Красный Буй и его обитатели

Новоприбывшим, стараниями Виктора Ивановича, был выделен тот самый дом по соседству с Крупой. Бункер, оформляя им прописку, пытался провернуть и собственное дельце – он то и дело намекал Виктору Ивановичу, что его старания стоят вознаграждения, но бывший сержант, в силу особенностей мышления, намёков не понял. Точнее, понял, но по-своему – приволок Якову Генриховичу, в благодарность за суету, две бутылки купленной в столице «Малины на коньяке». Проводив взглядом долговязую фигуру большого омеги, покидающего его кабинет, Яков Генрихович подумал, что сегодня в качестве развлечения ему хоть будет чем напиться. Ютившиеся в столице в комнатушках общежития № 13Б, новосёлы первые несколько дней привыкали к краснобуйским просторам. Уже назавтра после приезда пришлось отправить спасательную экспедицию в лес – романтично настроенный Осина пошёл туда погулять на опушке и потерялся. Экспедиция Осину не нашла. Нашёл его Тихон, по запаху ваксы. Осина сидел на пеньке в двадцати метрах от границы леса и плакал крокодиловыми слезами, что не мешало ему поедать сырой маслёнок. Ещё несколько грибов лежали перед ним на подстилке из опавших листьев – очевидно, Осина собирал запасы в расчёте на долгие скитания по тайге. Тиша, известный тем, что при своих габаритах передвигался совершенно бесшумно, подобрался к Осине, сел рядом и присоединился к трапезе, изредка сочувственно поглядывая на всхлипывающего соседа. Осина всё это время предавался безудержной печали, рыдал и подвывал, и заметил Тихона только тогда, когда они вдвоём ухватились за один последний маслёнок. Встретившись взглядом с кроткими и мудрыми очами куриного маньяка, напоминавшими фары обезумевшего лесовоза, Осина замер на секунду. Он оценил габариты Тихона, надетую на его голый волосатый торс меховую жилетку (температура воздуха при этом не превышала плюс восьми), камуфляжные штаны, покрытые кровью и перьями, ожерелье из тушек фазанов на шее толщиной с бедро самого Осины. Вкупе с окружающим безлюдьем, тишиной, слегка разбавленной лишь шорохом ветвей, облик Тихона наводил на мысли о расчленении и сокрытии тощего тела Осины под кустами орешника. Поэтому Осина, не глядя, пошарил рукой по земле возле своего пня, нашёл шишку, швырнул её в Тихона и бросился бежать. Промчавшись оленьим скоком по подлеску ровно три метра, он запутался в какой-то лиане и с треском рухнул в кусты. Тиша, вздохнув, поднял Осину на руки (тот притворился при этом мёртвым), и вынес из леса на склон холма, с которого открывался великолепный вид на Красный Буй. - Лось ты стрёмный, - миролюбиво обратился Тиша к Осине, который всё ещё прикидывался ветошью. – Курить будешь? Нет? Ну, как хочешь. Пока Тихон сидел на пригорке и курил самокрутку, лежащий в позе трупа Осина следил за ним, приоткрыв один глаз. Тиша это заметил, но виду не подал – происходящее его забавляло. Он даже подумывал накрыть Юлика жилеткой, но не успел – Осина, выбрав подходящий, как ему казалось, момент, вскочил на ноги и помчался с пригорка в направлении Красного Буя. Он нёсся, как богатырский конь, хотя статями напоминал скорее конька-горбунка. Его подгонял свист в ушах – не то ветра, не то Тихона. Очнулся Осина только посреди Красного Буя, у калитки дома Эдуарда Казимировича, и то после того, как изумительно точно вписался головой в подставленный зловредным Козлевичем хомут. А в лесу тем временем шли энергичные поиски – помимо Осины, искали уже и Тиму Солнышкина, который, пойдя вместе со всеми за Осиной, тоже умудрился потеряться. Начинало темнеть, похолодало, и чтобы согреться, члены спасательного отряда достали запасы самогона, закусь, увлеклись и про поиски забыли. Тима до звёзд плутал по тропинкам, бродя кругами в радиусе пятидесяти метров от одной и той же просеки, пока не наткнулся на пошедших проверять капканы Немировича и Борделло – они его и вывели. А наутро Козлевич и Бараненас, ругаясь на чём свет стоит, вывозили из леса найденных по запаху самогона спящих спасателей. И партизан, и бравый прибалт не выносили общественных поручений, но одному из них принадлежал конь, другому – телега, а доверять своё имущество кому попало они не стали бы ни за что в жизни, потому и выполняли роль сопровождающих. Впрочем, Козлевич провёл время не