Принц и монах

Маэл ощущал нервозность. Монах, внезапно и без предупреждения ворвавшийся в их жизнь перевернул привычные устои всего лишь за какие-то три месяца. Из тех, кого посылали «научить принца уму-разуму» еще никто не мог бы повлиять на его решение. Упрямство Алана медленно таяло под настойчивым напором душного даоса, который будто всю жизнь знал этого юношу, и точно находил все нужные точки. Но не тела, а души. Алан был будто цветок, сорванный из благоприятной почвы, но в надежных теплых и любящих руках он продолжал цвести, и не думая увядать. Маэл сузил глаза и вдохнул холодный запах ночи. Перемены, наступившие еще до войны, совсем не нравились маркграфу. Он никогда не думал о том, что будет с ними, если враг одержит победу, но, тем не менее, он надеялся избежать смерти и помочь Алану выжить в этой войне. В этом была своя доля романтизма – двое влюбленных, сбежавшие от пожара войны, забывшие свое прошлое. Они убегут далеко, за пределы Гармоничного Простора, дойдут до края земли, а оттуда – по морю, на корабле или самой жалкой лодчонке, в чужие царства, где никто не будет знать их настоящих имен и страшной тайны, которую они скрывают. Лишь бы только в Тай Ши попала чужая стрела или копье, лишь бы сердце его перестало биться, и он, заснув навеки мертвым сном, перестал быть между ними невидимой стеной. Именно из-за этого проклятого монаха с медовыми глазами, а голосом еще слаще, чем мед, свита Подлунного принца поредела моментально. Три танцовщицы, две графини и художник оказались выдворены, как собаки, ставшие бесполезными. Одна из танцовщиц, грезившая браком с Аланом, не выдержала подобного разрыва и свела счеты с жизнью. Она не первая, это так, и все же ее уход отличался от всех предыдущих. Девушка повесилась прямо в коридоре, который вел к покоям принца. После себя Граана не оставила ничего – ни надписи, ни прощального письма, ни признания в любви. Поутру Алан, увидев висячее тело, поспешил пройти мимо и лишь сказать стражникам, чтобы поскорее убрали мертвую девушку. Тай Ши рядом с ним не оказалось. То, что должно было успокоить маркграфа, лишь сильнее нервировало. С первого дня своего появления проклятый даос не оставлял принца ни на минуту, будто преследовал, а теперь он мгновенно исчезал. Не похоже, чтобы монах отказался от своей первоначальной затеи или приказа, тем более, что Алан никогда раньше не ограничивал свою свободу. Сейчас монах мелькал слишком редко. Что они с Аланом делали вдвоем в покоях, оставалось загадкой…. Но на ночь Алан не оставался со своим первым фаворитом уже больше двух недель, и это совершенно не устраивало молодого маркграфа. Добиваясь чужого внимания, узаконив свое положение, он терпел слишком много унизительных слов и слухов за спиной, и не был готов вот так просто сдаваться. Эделин с трудом потянулся за чаркой с вином. Одеяло сползло с его голого плеча и открыло небольшой изгиб аккуратных лопаток. Художник переживал разрыв с принцем, переживал остро, а потому, когда пришел к Маэлу в постель в пьяном состоянии, самозабвенно стонал: «Алан!» На Эделина Маэлу было плевать, он лишь воспользовался тем, что пришло ему в руки само. Несмотря на разрыв, художник был славного рода и положения, талантливый, молодой, привлекательный и прекрасный любовник, разве можно было этим не воспользоваться? Маэл не был праведником. И не думал, что пользоваться пьяным состоянием красивого художника при его положении – это низко и недостойно. Ведь когда ворона уронила сыр, лисица и не подумала возвращать его. - Алан, не стой у окна, - простонал Эделин и протянул руку. – Иди ко мне. Маэл облизал губы. Эделин произнес это имя уже с десяток раз, и удушающая ревность захлестнула маркграфа – неужели он так же стонал принцу? Его принцу… Но разве Эделин хоть раз спал с Аланом? Он столько раз пытался оказаться в кольце красивых благородных рук, так часто он приглашал принца посетить его опочивальню, и оказаться, наконец-то