуки ничего ему не отвечал, — ведь толком даже не слушал, а ощущал. Ему не было важно, что именно Даби сейчас ему говорил: ему было важно, чтоб он говорил это дальше. И он говорил: — Котёнок, ты думал обо мне хоть немного за эти дни? Я хотел бы знать... Так не получая ответа, Даби тихонько посмеялся, рассылая своим тёплым дыханием по его коже мурашки. — Котик? — позвал он. — Ты не слушаешь, да? Ты не слушаешь... — Кацуки почувствовал в шею его вдруг довольную, какую-то немного хищную улыбку, когда он ещё легко притянул его. — Ты всё ещё можешь сесть мне на колени. Кацуки чувствовал, как вспыхнуло его лицо, а жар пробрался и до ушей. Сесть к нему на..? Ты же снизу, да? Ты же всегда снизу. — Я не буду снизу. — А? — удивлённо переспросил Даби. Затем негромко рассмеялся, добавил: — Мне кажется, ты немного с этим торопишься. Но ход мыслей мне нравится. — Я не буду снизу, — с нажимом повторил Кацуки. Даби вновь улыбнулся в его шею, потёр ладонями его бёдра. — Мне неважно, снизу ты или нет, котик: будь. Мне подходит это в любом из случаев. Кацуки чуть застыл. Даби не против быть..? Для него это не так важно? Руки Даби поползли выше, и нашлись уже сверху его толстовки на пояснице, немного его сжимая, поглаживая. И в пах Кацуки прилило. Он плотнее к нему прижался, вдавился грудью и в его бёдра своими, обнимая сверху за плечи. Даби поднял от его шеи голову, заглядывая в его лицо, вынуждая тоже на него посмотреть. Сощурил глаза, краем губ улыбнувшись, поднял с его поясницы руку и мягко коснулся его лица пальцами. Кацуки чуть поморщился от печения, где он к нему прикоснулся: должно быть, крупная ссадина, ещё и припухла. Но, хоть ему было неприятно, уворачиваться не стал. Позволил ему касаться себя и дальше. Даби погладил пальцами и ладонью по его щеке. Потом убрал руку вниз, пряча её куда-то в карман штанов, и в следующий раз его рука появилась и объединилась внизу, на его бёдрах, со второй, чтобы раскрыть упаковку с пластырями. Вытащив с упаковки один, Даби поднёс его к лицу совсем молчаливого Кацуки. Снял плёнку и аккуратно наклеил его, чуть надавливая, проглаживая поверх пальцем, чтоб он закрепился, пока Кацуки опустил голову и послушно всё это терпел. Потом Даби сказал: — Если не хватит, заглянем ещё в аптеку. Их будет полно по пути. — У, — только и отозвался Кацуки, стараясь смотреть не на Даби, а на его руки. — Синяков много? — спросил Даби. Кацуки не очень хотел говорить, но... — Есть. Парочка. На деле можно было сказать, что всё его тело сейчас, — один какой-то большой сплошной синяк. Но Даби знать об этом было вовсе не обязательно. — У меня дома есть средство, — сообщил ему Даби. — Потерпишь? — Да мне плевать. Я ничего не ощущаю, — нахмурившись, соврал Кацуки. — Если так сильно устал, то зачем приехал? Кацуки долго на него посмотрел. Даби смотрел в ответ, затем стал наклеивать на вторую его щеку крупный пластырь. Да, никто не заставлял его ехать. Тащиться сюда, вообще-то в другой город, вместо того, чтобы отдохнуть и поспать в комнате, а Даби, возможно, планировал ещё где-то долго ходить. У Кацуки и без того ноги гудели, его тело едва шевелилось, он не знал, сможет ли дальше куда-то сдвинуться, и всё же... Наклеив, Даби прогладил пластырь на его щеке несколько раз большим пальцем. Хотел увидеть тебя. Я очень хотел увидеть... Я боялся, что, если однажду не выйду, ты больше мне не напишешь, а я не могу перебороть себя и написать тебе что-то сам. Даби убрал от его лица руки, пряча обратно пластыри, глядя между ними, туда же, вниз, и тогда Кацуки... Опустился ниже за ним, подтолкнул губами его за скобами под нижнюю губу и чуть её прихватил, цепляясь. Неловко неторопливо надавливал на его губы, прикрывая глаза, ощущая, как в пах отдавало неожиданно сильными всплесками возбуждение. Даби ведь даже ещё не отвечал, — что такое..?! Тонкие брови Даби чуть подпрыгнули вверх. Кацуки становилось неловко дальше его целовать, и он отстранился, заглядывая перед собой в его не то удивлённые, не то сомневающиеся в чём-то голубые глаза. Он смотрел на него, и чего-то ждал. И Кацуки не совсем понимал, чего, — а если честно, и не хотел этого понимать, — и потянулся, повторяя вновь, но увереннее, настойчивее. Он прикрыл глаза. Обхватил Даби крепче за его плечи, притягивая то ли его к себе, то ли себя к нему, — и Даби ему ответил. Его рука, горячая шершавая ладонь, пробралась по шее Кацуки за его ухо, а большой палец лёг ему на край челюсти, но не надавливая, — его ладонь, пальцы просто там находились, — и Кацуки было от этого очень тепло, и