без пользы: во-первых, он реквизировал у спящего Крупского будильник и пачку кондомов, а во-вторых, обогатил свой лексикон несколькими литовскими ругательствами, изречёнными Бараненасом. Сомневаясь, что сумеет их с первого раза запомнить, партизан их записал в фонетической транскрипции. Слово «бибис» у него трудностей не вызвало – Эдуард Казимирович нашёл, что оно очень легко и приятно выговаривается. Осина, между тем, не был единственным пострадавшим понаехавшим. Вахмурка тоже пережил неприятные минуты. Правда, с ним это случилось уже на следующий день вечером. Наслушавшись россказней Осины, он в лес не пошёл, но краснобуйский рок настиг его и в деревне. Вахмурка прогуливался по Кедровой улице, дыша кристальным воздухом, пиная лиственничные шишки и глазея по сторонам, когда услышал в близлежащих кустах какой-то шорох. Фальшивый потомок фельдмаршала Кутузова, ведомый тем, что он сам считал исследовательской жилкой, а Боб, например - отсутствием мозгов, сунул свой нос в тёмные заросли. Посреди густейшего кольца низкорослых карагачей, черемухи и сирени, заплетённых хмелем и «бешеным огурцом» до состояния полной непроходимости, Вахмурка обнаружил колодец. Он как раз стоял и раздумывал над тем, заглянуть ли внутрь, когда деревянная крышка колодца начала, скрипя, медленно приподниматься. Бета мгновенно вспомнил виденные им многочисленные фильмы ужасов, и весь имеющийся у него волосяной покров встал дыбом. Ноги отказались его слушаться и убираться подальше от этих проклятых кустов, хотя мозг, охваченный дикой паникой, на этом настаивал. Крышка приподнялась на полметра, и из тьмы колодца показалась зловещая тень – она издала низкое, глухое рычание, и тускло блеснули, уставившись прямо на Вахмурку, два мутно-зеленых глаза. Дальше бета ничего не помнил. Несколькими минутами позже по Кедровой шёл Брыся. Настроение у него было в целом хорошее. Тема его внезапной беременности продолжения пока не получила – Тихон отвлёкся на розовую шубу, зато богатырёша стал обладателем пуделька Зефирчика, целого пакета неведомых сластей в ярких упаковках и пары новых сандалий. Маленький омега топал, довольный, в сторону своего дома, рассеянно думая о том, какую из восьми подаренных Швецовым шоколадных плиток сожрать первой, что подарить Стёпе и Тиме на свадьбу, и где же в данный момент может быть Тихон. Богатырёшин супруг исчез из дома после того, как розовая шуба перешла в его владение. В том, что Тиша всю жизнь мечтал обладать розовыми мехами, не было никаких сомнений – едва увидев её, он утратил человеческий облик (с чем у него и так были проблемы), и принялся мычать и подвывать, вцепившись в кислотный чебурашковый мех. Яромир Дмитриевич, каким бы ни был гуманитарием, смекнул, что и в самом деле может извлечь из доселе бесполезной и даже противной ему вещи выгоду. Он продал Тихону шубу, сговорившись с ним о поставке провианта на месяц и об изготовлении трёх табуреток. Поскольку Джульетта, бывшая владелица шубы, была примерно одной комплекции с самим Дмитриевичем, а значит, и с Тихоном, шуба пришлась последнему как раз впору. Обхват груди, в частности, оказался точно таким же – недаром Джульетта когда-то была контральто в музыкальном театре. Боб и Вахмурка с Осиной отнеслись к торгу за шубу благосклонно: проживать всем приезжим пока предстояло в одном доме, и мебель была кстати. Боб, впрочем, подумал, что Дмитриевичу стоило заказать четыре табуретки, по числу новоприбывших: он предвидел вечные споры за комфортабельное сиденье между Вахмуркой и Осиной. Вахмурка, кстати, немедленно начал требовать преференций, как автор идеи приобретения шубы. Тиша же, схватив вожделенный мех, тут же его напялил на свою тушу и, ни на кого не глядя, пошёл в таком виде вниз по Еловой. Больше его в тот день никто не видел – до его встречи в лесу с Осиной. Но Брыся об этой встрече не знал, поэтому решил, что у мужа очередное обострение, и раньше, чем через неделю, ждать его не приходится. Богатырёша плёлся себе неторопливо по Кедровой, чесал за ухом у Зефирчика (точнее, то, что он чесал, было Зефирчиковой ляжкой, но богатырёша ещё не приноровился различать в густой шерсти пуделька части тела), и вдруг тоже услышал в кустах шорох. Тут надо сказать, что Брыся, когда его одолевало любопытство, был