наедине, но ни одного раза удача ему не улыбнулась. - Я ночую с другим, - бросил Маэл в манере подлунного наследника. Застегнув рубашку, он покинул собственные покои, явно не собираясь больше оставаться в месте, насквозь пропахшем пряным вином. Время шагнуло за полночь. Маркграф бродил мимо знакомой двери, мучительно размышляя, под каким предлогом ему попасть внутрь так, чтобы это не выглядело надуманным. Несколько стражников прошли мимо, совершая ночной патруль. Они остановились рядом и спросили, все ли в порядке. Не моргнув и глазом, Маэл солгал, что всего лишь вышел подышать после жаркой ночи. Нетерпеливое ожидание и страх неизвестности подстегивали его как кнутом. Еще никогда в своей жизни он так не волновался. Его белые ладони взмокли, как и спина, а сердце колотилось от волнения так часто, будто хотело разорваться. Наконец, собравшись с духом, приготовившийся увидеть любую непотребную сцену, поклявшийся себе стерпеть любой каприз любимого человека, молодой маркграф повернул ручку двери. Косая расширяющаяся полоса света скользнула по богатому ковру, затем скользнула выше, освещая человека, который верхней частью тела спал на кровати. Стоило полосе света скользнуть по его лицу, но не задеть даже веки, как Тай Ши открыл глаза. Дверь Алана раскрывалась бесшумно, неизвестно, что именно заставило его проснуться. Маэл закрыл дверь, чтобы не разбудить светом его высочество и незаметно втянул воздух носом. Ничего. И не пахло любовью, совсем не пахло. Да и монах не выглядел растрепанным или расцелованным. Только широкие рукава смялись в тех местах, где он для удобства сложил руки. А Алан спал одетым в длинную сорочку, не менее открытый, не имеющий и следа любви. Тай Ши расправил одеяние и сонно моргнул. - Господин? – тихо спросил. – Что-то случилось? Маэл растерялся лишь на мгновение, но быстро взял себя в руки, напустив привычный высокомерный вид. - Ничего, я просто забыл у Алана свою пудреницу. Захотел напудриться и вспомнил, что она здесь. По лицу монаха скользнула тень полнейшего недоверия. Он встал и оправил одеяние. - В третьем часу… ночи? – осторожно задал Тай Ши вопрос. Маэл отыскал пудреницу без труда. Как и свой шарф, и веер с заколкой и еще с полсотни безделушек, за которыми мог бы приходить каждую ночь. Забрав небольшое овальное зеркало, маркграф пальцем поманил монаха за собой в коридор. - Знай, что я могу являться в покои принца, когда захочу и неважно, оставил я там что-то или нет, - тихо, но не без угрозы сказал Маэл, едва за ним закрылась дверь. Тай Ши все понимал, но не удержался сонно опустить веки. – Я его первый фаворит, и не собираюсь уступать кому-либо свое положение. И тебе в том числе. Маэл не в первый раз говорил ему подобные слова. Но этой ночью все было иначе. Обычно самодовольный молодой маркграф теперь напоминал перетянутую струну. Он процедил сквозь зубы: - Отвечай мне, что между тобой и принцем? Что вы делаете в его покоях ночью? Тай Ши почувствовал невероятный прилив жалости. Жалости к этому человеку. Разве может быть покой в душе, если каждый встречный кажется соперником, вынуждая снова и снова пить уксус и нервничать до ощущения муравьиных укусов под кожей. Маэл говорил, что он первый фаворит и все же, как и все остальные, бегал за принцем, желая остаться подле него как можно дольше. Это было горькое и жалкое зрелище для монаха. Тай Ши покачал головой. - Между нами ничего нет. Я лишь сопровождающий Его Высочества. - У Алана нет сопровождающих. Каждый человек рядом с ним, в той или иной степени приходится ему любовником, даос. Это все знают, думаешь, я поверю, что ты невинный малыш, который даже не касался его губ? Тай Ши почему-то вспомнил о том, что он заслонился рукой, когда Алан в их первую встречу захотел его поцеловать. Если бы он этого не сделал, то все было иначе, и тогда его совесть не позволила бы оправдаться. Он бы сказал, что они целовались, и неважно уже, по доброй воле или нет. Монах вновь