хорошо–хорошо... Ему было так хорошо, когда рука Даби ушла дальше по его волосам, собирая их между пальцами. Прихватила достаточно ощутимо, но и близко не больно их на затылке, сжимая и разжимая, словно он его чесал. Ему было хорошо, ведь Даби, переняв на пару мгновений инициативу, углубил их поцелуй. И Кацуки так хотел, чтобы он это повторил, чтобы снова Даби был тем, кто его вёл. Чтобы он целовал его так, как целовал тогда, в Лиге, когда он ему показывал: жадно, с нескрываемым наслаждением, даже немного грубо и пошло, проникая в его рот с языком. Чтобы не издевался над ним так, как делал сейчас. Кацуки не хотелось это с него выпрашивать, но хотелось получить от него ещё немного, чуточку больше... — Мам, мам! Смотри! Там дяди целуются! — послышался где-то рядом детский мальчишеский голос. И Кацуки остановился. Невольно приоткрыл глаза и скользнул ими ко входу площадки. Там был маленький мальчик в цветастой кепке с пропеллерами, что сидел на низком велосипеде, и показывал пальцем в их сторону своей маме. Та стояла, прикрыв кулаком свой рот, нарочно уводя от них глаза. Кацуки словил себе в губы мелкий тихий смешок. — Не расходись, котик, — почти полушёпотом сказал ему Даби. — Мы же в общественном месте. Кацуки едва от него не отскочил, дёрнулся, когда Даби чуть жёстче сдавил ладонью, впился пальцами в его бедро. Второй рукой он сильнее придержал его голову, и приказал: — Не двигайся, — Кацуки замер, вслушиваясь вблизи в его тихий, но более вкрадчивый, как будто какой-то опасный голос. — Постой так, а то они палят прямо сюда. Я надену обратно маску. С этим Даби полностью его отпустил, но Кацуки больше не двигался с места, — он послушно стоял. Ведь... Если они увидят его лицо, поймут, кто он, то... Кацуки долбанный идиот! Он, чёрт возьми, снова не набросил сверху себя капюшон! И Даби мог... Даби мог всё, что угодно. — Ма! Ма! — мальчик дёргал маму за её длинную юбку. — А это не тот страшный дядя, которого показывали недавно по телевизору? — Пойдём, Тими, — сказала женщина, положив руку ему на плечо. — Пойдём отсюда, найдём другую площадку... Кацуки подступил к Даби ещё ближе. Широко положил руки на его плечи, закрывая его своим корпусом почти целиком, и прижался подбородком до края его капюшона. Даби внизу тихо весело хмыкнул. И потом Кацуки вдруг почувствовал в свою открытую шею маленький поцелуй. Кацуки вот вообще сейчас не до этого! Ну, что за подонок! Чёрт! Даби поправил повыше маску и вернул с шеи на место большие очки. Потом сложил, скрестив пальцами, в невинном жесте между бёдер обе руки, и отклонился назад, тихо посмеиваясь с реакции всё ещё взволнованного до чёртиков Кацуки. — А это какая-то знаменитость? — спрашивал мальчик, указывая уже на Даби. — Это герой? Ма! Почему он закрыл лицо?! — Тими, пойдём! — повторила женщина жёстче, уже подталкивая и уволакивая от них ребёнка. Они ушли. Ещё какое-то время Кацуки провожал их взглядом, потом толкнул Даби своим коленом в бедро. — Сукин сын! Какого хрена ты вообще выбрал здесь встретиться? — А что с этим не так? — умышленно удивлённым голосом спросил его Даби. — Я хотел немного развлечься, пока тебя ждал. Вдруг бы ты не пришёл? — А я и не собирался! — хмурился на него Кацуки. — Я не писал тебе, что приду! Я вообще ничего тебе не писал! — Да, было бы лучше, если бы ты написал, — согласился с ним Даби. — Я не буду тебе писать! — возмутился Кацуки. — Но ты..! И ты бы всё равно меня ждал..? Даби посмотрел на него, — за очками теперь сложнее удавалось понимать его взгляд. Затем сказал: — Ну, какое-то время. — Почему? — тут же спросил его Кацуки. — Что "почему"? Котик, не могу же я вечно предугадывать твои вопросы? — в голосе Даби было слышно лёгкое раздражение. — Учись выражаться немного яснее, ладно? — Зачем тебе меня ждать? — проглотив его замечание, вновь спросил Кацуки. — А ты не хотел приходить? — уточнил Даби. — Я никого вроде бы здесь не заставляю. Кацуки зарычал. — Если тебе это нравится, — ты приходишь. Если не нравится, — уходи. Глаза Кацуки распахнулись, он выкрикнул: — Не смей говорить мне, что делать! Я сам решу, что мне, блять, делать! — Вот ты и решай. В последний раз оттолкнувшись, Даби воспользовался инерцией, чтобы выпрыгнуть с качели. Пока та раскачивалась там, уже без него, он прошёл мимо Кацуки и вышел за пределы площадки. Кацуки проследил за ним на всём пути, пока он не остановился в тени тянувшегося впереди длинного здания. Смотрел ему в спину, сверлил взглядом в капюшоне его затылок, и только Даби вновь двинулся в сторону, Кацуки рефлекторно толкнулся вперёд за ним.