в части идиотских поступков достойным конкурентом Вахмурки. Он тоже сунулся в заросли. В кустах он увидел лежащее тело, над которым склонился какой-то расплывчатый силуэт. С места происшествия доносились подозрительные чавкающие звуки. Любой человек, воспитанный в городской культурной среде, сразу понял бы – перед ним вурдалак, упырь, маньяк-людоед… И его злосчастная жертва. И само собой, по законам жанра, следующим растерзанным должен был стать сам обнаруживший. Следовательно, бежать нужно без оглядки и дальше, чем видишь. Однако Брыся вырос в Красном Буе, и ужасы смотрел в Доме культуры полтора раза в общей сложности. (Это были четыре фильма про зловещих мертвецов и Фредди Крюгера, большую часть продолжительности которых он просидел, отважно уткнув моську в плечо бывшего сержанта Швецова – тот честно смотрел все ленты до конца, и в оном конце резюмировал «хуйня какая-то, так не бывает», и звучало это так, словно он Леонардо да Винчи, и его попросили рецензировать творчество Дали). Канона Брыся, таким образом, не знал, законов жанра – тоже, но зато, будучи местным, он узнал фигуру «зловещего мертвеца». И фигура его – тоже, и посему она бросила жертву и метнулась из кустов через забор. Брыся только собрался было позвать милицию, благо Лёва Мальвин жил через дом, но в этот самый момент крышка колодца снова со скрипом начала приподниматься. И снова сверкнули тускло и страшно два глаза во тьме. И опять же – будь на месте Добрыни городской житель, как минимум в наличии имелась бы одна пара мокрых штанов, а как максимум – один инфаркт миокарда. Но никакого несчастного горожанина не было, поскольку Вахмурку уже сразил этот леденящий душу пиздец, а был богатырёша, который упёр пухлые ручки в бока и сказал сварливо: - А ну вылазь, поганец. Два дня голову ломаю, где он шляется. А ты опять по колодцам полез? Крышка колодца откинулась окончательно, и глаза, хотя и продолжали поблёскивать во мраке, делали это уже не зловеще и жутко, а даже как-то виновато. А страхолюдная расплывчатая тень, которую представлял из себя в темноте под кустами их обладатель, сказала смущённо голосом Тихона: - Да я это… Котика достал вот. – И тень продемонстрировала богатырёше жирную тушку кота в своей огромной ручише. Кот нехотя посучил в воздухе толстыми лапами и хриплым гопницким голосом мяукнул, подтверждая слова альфы. - Котика, - передразнил богатырёша, и указал на лежащее на земле тело Вахмурки. – А это что такое?! Опять ты за своё?! - Брысенька, мумусик, ну вот клянусь твоей мамой, польской женщиной, что я тут ни при чём. Ну, устал человек, прилёг… - Устал, ага, прилёг… А почему его Пельмень тогда шмонал?! Я за квартал услышал, как это чучело жвачкой чавкает! Пельменя, небось, ты не пугал! Тебе на приезжих приспичило поохотиться, на своих неинтересно уже! В кои-то веки к нам культурных людей принесло, нет бы хлеб-соль, а ты… Маниак! Псих-кукушка… Вылазь, лишенец! Тихон выбрался из колодца. На нём была розовая шуба и всё те же окровавленные камуфляжные штаны. Брыся замахнулся было на него кулачком, но вовремя остановился, хитро, по-ленински прищурился и сказал: - А вот хрен тебе, извращенец несчастный. Не буду я тебя бить, не заслужил. - Мумусик! – взмолился Тиша, бывший, как известно, мазохистом. – Нет, я заслужил! Заслужил я! Я ещё вчера одного из этих в лесу пугал! - Ах та-ак? – Богатырёша от возмущения едва не выронил Зефирчика, который сдавленно тявкнул из-под его локтя – бедолагу «чмо» всё ещё держали задом наперёд. – Тогда… Тогда я тебя неделю бить не буду! И не проси! И плёточку мне не подсовывай вместо веника в бане, шалун, блин! Его излияния прервал какой-то грохот, потом плеск, жестяное дребезжание и сдавленный вой. Тихон смущённо засмеялся своим деликатным тихим смехом, а Брыся, внимательно глянув на забор, за который сиганул от него Пельмень, и удостоверившись, что забор этот принадлежит Эдуарду Казимировичу, сказал сочувственно: - Бедный Пельмень. Эдичка как раз сегодня утром в ведро новый навоз налил. Я сам видел. Брыся заставил мужа взвалить Вахмурку на плечо, и парочка двинулась к пустующему дому, что был выделен новоприбывшим краснобуйской администрацией в лице Бункера, как раз в данный момент допивающего первую бутылку подаренного ему за это ликёра. Чем