сонно моргнул. - Я сопровождаю принца в покои. Он переодевается и ложится спать. Только и всего. И я ложусь, где получится, - бесхитростно ответил юноша. Маэл сжал зубы так, что его точеные скулы обострились. - Алан не засыпает в одиночестве уже несколько лет. – Голос маркграфа напоминал утробное шипенье, он будто с трудом подбирал слова без брани. - Скажи мне сразу! Скажи, ну! Ты спишь с ним! Он стонет с тобой после того, как уйдет от меня! Тай Ши качнул головой. Вот этот абсурд вызвал у него легкий смешок. Его щеки порозовели от намерения сказать то, чего еще не приходилось говорить, и все же он переборол себя. - Я держу свою руку на его сердце, пою ему мантру. Его душа успокаивается, и он засыпает. Затем засыпаю и я, на полу, а вовсе не в его постели. Если господин найдет утешение в моем откровении, то не постесняюсь ему признаться, что я еще невинен. Я еще никогда не был ни с мужчиной, ни с женщиной. - Ты лжешь! Маэл вскинул руку резко, но Тай Ши отвернул плечо, не позволяя себя схватить. Маркграф, осклабившись, ударил рукой наотмашь, намереваясь оставить на белой щеке след своей пощечины, но Тай Ши и здесь уклонился, отвернув голову. Его нежной кожи коснулся лишь порыв воздуха от чужой ладони. Маэл сжал кулаки. Он не впервые позволил себе распускать руки, но впервые его удары не попали по цели. Ему еще не доводилось бить монаха, но он был уверен, что это будет не сложнее, чем ударить очередного простачка. В их первую серьезную стычку мирный, робкий Тай Ши внезапно проявил несвойственную ему ловкость. Он не нанес удара в ответ. Даос двинулся на несколько шагов так, чтобы до него невозможно было достать, затем медленно поднял ладонь у лица. - Я клянусь небесами и землей. Между мной и принцем ничего нет. Я монах из долины, и мне запрещена физическая близость. Как бы ни был соблазнителен принц, он теперь даже не флиртует со мной, относится как к другу. У маркграфа не может быть причин ревновать его ко мне. Я сам не желаю быть к нему ближе положенного. Маэл медленно опустил руку. Тай Ши клялся искренне, без злого умысла отвадить молодого человека прочь. Между ним и Аланом ничего не было и не могло быть. Их поля слишком разные, их жизненные пути пересеклись лишь единожды, и когда Тай Ши исполнит то, чего потребовал государь, они разойдутся, чтобы больше никогда не сойтись. Он вернется обратно в долину, и забудет навсегда все это непотребство, что ему довелось здесь увидеть. И принца забудет. Столь бездуховный человек совсем не был парой душе Тай Ши. А уж о теле и говорить нечего. Маэл ничего не сказал, но его побелевшие губы задрожали, а глаза стали влажными. Он походил на ребенка, который вот-вот расплачется. Но причина слез Маэла была не в боли, а в горькой душевной обиде. Он сделал для принца так много, он любил его так сильно, а помимо всего прочего получал в ответ безумную неуверенность, удушающую ревность и ничего не мог поделать с собой. Алан будто намеренно заставлял его ревновать. Это не могло не сводить с ума. - Ревность это плохое чувство, господин, - мирно сказал Тай Ши и опустил ладонь. – И до добра Вас не доведет. Любящий человек окрылен и свободен, Вы же запечатываете себя… - Что ты об этом знаешь, даос? – резко спросил Маэл. – Тебе еще не доводилось любить, так не суди об этом! Вообще никогда! - Я наблюдатель. И он Вас любит. По-своему, как умеет. Маэл отвернулся с судорожным вздохом, Тай Ши так же тактично отвел взгляд. Он уже встречал людей, которые плакали от злости…. Эти слезы всегда были горше всего. - Мне не спится одному. Пока я в этих покоях, не смей переступать порог, - глухо проговорил маркграф, будто бы и не пускал слез. Отодвинув Тай Ши рукой, он скрылся в темной опочивальне, где Алан мирно продолжал спать. Дверь с глухим звуком закрылась прямо перед лицом Тай Ши, и монах впервые в жизни почувствовал, как в груди взрастает кровавый и жгучий цветок. Злость пустила корни в его тело, и он сжал голову руками, всеми силами сдерживая себя от яростного желания вернуться в комнату и, запустив руки в пышные каштановые волосы маркграфа, ударить его красивое лицо об оконную раму. Под сильно зажмуренными глазами все вспыхивала сцена жестокого ответа. Вот дверь распахивается и ударяется о стенку – с такой силой он пнул ее. Вот он набрасывается на Маэла, словно дикое животное, вот каштановые пряди запутываются в его пальцах и он тянет и тянет, словно пытаясь стянуть скальп. А затем глухой звук удара, и последовавший за ним глухой стон боли скажет, что Тай Ши со всей силы приложил маркграфа лицом о широкий подоконник. И на белоснежную поверхность брызнет кровь из красивого разбитого рта, который Алан так обожает целовать…. Тай Ши сжал свою руку, и округлые ногти впились в тыльную сторону ладони. Внезапная боль отрезвила его, и он благоразумно отодвинулся от двери, все еще мучаясь странным, неестественным ему наваждением. Он еще никогда не желал так страстно на кого-то поднять руку. Он никогда бы не обидел даже бездомную кошку – самую страшную, грязную и больную кошку, а чтобы уж благородного господина, много выше него по статусу и положению… Сквозь дымку состояния между сном и явью, Алан чувствовал, как его обнимают сильные и крепкие надежные руки. Одна рука лежала у него под подушкой, другая лениво обнимала за грудь. Человек позади него, крепко прижимался грудью к спине, явно не желая, чтобы между ними было хоть какое-то расстояние. Алан, приоткрыв веки, оглядел комнату. Это без сомнения его покои. Вчера он ушел от Маэла, оказался в своей кровати, и пока Тай Ши сидел рядом с ним, говорил ему о том, как Маэл ухаживал за ним во время его болезни. Разве не этим кончился очередной насыщенный день. Разве он не закрыл глаза с покоем и умиротворением. Во время их откровенного разговора к ним кто-то заходил? Тай Ши уснул рядом, прямо на полу, положил голову на сложенные руки в изголовье его кровати. Он ни за что не позволил бы себе переползти на кровать, но еще и обнимать Алана как своего давнего любовника. И он ни за что не оставил бы его одного, и никому не позволил бы войти. Алан скользнул взглядом по руке, и вдохнул приятный, почти выветрившийся знакомый аромат дорогого банного мыла. Медленно принц повернулся к человеку за спиной, но не успел он улыбнуться спящему Маэлу, как раздался нервный дробный стук по двери, и Маэл сам открыл сияющие глаза, словно бы и не спал. Постучали трижды. Затем еще трижды, не прекращая, отчаянно будя спавших в комнате людей. Алан испытал смутные чувства. Он испытывал к Маэлу нежную привязанность и безоговорочное доверие, они провели столько ночей, переплетясь телами, подобно двум гибким извилистым драконам, которых и небо не смогло бы разделить. Его дыхание, поцелуи, теплота кожа и аромат тела всегда вызывали жгучее желание физической близости, ведь с ним он чувствовал себя любимым и защищенным. Но сейчас. Как сильно Алан не хотел оставаться с маркграфом на ночь, и даже не удивлялся себе, списывая все на зрелость, которая однажды наступает в жизни каждого мужчины. Он не хотел чувствовать его тепло в постели, не хотел видеть его первым, едва открыв глаза, и не желал вдыхать этот уже полюбившийся аромат. И сейчас с непонятным раздражением удивился тому, насколько его любовник может быть… навязчивым и упертым. Не понимающим слова «нет». Маэл молчал, глядя на принца, молчал и Алан, не находя в себе силы сказать Маэлу, что ему не было позволено этой ночью делить с принцем ложе. Но в мыслях каждого, невольно, замаячила уже знакомая фигура юноши в светлых серых одеяниях. Маэл облизал сухие тонкие губы, напоминающие лепестки подвядших розовых цветов, и с презрением процедил: - Проклятый монах. - А где Тай Ши? Маэл раздраженно приподнял брови. Так уж вышло, что эти две фразы прозвучали одновременно, и Алан, не понимая, почему чувствует себя этим утром неуютно в любимых объятьях, выскользнул из кровати в одной сорочке прямо босиком.