ещё занимался при этом Яков Генрихович, неизвестно, но только пил он в одиночестве, и на столе перед ним стояла фотокарточка с портретом бывшего сержанта и баночка вазелина. А сам Виктор Иванович встретился тем временем Брысе и Тихону у калитки пустого дома: - А-а, Брысюк! Нашёл Тихона? Я тут это, как раз парням прописку пробил. Боб вон в дом потопал. А это чего у вас? – Швецов указал на безжизненное тело Вахмурки, болтающееся на плече альфы. Тиша, на скорбном лике которого была печаль всех народов мира, только вздохнул, а богатырёша ответить не успел. Из дома до них донёсся отчаянный вопль: - Помоги-ите-е-е!!! Брыся испуганно уставился на Швецова. Тихон тоже, но с любопытством, а не с испугом. - Кажется, ещё одному столичному чего-то не повезло, - невинным тоном сказал он. – Мумусик, ну уж тут ты веришь, что я ни при чём, а? - Это не Боба голос, - заметил Витя. – В чём там ещё дело? Пока он говорил это, Тиша успел открыть калитку (задом Вахмурки, висящего у него на плече). Брыся заглянул во двор, после чего все трое гуськом побежали по проложенным в девственной краснобуйской грязи мосткам к дому. Вахмурка, мешавший Тихону бежать, был по дороге выброшен в разрушенный парник, где впоследствии и пришёл в себя. А Виктор Иванович, Тихон и Брыська тем временем форсировали крыльцо и оказались в доме. И убедились, что кричал и в самом деле не Боб. Посреди большой горницы, у печи, находился стол. Дальше, как в школьной «пугалке» - на столе стоял гроб. А в гробу помещался человек, ухватившийся обеими руками за направленный прямо ему в грудь кол. Этот человек и звал на помощь. Виктор Иванович, как бывший служака, опомнился первым: он бросился к столу и схватил поперёк тела Боба, в чьих руках и находился кол. Боб дикими глазами уставился на большого омегу: - Он живой! Живой!!! - Ну да, - осторожно сказал Витя, стараясь оттащить альфу подальше и не давая ему швырнуть в «зловещего мертвеца» колом. - Живой. Покамест… Ты брось кол-то. Бывший обитатель гроба тем временем из своей странной постели выскочил и схватил ухват, которым принялся размахивать во все стороны. Брыська резво заскочил за печку, а Тихон, получив пару раз ухватом и пожмурившись от удовольствия, ухват изьял. Когда все немного успокоились и сложили оружие, Виктору Ивановичу удалось расспросить Боба, с трудом, но обретшего членораздельную речь. Дело оказалось простым. Пока дом пустовал, в нём, взволнованный подступающими морозами, обосновался Говинда Свами. Который, как известно, спал в гробу. А Боб, когда вошёл в дом, вот эту картину и обнаружил. То есть, мало того, что на столе стоял гроб – в нём ещё и лежал тощий, длинный человек, замотанный в оранжевую ткань, и человек этот при звуке шагов из оного гроба восстал и принял сидячее положение, блеснув при свете сорокасвечовки лысиной и звякнув колокольчиками. И улыбнулся вошедшему. Говинда был уверен, что проявляет к визитёру дружелюбие, а вот Бобу так не показалось - улыбку йога он счёл плотоядной. Боб-то как раз фильмы ужасов смотрел регулярно, это был его любимый жанр. И альфа хорошо знал, что нужно делать с восстающими из гроба мертвецами, планирующими вас сожрать. Боб схватил кол – и бедный Говинда Свами, едва пробудившись от грёз, вынужден был спасаться от биробиджанского Блэйда. То, что Боб сам смахивал видом на мистического кровопийцу, только добавляло сцене саспенса. Так что Говинда, натурально, принялся орать не своим голосом, отринув космическое спокойствие – какой, к Шиве, может быть дзен, когда незнакомый альфа тычет в тебя колом с криком «Иже еси на небеси!!!» (Боб знал всего одну молитву, и то частично). Бобу всё объяснили. Он, почесав в затылке, принёс Говинде Свами извинения и был искренне прощён. Гуру не собирался из-за всяких психов портить себе карму. Тиша, посмеиваясь, поставил ухват к печке, потом некоторое время крутил в руках кол – но его решительно отобрал у него богатырёша, подозрительно глянул на мужа и для надёжности засунул кол в печку. Витя, не убирая одной руки с плеча Боба, второй рукой вытащил у Тихона из кармана гроздь калины, задумчиво объел пару ягод и сказал: - Знаете что… Надо бы ёбнуть. Для успокоения нервов. Пойдёмте все ко мне, у меня там калина на маньяке осталась. То есть, эта… Малина на коньяке.